Осколки целого

Тёплый, пряный пар от чая поднимался над кружками, растворяясь в прохладном воздухе хижины. Этот простой ритуал — расставленные на скрипучем столе чашки, банка с мёдом, общая тишина, нарушаемая лишь прихлёбыванием, — казался сейчас величайшей роскошью и самым крепким заслоном от внешнего мира. Уилл, прислонившись к косяку кухонной двери, наблюдал, как Оди аккуратно дует на поверхность своего чая. На её лице не было прежней застывшей маски отчуждения. Была усталость, глубокая, но чистая, как после долгого, честного плача. И лёгкость, не радостная, а именно лёгкость — будто с её плеч сняли невидимый, давивший годами груз. Майк, сидевший напротив, ловил его взгляд и чуть улыбался уголком губ — растерянно, но с огромным облегчением. В его глазах читалось: «Всё в порядке. Всё хорошо». Уилл отвечал кивком, чувствуя, как в его собственную грудь, сжатую весь день ледяным комом, наконец пробивается долгожданное тепло. Радость наполняла душу, но не яркая и взбалмошная, а спокойная, чистая радость за них, за своих друзей. За то, что два самых дорогих ему человека не сломались при сложном разговоре, а смогли найти в нем общее счастье. Сгустившиеся было тучи разошлись, уступая место перламутровому свету сквозь разрывы облаков, дождя не намечалось. Воздух, хоть и оставался холодным, приобрёл свежесть, а не сырую колкость. Время подходило к ночи, так долго подростки пробыли в хижине. Закончив легкую беседу за чаем, парни быстро попрощались с жильцами, Оди крепко обняла двух друзей и пожелала хорошей дороги. После дружеского жеста гости быстро направились к выходу и вышли за пределы домика. Когда силуэты велосипедов растворились за поворотом, растворившись в сизой дымке леса, в хижину вернулась не просто тишина. Вернулся её особый, густой воздух — пропахший смолой, старым деревом и пылью, но теперь ещё и едва уловимым, металлическим привкусом чего-то нового, неуловимого и тревожного. Воздух, в котором теперь жили они двое. Хоппер тяжело вздохнул — звук вышел из его груди хриплым, как скрип несмазанной двери. Он не спеша, с преувеличенной аккуратностью собрал со стола кружки. Его большие, покрытые шрамами и старой грязью пальцы неловко обхватывали фарфор, будто он боялся раздавить хрупкое доказательство только что случившегося мира, этой иллюзии нормального чаепития. Он отнёс их к раковине, засучил рукава клетчатой рубашки, включил воду — струя ударила по эмали с оглушительным грохотом в тишине. Он мыл посуду медленно, тщательно, выскребая чайный налёт с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела безопасность периметра. Каждое движение было ритуалом отсрочки. Пока руки заняты делом, не надо думать, не надо подбирать слова, не надо смотреть в глаза той маленькой, хрупкой катастрофе, что сидела у него за спиной, укутавшись в его старый халат, как в кокон. Но вода кончилась. Последняя кружка была вытерта насухо и поставлена на полку с глухим, окончательным стуком. Оттягивать было больше нечего. Он повернулся, опёршись спиной о край раковины, и взгляд его упал на Оди. Она сидела на диване, поджав ноги, и её фигура в огромном, мешковатом халате казалась особенно маленькой и беззащитной. Свет из окна, уже вечерний и призрачный, падал на её профиль, выхватывая острый подбородок, тёмные ресницы, короткие, беспорядочные волосы. Она просто смотрела в пространство перед собой, но в её позе не было прежней окаменевшей отчуждённости. Была какая-то новая, непривычная мягкость, лёгкость, почти уязвимость. И это радовало и пугало одновременно, ведь Хоппер совсем не мог понять, что произошло. Уилл кратко рассказал, что Майк должен был помериться с Оди после последних месяцев молчания. Можно было понять, что всё закончилось, как минимум неплохо, а иначе не стали бы они мило пить чай, но душа так и оставалась беспокойной. Его сердце, это старое, изношенное насосное устройство, сжалось знакомой, тупой болью. «Девочка. Моя девочка. Что он тебе сказал? Почему я видел дорожки от высохших слез на твоих щеках? Точно ли всё в порядке?». Гнев, немой и яростный, тут же поднялся из желудка, сжимая глотку. Он представлял себе Майка Уилера — этого долговязого, вечно озабоченного не тем мальчишку — и его пальцы сами собой сжались в кулаки. Он