Осколки целого

Хоукинс дышал. Это было не то ровное, сонное дыхание мирного городка, каким он был когда-то, когда его ритм задавали школьные звонки, гул газонокосилок по субботам и пересуды у витрин различных магазинов. И не резкий, прерывистый хрип паники, который сотрясал его два месяца назад — тот животный, всепоглощающий ужас, когда земля рвалась под ногами, а небо, родное индианское небо, окрашивалось в чуждые, апокалипсические тона багрянца и сизого пепла. Не ужас от резких изменений родного города, который стал похож на жертву апокалипсиса за считаные минуты. Нет, теперь это было осторожное, неглубокое дыхание существа, очнувшегося после тяжелейшей операции. Дыхание, при котором каждое расширение грудной клетки отзывалось тупой, глубоко въевшейся болью в шрамах, которая распространялась по телу подобно яду. Оно было в сознании во время тяжелейшей операции, чувствуя каждый разрез так отчетливо, что каждый раз срывалось на дикий крик, но даже боль в связках не могла сравниться с причиняемой агонией. Именно с дыханием несчастного создания, которое уже нельзя назвать живым человеком, можно было сравнить дыхание Хоукинса в первый, уже прошедший месяц. Прошло около двух месяцев. Время, которое должно было лечить, не справлялось со своей функцией, и здесь оно лишь консервировало людские страхи. Оно стерло резкие, режущие грани ужаса — тот первоначальный шок, от которого немело сознание, но зато впитало сам ужас глубоко, как черная вода в губку, в самую ткань повседневности. Он превратился в фон. В привкус железа на языке по утрам, который не смывался зубной пастой. В легкую, но не проходящую тошноту на задворках сознания, похожую на морскую болезнь на твердой земле. Город жил, но делал это, в страхе оглядываясь через плечо, боясь увидеть очередной кошмар наяву, вздрагивая от теней. Город пребывал в состоянии «холодного выздоровления» — термине, который любили повторять в официальных сводках по местному радио. Это звучало обнадеживающе и стерильно. На деле же это означало жизнь в состоянии перманентной контузии. Центральные улицы, вроде Мейн-стрит, начинали потихоньку оживать. Магазины открыли свои двери, в витрине «RadioShack» зажглись неоновые огни, кафе «Benny’s Burgers» снова подавало свои жирные, безвкусные завтраки, а на потертой афише кинотеатра красовалось название какого-то забытого боевика. Всё с быстрой скоростью становилось нормальным, будто совсем недавно каждый житель города не спасался в спортивных залах и не собирал гуманитарную помощь. Это была странная, поддельная нормальность. Она напоминала улыбку человека, только что перенесшего инсульт — кривую, неловкую, не дотягивающую до глаз, сделанную не по велению сердца, а для понимания и контроля ситуации. Она была хрупкой, как тончайший лед, который вот-вот треснет и продолжится бесконечная паника. Следы ремонта, а скорее сокрытия улик бедствия, были не просто последствиями стихии. Это были боевые шрамы, выставляемые напоказ с горькой покорностью. Здесь — витрина семейного магазинчика «Carpenter’s Goods», заколоченная не аккуратной доской, а листом свежей, желтой фанеры. На ней чьей-то дрожащей детской рукой был нарисован наивный, кривоватый подсолнух, тщетно пытавшийся скрыть паутину трещин, расходившуюся из центра, как лучи от эпицентра взрыва. Этот рисунок, этот жалкий акт красоты и протеста против разрушения, созданный невинным ребенком, был самым печальным зрелищем во всем городе. Там — целый ряд домов на Хейвен-стрит, увенчанный новыми, лоснящимися на влажном воздухе крышами. Они пахли смолой и новизной, резко контрастируя с почерневшими от копоти стенами. Их уже считали нормой, будто забыли причину их смены. Эти крыши сменили те, что были сорваны и унесены не ураганом, а тем неестественным, свистящим ветром, что дул не с неба, а из-под земли, из зияющих разломов, неся с собой запах гниющей органики и озона. Повсюду — свежая краска. Грубые, поспешные мазки кистью, которые оставляли уже взрослые люди, верящие в возможность перекрыть этот ужас яркими цветами, пытавшиеся замазать копоть и глубокие, почти вертикальные царапины на штукатурке. Царапины, оставленные не падением веток, а чем-то иным. Чем-то цепким, острым и стремительным, что пронеслось по улицам в ту ночь, оставив на память свои автографы. Сам воздух