видел, как тот мог её ранить, отпустить какую-нибудь дурацкую, необдуманную фразу, увильнуть, струсить. Хоппер готов был в эту секунду выскочить из хижины, догнать их и ткнуть этого щуплого подростка носом в его же собственную глупость. Джим заставил себя выдохнуть. Сделал шаг, затем другой. Старый диван прогнулся и застонал под его весом, когда он грузно опустился рядом с Оди, сохраняя дистанцию в полметра — достаточно, чтобы не давить, но быть в пределах досягаемости. Он уставился в печку, куда смотрела и девочка, где догорающие поленья уже не горели, а тлели, оставляя горстки багрового пепла. В этом угасающем свете было проще. Не надо было видеть выражения её лица целиком. Он несколько минут просто сидел, слушая её тихое, ровное дыхание и собственный тяжёлый внутренний гул. Он собирал слова, как солдат перед штурмом проверяет патроны — неуклюжие, корявые, не приспособленные для тонких материй. «Как спросить? Как не сделать больнее? Раз она молчит, может не хочет об этом говорить?» Он был мастером задавать вопросы на допросах, рычать приказы, хрипло утешать после кошмаров. Но это… это была территория, на которую он всегда боялся ступать. Территория чувств, которые не имели отношения к выживанию, а касались чего-то хрупкого и важного внутри неё, чего он с таким трудом помогал отстраивать. Наконец, он начал — низко, отрывисто, очищая горло от комка беспомощности. — Ну что, малышка? — голос его прозвучал неожиданно тихо, ласково, но в нём слышалась стальная напряжённость готовности. Готовности услышать худшее и немедленно начать действовать. — Как… всё прошло? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом тления и надежды. Оди повернула к нему лицо. В её глазах не было слёз или грусти, только та же странная, новая ясность. — Хорошо, — просто сказала она. — Мы поговорили и всё решилось. Я… — она сделала паузу, подбирая точное слово, — я стала свободной. Хоппер моргнул. Его мозг, заточенный под опасности, прямые угрозы и действия, с трудом обрабатывал эту абстракцию. Свободной? От чего? От Майка? Его внутренний отцовский долг мгновенно насторожился, зарычал где-то глубоко внутри. Новая волна злости к пацану начала накатывать ближе к центру мозга. В этот же момент появилась и тоска непонимания, готовность к утишению. Его рука сама потянулась, чтобы обнять её за плечи, показать, что готов к любому раскладу и поддержит, что бы не произошло. — Эй, слушай, не надо… Всё будет в порядке. Он… он просто… — Нет, — произнесла Оди, и её голос прозвучал, как чистый, холодный горный ручей — ясный и не оставляющий места для сомнений. Это было спокойное, почти методичное объяснение. — Ты не так понял. Мы с Майком… мы больше не пара, не в том, романтическом, смысле этого слова. Эта глава закрыта. Мы теперь друзья, и, стали гораздо ближе, чем были. Хоппер замер с полуподнятой рукой, будто собирался поймать в воздухе улетающую бабочку смысла, но та превратилась в дым. Его брови медленно и неуклонно поползли вверх, бороздя лоб глубокими, изумлёнными морщинами. В голове, привыкшей к чётким «преступление-наказание», «опасность-безопасность», «чёрное-белое», пронеслась целая кавалерия противоречивых мыслей. «Расстались? Значит, тот долговязый мальчишка её бросил? Я ему кости пересчитаю… Но стоп, она говорит «стали ближе»? Это как? Она свободна? От него? От всех? И она не плачет. Она говорит это слово — хорошо. В каком мире расставание — это хорошо?» — Постой, погоди, — торопливо прохрипел он, опуская руку и проводя ладонью по щетине на лице, как бы проверяя реальность. —Ты говоришь, вы… всё, расстались. Это… это, по-твоему, хорошо? Ты в порядке? Оди посмотрела на него с лёгкой отстранённостью, тем же взглядом, которым когда-то изучала запутанные схемы в учебниках. Оди осознала, что он не понимал. Значит, нужно объясниться также, как перед Майком. — Да, Хопп, это хорошо. Это лучше, чем я могла бы представить. — она села на стул, выпрямив спину, её слова лились ровно, но немного тревожно из-за их важности. — Мы с Майком долгое время — участвовали в своеобразной плохой школьной пьесе, играли роли. Роль парня и девушки, влюблённой пары. Мы произносили нужные реплики, пытались испытывать нужные, ожидаемые эмоции в нужные моменты, но это удавалось нам также плохо, как и детям в школьном драматическом кружке в Леноре. Я искренне думала, что должна чувствовать что-то определённое — потому что так все делают, так пишут в книгах, так показывают в кино. Я заставляла себя, убеждала, что это и есть «любовь». А Майк… — она покачала головой, — Майк был в той же ловушке. Он боялся разрушить то, что, как нам казалось, мы построили. Боялся ранить меня, выглядеть дураком, признаться, что наш сценарий написан не нами. Оди сделала паузу, давая Хопперу впитать информацию и давая себе время на собрание мыслей в полноценную картину вновь. — Мы оба лгали, а потом… потом мы набрались смелости и разобрали эту стену по кирпичику. Сказали правду, самую простую и самую сложную: что между нами нет той романтической, любовной связи, которой мы пытались соответствовать, не сейчас. Что наше настоящее — это дружба, доверие и полное принятие друг друга без этой обязательной романтики. Она улыбнулась, и в улыбке этой была не юношеская восторженность, а глубокая, взрослая уверенность. — И когда стена рухнула, мы увидели друг друга по-настоящему. Без прикрас, без ожиданий. Оказалось, что так — честно, без притворства — намного легче дышится. Я больше не должна ломать себя, подгоняя под шаблон. Это и есть та самая свобода. Быть собой и позволить другому быть собой. Наши отношения не разрушились, а трансформировались и стали крепче, настоящие. Хоппер слушал, широко раскрыв глаза. Кавалерия в его голове теперь двигалась медленнее, путаясь в копытах. Он улавливал отдельные слова: «ложь», «свобода», «настоящее». Логически он, возможно, даже начинал что-то схватывать, но на уровне привычных ему эмоциональных шаблонов — боль расставания, гнев, обида, защита — всё это не укладывалось. Он видел перед собой не травмированную девочку, а уверенную в себе молодую девушку, которая говорила о чём-то очень сложном и важном так, будто это была аксиома. Он смотрел на эту хрупкую, невероятно сильную девушку, которая прошла через ад лабораторий и апокалипсисов и только что совершила, пожалуй, самый взрослый поступок в своей жизни — отказалась от удобной лжи ради тяжёлой правды. — Так значит… он тебя не… не обидел? — выдавил он наконец, всё ещё цепляясь за знакомую ему модель ситуации. — Нет, — твёрдо сказала Оди. — Это было совместное, осознанное решение. Никто никого не бросил, мы просто… сняли маски и нам обоим стало легче. Поверь мне. Хоппер тяжело вздохнул, его плечи опустились. Он кивнул, не столько из-за полного понимания, сколько из-за безоговорочного доверия к её тону, к этой новой, непоколебимой ясности в её глазах. Она не просила совета или утешения. Она констатировала факт. Самый удивительный факт, который ему приходилось слышать. — Ладно, — хрипло проговорил он. — Если ты говоришь, что всё хорошо… Значит, так и есть, но если этот мальчишка… — он начал было по привычке. — Хопп, — мягко, но непреклонно остановила его Оди, — всё хорошо. По-настоящему. — О, малышка, — выдохнул он, и голос его вдруг сел. Его большая, грубая рука наконец легла ей на плечо, не сжимая, а просто касаясь. — Я… я рад. Если тебе от этого легче. Правда рад. Просто… я думал, ты будешь расстроена. — Нет, — она покачала головой и даже слабо улыбнулась. — Наоборот, теперь всё стало гораздо проще. Хоппер молча кивнул, и кивок этот был тяжёлым, как камень. Его разум всё ещё барахтался в логическом тумане, цепляясь за обломки старых понятий, но сердце — огромное, израненное, закалённое в тысячах битв — уже приняло её слова безоговорочно. Потому что оно слышало не сложные термины «трансформации отношений», а кристальную чистоту правды в её голосе. Ту самую правду, которую он сам всю жизнь либо прятал на самое дно, либо выкрикивал с пьяной, невнятной яростью. Он потёр переносицу грубыми, мозолистыми пальцами, пытаясь сдавить нарастающее давление где-то глубоко в черепе. А потом почувствовал это — непривычное, смущающее тепло, подступающее к глазам. Не жгучее, как от дыма, а влажное и щемящее, как первый весенний воздух после долгой зимы. Он сгрёб его кулаком, резко, будто отмахиваясь от назойливой мухи, но оно вернулось — упрямое и тихое. — Чувства… — пробормотал он хрипло, уставившись в трещину на линолеуме, как будто ответ был спрятан в её причудливом