Хоукинса изменился. Прежний запах — смесь сосновой хвои, нагретого асфальта и сладковатого дыма от мангалов — был вытеснен. Теперь он был сложным и неприятным: прелая осенняя листва, влажный бетон, едкая химическая пыль от бесконечных строительных работ и под всем этим — слабый, но упрямый шлейф гари, въевшийся в кирпич и в сознание. Казалось, этот запах пропитал город так, что уже и не вспомнить, как он пах раньше. Но главными, новыми достопримечательностями, магнитными полюсами всеобщего страха и любопытства, были Зоны. Места разломов на Стренджер-Таун и Криперс-хилл. Их не пытались скрыть или залатать, их огородили. Высокие, наспех сколоченные заборы из колючей проволоки, на которой, как венки на могиле, болтались трепещущие на ветру красно-белые пластиковые ленты. Таблички, отштампованные на армейском принтере, гласили: «ОПАСНОСТЬ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ПРИКАЗ №███». Многоточие из решеток вместо номера приказа говорило красноречивее любых слов: «Вы не должны знать. Вы не имеете права спрашивать». За этой каплей из проволоки и страха зияла сама рана. Выжженная, потрескавшаяся, мертвая земля, уходившая в глубокие, мрачные расселины. Края разломов были неестественно гладкими, словно земную кору разрезали гигантским раскаленным лезвием. Там не росла трава. Не лежали листья. Не было ни единого признака жизни — только холодный, влажный камень и плотная, липкая тень, которая ложилась в эти провалы, казалась гуще и чернее обычной, будто впитывая в себя весь свет. Проходя мимо, люди невольно ускоряли шаг и отводили глаза, ощущая на спине холодок не просто опасности, а осквернения. Это были врата. И врата, однажды открытые, могли открыться снова. Теперь окраина города считалась самым недоступным местом, которое тщательно охраняли военные и каждый день там велись некие работы. Совсем скоро закончат возведение высоких стен, и никто не сможет заглянуть за завесу тайны. Возле этих заборов, как стражники у входа в загробный мир, день и ночь стояли военные. Но это уже были не те многочисленные, нервные, агрессивные орды первых недель, в панике снующие по улицам и тыкающие стволами в лицо каждому прохожему. Нет, теперь это были скучающие, замерзшие, циничные патрули из двух-трех человек. Они прислонялись к своим джипам, курили, перебрасывались редкими, усталыми фразами. Их присутствие было не активной угрозой, а пассивным, давящим укором. Они смотрели на жителей Хоукинса пустыми, профессиональными взглядами, в которых не читалось ни сочувствия к пережитому горю, ни интереса к их жизни. Только подозрение, скука и глубокая, костная усталость от этой бессмысленной, вечной вахты у Края Света. Они были живым, дышащим напоминанием, вшитым в городской пейзаж: ваша хрупкая нормальность — условна. Она вам разрешена. На время. И та самая власть, что поставила этих солдат здесь, может в любой миг эту разрешенную нормальность отменить. Одним приказом по рации. Одним движением руки. И в этом новом, дышащем через боль Хоукинсе, под взглядами солдат и в тени заколоченных витрин, люди пытались заново научиться жить. Каждый их шаг, каждый смех, каждая ссора из-за мелочей — все это было тихим, отчаянным актом неповиновения. Актом веры в то, что завтра лед под ногами не треснет, небо не обрушится багрянцем, а из-за проволоки не потянется знакомый, сладковато-гнилостный запах. Они еще не восстановили город. Они лишь начали обживать его руины. И посреди этого пейзажа медленного, болезненного заживления свою деятельность вновь начала школа. Хоукинские средняя и старшая школы вновь открыли свои двери. Это было сделано с большими, метафорическими фанфарами, которые должны были сопровождать данную новость. По местному радио, в газете «Хоукинс Пост», в листовках, разложенных по почтовым ящикам — эту новость разносили везде. Власти назвали это «важным шагом к восстановлению нормального ритма жизни для наших детей» и «триумфом духа общества над невзгодами». На торжественной линейке перед обветшавшим фасадом (одно из крыльев все еще было закрыто строительной сеткой) выступал бледный, нервный мэр Клинт, который изо всех сил пытался держать себя в руках, а рядом стоял серьезный мужчина в штатском, которого все сразу окрестили «правительственным». Говорили о стойкости, о будущем, о том, что учеба — лучшее