изгибе. Голос его, обычно громовой, звучал приглушённо, сдавленно, словно пробивался сквозь толстый слой пепла. — С ними всегда… тяжко. Чёртовски тяжко говорить о них — словно язык каменный. Понимать их — как в тумане блуждать. Один сплошной ком в горле, который не то что высказать — понять-то нельзя, что он из себя представляет. Он замолчал, глотнув воздух, который вдруг показался ему густым и вязким. — У меня… — начал он и снова споткнулся. — У меня тоже никогда не получалось. Ни с моей бывшей женой... — её имя повисло в воздухе незримой, болезненной тенью. Он не видел её образ, а почувствовал — знакомое, глухое сжатие под рёбрами, старую, непроходящую боль, похороненную под слоями злости и виски. — Я любил её, до чёртиков, а сказал это, наверное, раза два за всю жизнь и то пьяным. Потом она ушла, и все эти невысказанные слова… они остались внутри. Как осколки... которые делали только больнее. Он махнул рукой, резким, рубящим движением, отсекая поток воспоминаний, который мог его захлестнуть. Говорить о том, что было «потом» — о своих провальных, тухлых попытках построить хоть что-то, о страхе новой боли, о стенах, которые он возводил выше головы, — у него не было ни сил, ни слов. Но потом он поднял на неё взгляд и в его усталых глазах сквозь привычную суровость пробилось что-то другое. Не просто отцовская любовь, а глубокое, почти благоговейное уважение. — Но я… — голос его надломился, и он прочистил горло. — Я так чертовски счастлив, Оди. Практически до слёз, видишь? — Он снова провёл рукой по глазам, уже не пытаясь скрыть влагу. — Счастлив, что ты… что у тебя получается. Что ты не побоялась разобрать эту свою стену и… — он сделал паузу, подбирая самые важные слова, — и что ты можешь мне такое говорить. Что доверяешь мне такому… такому тупому, закостенелому старику, который сам в своих чувствах, как в дремучем лесу, заблудился. Он протянул к ней руку, не для объятия, а просто положил свою огромную, шершавую ладонь поверх её тонкой руки на столе. Это был жест связи, моста, перекинутого через пропасть их разного опыта. — Ты сильная. Сильнее, чем я когда-либо был и я горжусь тобой. Понимаешь? Горжусь. Оди придвинулась к нему чуть ближе, позволив его руке полностью обнять её за плечи. В следующую секунду она резко повернулась к Хопперу и сама заключила его в самые крепкие объятия, на которые была способна. Чувства благодарности вырывались из души такими яркими искрами и жестами. Это было то, о чём Один только могла мечтать. Полное понимание и принятие собственных чувств. Спустя время объятие всё же пришлось прервать. Девушка до безумия устала от сегодняшнего вечера, всех этих разговоров и открытий. Уже хотелось спать, но нужно было обговорить ещё момент. — Это наш секрет, Майк пока не хочет рассказывать об этом никому. Он пока боится реакции. — тихо, но очень серьёзно сказала она, подняв на него глаза. — Никому нельзя говорить, особенно Джойс. Она начнёт волноваться и спрашивать. Хоппер фыркнул, и это фырканье перешло в короткий, хриплый смешок. Смех облегчения. — Договорились, солнышко. Могила. — Он поклялся и почувствовал, как внутри него что-то ликует — дико, нецивилизованно, по-звериному. Она свободна от него. Этот долговязый, вечно всё усложняющий мальчишка больше не имеет над ней той власти, того доступа к её сердцу, который так бесил и пугал Хоппера. Он не сможет сделать ей больно. Не сможет разбить ей сердце, потому что она уже не отдала его ему так, как боялся Хоппер. Это уже была не благородная радость, а было эгоистичное, отцовское торжество. Его девочка была в безопасности. Её эмоциональная крепость, которую он так яростно, хоть и неумело, пытался охранять, больше не была под угрозой вторжения этого конкретного «врага». И впервые за многие месяцы напряжение в его собственных плечах — то самое, что не отпускало ни на секунду, — чуть-чуть, едва заметно, ослабло.

***

Велосипеды, прислонённые к стене гаража, замолчали последним лязгом цепи и лёгким поскрипыванием резины о бетон. Тишина после дороги обрушилась густой, почти осязаемой пеленой. Дверь в дом закрылась за ними с глухим, окончательным щелчком, наглухо отрезав промозглый, пропахший осенней гнилью воздух. В прихожей повисла тишина, давящая и полная невысказанного. Дорога прошла в тишине. Или это только казалось? Для Уилла она была оглушительной. В ушах у него стоял непрерывный гул, собственный внутренний монолог, заглушавший шелест шин по асфальту и далёкий лай собак. Его мысли, будто разбуженные, испуганные и взбудораженные громадой только что произошедшего, носились по замкнутому кругу, словно обезумевшие летучие мыши в тесной пещере черепа. Они натыкались на одни и те же острые углы вопросов, с визгом отскакивали и летели снова. Что он сказал? Как именно? Что теперь? Он жадно ловил каждый жест Майка в пути, каждый поворот головы, пытаясь прочесть в его профиле историю совсем недавно произошедшего разговора. Он ждал этого возвращения как приговора и как освобождения одновременно. Вернувшись в дом, Майк стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу на полированном полу прихожей, будто пол под ним был зыбучим песком. Он сбросил куртку на вешалку, но это движение не принесло облегчения. Воздух между ними был густым от всего несказанного за дорогу. Майку так хотелось выложить все карты на стол, но он понимал, что вечерняя дорога — не лучшее место для душевных разговоров. Он провёл рукой по затылку, взъерошивая и без того растрёпанные ветром волосы, и откашлялся. — Слушай, — начал он, и голос его, обычно такой уверенный или саркастичный, прозвучал непривычно хрипло. Он посмотрел на Уилла прямо и даже уверенно, начиная свою мысль — сегодня был трудный день, для меня так точно. Вечер я бы хотел провести спокойно. Он замолчал, закусив губу, подбирая слова, которые, казалось, разбегались у него в голове, как испуганные мыши. Майк отвел взгляд от глаз друга, будто искал поддержки в обстановке. Былая уверенность в один миг рассыпалась. — Если ты, конечно, не против — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала редкая, почти детская неуверенность. — Может, просто… побудем вдвоём этим вечером? Как было раньше, просто в комнате. Ничего особенного, просто поговорим, я… — он наконец поднял глаза, и в их тёмной глубине мелькнуло что-то хрупкое и вопрошающее, уверенность в собственных словах вновь начала возвращаться — я расскажу, как всё прошло, а после поболтаем на отвлечённые темы. Ты сегодня вновь был отстранённый, как понимаю, ты переживал за меня, но это действительно того не стоило. Давай вместо молчания мы будем говорить, сегодня я понял, как это важно. Это было не просто предложение. Это была метафорическая протянутая, чуть дрожащая рука. Приглашение не просто в комнату, а обратно — в то пространство их старой дружбы, где не нужно было взвешивать каждое слово, где молчание было комфортным, а не гнетущим. Его предложение отзывалось в собственной голове словами: «Скажи да. Мне нужно, чтобы ты был рядом, нужен отдых от сегодняшнего дня». Сердце Уилла ёкнуло — короткий, болезненный спазм, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, на которую было нанизано всё его прошлое. Оно замерло на мучительную секунду, зависнув в пустоте между призрачной надеждой, которую он уже сам приказал себе похоронить, и леденящим страхом сделать что-нибудь не так и всё разрушить. Он колебался. Физически ощущал, как в горле снова поднимается старый, знакомый до тошноты комок — комок неловкости, стыда и тысячу раз прожитого молчания. Этот комок всегда заставлял его отводить глаза, прятать руки в карманы, бормотать что-то невнятное и отступать в тень. Он был его защитой и его тюрьмой. Но сегодня было не до него. Сегодняшний день, оглушительный и освобождающий, словно смыл ржавчину с его воли. Он принял решение в ту самую секунду, когда увидел их спокойные лица после разговора. Если он хочет быть просто другом — настоящим, честным, тем, на кого можно положиться, — то начинать надо сейчас. Не завтра, не когда-нибудь, когда перестанет болеть, а прямо сейчас. Даже если где-то глубоко внутри, в потаённом уголке души, всё ещё ноет тупая, странная грусть по тому, чего не было и уже никогда не будет. Эта грусть, наверное, теперь его часть. С ней можно жить. А вот с трусостью и самообманом — нет. Он посмотрел на них — на Оди с её новой, тихой уверенностью, на Майка, который старался казаться невозмутимым, но в глазах у которого читалось облегчение. Их счастье. Их мир. Вот что было важно. Этот