лекарство от страха. Неизвестно, понимал ли мэр собственные слова, вполне вероятно, что от страха перед ситуацией и вышестоящим правительством он мог и вовсе не слышать себя самого. Каждый присутствующий понимал, что слова мэра были необходимостью, но все понимали и то, как безнадежно звучит идея безопасности и иллюзии нормальной жизни в таких обстоятельствах. Для Уилла Байерса и ему подобных — для всех, кто знал настоящую цену этому «триумфу духа» — возвращение за парты было двойственным, мучительным благом. Многие претерпели кардинальные изменения в своей жизни и были совсем не готовы к продолжению обучения. Родители большей части детей боялись отправлять их в школу, так что первое время она практически пустовала. Школа давала рутину. Жесткую, неумолимую, скучную. Звонок в 8:30, шесть уроков, домашние задания по алгебре, где x и y были предсказуемы и не несли в себе угрозы. Запах дешевого чистящего средства «Лаванда», которым пытались перебить неприятные запахи сырости и старой штукатурки. Скрип мела по доске, монотонный, совсем изменившийся голос мистера Кларка на физике, даже неловкие шутки тренера на физре. Это была знакомая, хоть и когда-то ненавистная, траектория движения в жизни. Она захватывала тебя, заставляла двигаться по рельсам расписания, и на время — на час, на полчаса — могла заглушить постоянный, низкочастотный гул внутренней тревоги. Здесь можно было притвориться просто учеником. Не жертвой, не свидетелем, не беженцем в собственном городе. Сделать вид, что последние два месяца были обычным кошмаром, а не ужасом наяву, что на самом деле ничего не изменилось. К сожалению, переступая порог школы в конце учебного дня, тревожные мысли вновь просачивались в разумы учеников. Школа, эта спасительная машина, была одновременно и аквариумом. За стеклом ее стен социальное давление, любопытство и страх не рассеивались, а концентрировались, уплотнялись до состояния почти физической субстанции. Воздух в коридорах был густым от шепота. От взглядов. Место, которое должно было сплотить детей в столь трудном положении, лишь сильнее разжигало тревогу и ненависть. Социальная иерархия рухнула и перестроилась по новому, извращенному принципу — принципу близости к катастрофе. Сейчас на пьедестале стояли люди, бывшие максимально близко к разломам во время их появления. Некоторые из них потеряли родных или были ранены сами. К ним обычно проявляли больше всего заботы, ведь каждому школьнику хотелось узнать максимальное количество подробностей о произошедшем. В основном, дети, подходящие под данное определение, еще оставались дома, и их прихода в школу ждали очень многие. Дальше шли дети, приближенные и родственники ребят из первой группы. Они могли передавать различные слухи, им внемли и выносили их на пьедестал. Дальше — ребята, которых обошёл эпицентр событий, но они не оставались в стороне, а помогали людям в убежищах и больницах. Они уже не вызывали такого ажиотажа и сами являлись целевой аудиторией для речей ребят из высшего слоя нынешней школьной иерархии. Ниже всех осталась конкретная группа людей. Члены Адского Пламени. Эдди всё ещё многие считали законченным сатанистом, который призвал дьявола и погиб от его цепких рук. Детей, играющих в D&D, приписывали к настоящим преступникам, их часто прессовали в коридорах, устраивали охоту и избивали. Как можно понять, троим членам партии не повезло быть причастными к Адскому Пламени. Хотя кому как. Кто-то также гордо носил лимитированные футболки и говорил о непричастности, а кто-то быстро ретировался и для избежания неприятностей предпочитал лишний раз не вспоминать о своей причастности к клубу. Даже среди столь четких разделений вновь нашлось отдельное место для Байерсов, а конкретно для Уилла. Он вернулся в родную школу Хоукинса спустя всего полгода, и, естественно, многие сплетники успевали между свежими новостями вспомнить и главный объект обсуждений прошлых лет. Уилл не раз ловил обрывки фраз, встроенные в общий гул коридора: «…это тот самый Байерс,которого в четвертом классе… ну, ты помнишь…» «…слышала,его трижды похищали. Трижды! Сначала в лесу, потом в той больнице, а теперь… говорят, в Калифорнии с ним что-то было…» «…а теперь они живут у Уиллеров.У Майка. Потому что им негде больше, дом-то продали. Почему они не вернутся в Калифорнию? Там сейчас явно спокойней.» «…жутко.