хрупкий, только что родившийся мир, где всё было ясно и честно. Он, Уилл, был его частью, не центром, не причиной, а частью, и он должен был эту часть защитить своим пониманием, своим принятием. Даже если для этого придётся переступить через собственное сжавшееся от боли «я». Он сделал глубокий вдох, словно ныряя в холодную воду, и выдохнул вместе с остатками сомнений. — Да, — выдохнул он, и слово вышло тихим, но абсолютно твёрдым. Он кивнул, сначала осторожно, а потом увереннее, встречаясь взглядом с Майком и улыбаясь, новой улыбкой, которой раньше не было места — Конечно. В этом коротком слове было всё: «Я понимаю», «Я принимаю», «Я здесь». И обещание самому себе — больше не прятаться. Комната Майка. Для Уилла это было не просто помещение с четырьмя стенами, а это был архив его собственной жизни, запечатлённой в деталях. Каждый сантиметр здесь был заряжен смыслом. Воздух был коктейлем запахов: сладковатая пыль с корешков зачитанных до дыр фантастических романов на полках, едва уловимый, горьковатый дух старого одеколона, которым Майк когда-то в порыве взрослости пытался пользоваться, и вездесущий запах старого дома — древесины, прогретой солнцем, и прохлады, прячущейся в углах, но главное — здесь пахло воспоминаниями. Они витали в луче света с пляшущими пылинками у окна, застыли в трещинке на потолке, которую они в десять лет воображали порталом в иное измерение, притаились в тенях под кроватью, где когда-то хранился секретный арсенал против невидимых врагов. Здесь, на этом потёртом ковре, они разворачивали карты миров, которые были реальнее школьных уроков. Здесь, под этим самым абажуром, впервые нарисовали эмблему Партии. Здесь Уилл чувствовал себя не просто принятым, а нужным. Понятым. Здесь он был не тихим Баерсом, а волшебником Уиллом Примудрым. Это пространство было его убежищем, его крепостью в те годы, когда весь остальной мир казался слишком громким, слишком недружелюбным. По-настоящему безопасно ему было только в двух местах: в подвале этого же дома, где он сейчас ночевал и вот здесь, в этой комнате, пропитанной историей их дружбы. Сейчас они расположились на кровати, прислонившись спиной к прохладной стене, от плеча до плеча. Физическая близость, которая ещё вчера заставляла кровь стучать в висках тревогой и смутным желанием, сейчас была иной. Она не жгла, а грела. Не пугала, а успокаивала. Она была простой, как факт. Они были здесь. Вместе. После всего. Это было естественно и, казалось, так необходимо. Как два солдата в окопе после боя, нуждающиеся в подтверждении, что товарищ жив, что связь не разорвана. Майк начал рассказ, и сразу, с первых сбивчивых слов, стало ясно — говорить ему тяжело, не потому, что не хочет, а потому, что копается в свежей, ещё сырой почве собственных эмоций. Он не смотрел на Уилла, его взгляд был прикован к противоположной стене, к постеру с «Бегущим по лезвию», но глаза были невидящими, смотрели куда-то внутрь себя. Его пальцы, длинные и нервные, безостановочно теребили бахрому на краю старого, посиневшего от стирок одеяла — то скручивая её в тугой жгут, то распуская. В его позе, в этом избегающем взгляде, в суетливых движениях рук читалось смущение, остаточная боль и огромное усилие быть честным. Он пробирался через дебри своих чувств, и каждый шаг давался ему с трудом. Уилл сидел рядом, дыша этим знакомым воздухом, и слушал, чувствуя, как ностальгия по простому прошлому смешивается с острой, щемящей нежностью к сложному настоящему. Майк сидел, сгорбившись, постоянно переводил взгляд и остановил его на своих руках, лежащих на коленях. Казалось, он не рассказывал, а вытаскивал из себя слова, тяжёлые и неудобные, как булыжники. — Мы расстались — Он выдохнул это одним быстрым, сдавленным выдохом, будто боялся, что если замедлится, то не сможет закончить. — Но мы друзья. Остаёмся друзьями. Это… так будет правильнее. Он умолк, и тишина в комнате стала оглушительно звонкой. Для Уилла в этой тишине рухнул хрупкий мир, который он только что с таким трудом построил внутри себя. Всё перевернулось с оглушительным внутренним скрежетом. Снова. Чёртов ком болезненных непониманий и обвинений вновь подступал к горлу. «Только я всё принял, только смирился, насильно настроил себя на одну-единственную, казалось бы, незыблемую частоту — их совместное счастье — и вот она, эта реальность, уже разлетается на куски. Стоило признать их союз единственно возможным и правильным исходом — как они сами его разрывают». Знакомое, едкое чувство вины немедленно поднялось из глубины, шипя: «Это я. Это из-за моих мыслей, моих скрытых желаний. Я сглазил. Я разрушил.» Но он с силой, почти физически, оттолкнул эту мысль. Нет. Он вспомнил своё сегодняшнее решение у хижины. Это не его история. Сейчас нужно разобраться, что к чему и думать, как устроить счастье друзей, если они вдруг поссорились. — Почему? — спросил Уилл, и голос его был естественно обеспокоенным. — Что именно случилось? Майк пожал плечами, уже изучая узор на своём одеяле. Его пальцы беспокойно перебирали ткань. —Всё было… неправильно с самого начала, — проговорил он тихо, и в его голосе появилась не привычная растерянность, а какая-то горькая, взрослая ясность. — Мы оба это… вроде как понимали, но делали вид, что не замечали. Притворялись перед собой в первую очередь. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые давались нелегко. — Я думал, что это должно быть так, как у всех. Что я должен чувствовать как и все парни, но суть моих чувств к ней всё время была иной, а она… она старалась чувствовать то, что, как ей казалось, должна. Мы играли в какую-то… в чужую игру, по чужим безумно глупым правилам и от этого стало тяжело. Невыносимо тяжело. Ей было плохо, и мне… — он качнул головой, — мне тоже было не по себе. Не так, как должно было бы. Не так, как… как в кино или в книжках. Он наконец поднял глаза, и в них не было обвинения или боли. Была усталая, грустная откровенность. Взгляд полный принятия и понимания ситуации, без доли грусти или сожаления. —Это никогда не была… настоящая любовь, не такая. Просто мы оба слишком долго боялись в этом признаться друг другу, да и самим себе, а теперь… теперь мы перестали бояться. Между нами точно есть и остается та особая связь, но её никак не назвать романтической. Оказалось, что быть честными — это и есть быть ближе. Просто как друзья, без всего этого… лишнего, без этой лжи. Ведь, друзья не лгут? Последними словами Майк поставил точку в своем небольшом монологе. Ими же он оставил крупную дыру в сердце Уилла. Эта фраза значила так много для Оди, она постоянно её повторяла, как мантру. Это было доказательством искренности Майка и серьёзности их разговора. — Как это могли быть не настоящие чувства? Ты уверен, что правильно её понял? Ты же и сам знаешь, как тяжело Оди могут даваться объяснения, тем более чувства... — Уилл начал сам волноваться и нервно тараторил. «Конечно Майк волновался,как без этого, он расстался с девушкой, которую до безумия любил и так сильно боялся разочаровать» — Я уверен. Оди... она сама начала говорить об этом, а с каждым её словом я осознавал, что понимаю. Я и сам хотел подвести наш диалог к этой теме, ведь сам давно понимал, что происходит что-то неправильное, но Оди меня опередила. — уже спокойнее продолжал Майк. Он сосредоточился на объяснении трудной ситуации и стал меньше дёргаться — Мы же были совсем мелкими, когда это началось и не знали о чувствах ничего, да мы и сейчас знаем не много. Я хочу сказать, что был привязан к ней, после всего случившегося и не знал, как это назвать. Все вокруг сами дали название моей симпатии. В Неваде я уже говорил, что она будто супермен, который остановился около самого простого человека и был абсолютно прав. Мне нравилась и до сих пор нравится её сила, я считаю Оди беспредельно крутой, но это не любовь. Я постоянно думал, что сломаю её, если признаюсь в том, что стану её криптонитом, что не чувствую к ней такого восхищения, как раньше, больше не могу путать это ощущение с любовью. Я боялся. Майк остановился на этой фразе на время. Лёгкие подёргивания сменились на активные жесты, а сейчас, вместе со словами, и вовсе остановились. Уиллер смотрел в глаза друга, ища там поддержку и понимания. Он их там нашёл. Уилл был в шоке от слов лучшего друга. Он убедился, что тот по уши влюблён и будет ставить это чувство всегда в приоритет. Самым ярким тому примером стало лето, когда состоялось страшнейшее сражение на «Старкорте». Парень не мог поверить своим ушам, а главное не мог