Им, наверное, сам бог велел помогать, но… представляешь, у себя дома? Пять лишних ртов? У Уиллеров-то и своих полно…» «…бедные.Но, знаешь… с ними как-то несправедливо всё. Говорят, где они — там и беда. Как проклятые». Последняя фраза ранила сильнее всего. «Как проклятые». Это не было просто злобным подростковым троллингом. В этом была та самая суеверная, первобытная логика, которая искала причину бедствий не в слепых силах вселенной, а в конкретных людях. В козлах отпущения. Уилл ловил себя на мысли, что начинает в это верить. Что он — черная метка. И его присутствие в доме Уиллеров, в этой школе, в самом Хоукинсе — это медленное отравление колодца. Он чувствовал себя не человеком, а экспонатом в жутком музее городских катастроф. Живым экспонатом. К нему нельзя было прикоснуться, но можно было разглядывать, обсуждать, строить теории. Этим занимались так же активно, как и в прошлые годы, только поводов за это время прибавилось. Слухи каждый раз становились более абсурдными, но иногда задевали каждую струнку души. Каждый день поход в школу был маленьким, ежедневным подвигом, требовавшим надевать невидимую, тяжелую броню отчуждения. Он учился смотреть сквозь людей, не встречаясь с ними взглядом. Учился держать лицо каменной маской, на которой не было ни страха, ни боли, только пустота. Он стал мастером по частичной невидимости. И именно в этом новом, хрупком и отравленном мире, дорога в школу рядом с Майком Уилером превратилась не просто в ежедневную необходимость, а в священный, тихий ритуал. В лекарство, ставшее столь необходимым. Это был их кокон. Промежуток между домом, который еще не стал до конца своим, и школой, которая стала откровенно чужой. Ровно в 8:10 Майк выходил из парадной двери, Уилл — из боковой, что вела в подвал. Они встречались у калитки, не говоря ни слова, просто кивая. И начинали путь. Их отношения медленно налаживались, но Байерс всё так же неохотно отвечал на попытки Майка сблизиться. Они ехали на велосипедах по улицам меняющегося Хоукинса. Мимо домов с заплатами на фасадах. Мимо военных на джипах. Мимо «зон», которые они обходили за три квартала, по молчаливому согласию. Ехали плечом к плечу, иногда так близко, что рули практически касались друг друга, создавая опасную ситуацию, но в контексте происходящего на это было совсем всё равно. Они почти не разговаривали. Не было нужды, а иногда и желания. В этой простой, повторяющейся, молчаливой близости не восстанавливалась старая, болтливая, истеричная дружба детства. Восстанавливалось нечто более важное и фундаментальное — ощущение безопасной точки опоры. Рядом с Майком Уилл мог на секунду сбросить броню. Мог позволить себе усталость в глазах, опущенные плечи, глубокий, нескрываемый вздох. Майк, в свою очередь, переставал быть гостеприимным хозяином. Он был просто Майком. Упрямым, немного неуклюжим, молчаливым парнем, который ехал рядом. И иногда, совсем редко, их молчание нарушалось. Не разговором, а действием, если они решали пойти пешком. Майк, не глядя, протягивал Уиллу одну из двух банок «Coca-Cola», купленных в автомате у бензоколонки. Уилл, порывшись в рюкзаке, молча передавал Майку забытую им дома домашку по английскому. Это были не слова, а пунктиры. Намеки на новый язык, который они начали учить — язык молчаливой заботы, понятный только им двоим. Язык, который говорил громче любого опровержения школьным сплетням: «Ты не один. Я здесь. Мы идем вместе». И пока они шагали или ехали по ранним осенним улицам, холодный воздух щипал щеки, а впереди маячили серые стены школы-аквариума, в этой тишине между ними росло нечто новое. Хрупкое, как первый лед, но уже настоящее. Уверенность, что какие бы взгляды и шепоты ни ждали их впереди, они встретят их рядом. И это, возможно, было единственным, что имело значение в этом опрокинувшемся мире. Сближение шло большими, но медленными шагами. К такой молчаливой близости подростки пришли не сразу, а лишь по прошествии еще месяца совместного проживания. Одна крыша над головой сближает так сильно, как бы ни хотел того Уилл Байерс. Он всё еще с трудом и внутренним отторжением принимал сближение, которое старался избегать, но не мог ничего поделать с тем маленьким ребенком внутри себя, который бесконечно радовался общению с лучшим другом.