понять, что тогда происходило в то время. Почему столько всего ему пришлось тогда пережить. Несмотря на смятение в душе, взглядом Уиллу удалось выражать полное понимание. Он старался максимально поддержать друга при столь сложном разговоре. — Но восхищение же было? Как ты понял, что это не любовь, почему нет? — Уилл всё же задал уточняющий вопрос. —Думаю, я окончательно это осознал, когда вы уезжали. В тот день Оди поцеловала меня на прощание и сказала, что тоже меня любит. В этот момент я будто совсем перестал чувствовать. Мне было стыдно за себя, но уже тогда я понимал, что Оди изменилась и мои чувства тоже. Она стала такой яркой, самостоятельной, совсем иной. Я стал восхищаться ей ещё больше, но уже сомневался в иных чувствах. Я начал понимать, что она до этого действительно нуждалась во мне, как в человеке, который поможет и вытащит из беды, но не после. Кажется, Макс была права, что до того времени Оди была отражением меня и Хоппера. Носила, что мы давали, говорила, что мы говорили, пыталась чувствовать, что мы ей навязывали, но Хоппер ей, как отец, он считай её воспитывал после лаборатории, а я... Я лишь неосознанно пытался сделать её удобной под себя. Когда супермен обрёл внутренние силы, свою идентичность, то действительно перестал нуждаться во мне.... и не подумай, я считаю что это хорошо! Это просто замечательно! — Майк резко оживился, улыбка тронула его лицо.— Сейчас действительно рад, что она смогла. Даже тогда она от меня не отвернулась, но наши отношения доставляли ей больше боли, чем радости. Я был её опорой и поддержкой, и нагло этим пользовался. Я будто пытался доказать свою нормальность. За всей этой завесой я даже и не думал о чувствах, даже о своих, что уж говорить об Оди. Могу только сказать, что действительно искренне ей дорожу и не хочу её потерять, но ни как не люблю. Когда ты восхищаешься человеком, которого действительно любишь – это прекрасно, но ни когда «любовь» строится только на восхищении и нужде, потребности. Каждый должен быть самостоятельным, а не искать в партнёре бесконечную потребность. В отношения надо вступать, когда ты станешь для начала понимать себя, а следом и своего партнёра, когда вы будете самостоятельными по отдельности, а вместе будете дополнять друг друга, а не растворяться. Поток мысли Майка наконец остановился. Ему с трудом давались некоторые мысли, но он говорил быстро и чётко, не давая им ускользнуть. Возможно из-за этого могла пострадать целостность его повествования, но Уиллер приложил максимум усилий, чтобы открыться лучшему другу. Нервные движения были вызваны именно этим, сложностью признания собственных ошибок и публичному открытию. Уилл, как зачарованный, сидел рядом с Майком и внимал каждому слову. За этот монолог Байерс успел возненавидеть самого себя за множество вещей: что обижался на друга в такие трудные моменты; что постоянно подталкивал его обратно к тому, что приносило боль; что в попытке сделать, как лучше, вновь облажался. Поток негативных мыслей к самому себе были настойчивыми, но не смогли полностью отвлечь его внимания от рассказа. Даже так, Уилл начал понимать всю проблему, которую ему описывал лучший друг. — Спасибо тебе, — сказал глухо Уиллер. — За всё. Если бы не ты… не твои слова тогда, в Неваде, в фургоне… я бы, наверное, вообще всё запорол или сказал бы ещё какую-нибудь дичь. Ты… ты всегда помогаешь найти нужные слова. Даже когда я сам не знаю, что хочу сказать. — Чёрт возьми... Я бы никогда не мог подумать, что за фасадом ваших отношений скрывалось столько боли. — С искренним сожалением начал Байерс — Извини меня, что не замечал и делал своими словами только хуже. Я был уверен, что единственное счастье для вас – совместное будущее. Если бы не мои слова, то вы бы давно разобрались в своих отношениях и не страдали бы ещё дольше. — Стоп, стоп, не думай даже винить себя. Ты вообще меня слушал? — Майк активно замахал головой в отрицательном жесте — Нет, Уилл. Всё, что ты делал – ты делал правильно. Ты всегда помогал, а вся эта путаница… это моя проблема, но никак не твоя. Я не мог в силу возраста понимать, что творю, а когда начал осознавать, то было поздно и страшно. Главное, что сейчас всё решилось.— после последовала искренняя улыбка — Ты же всегда был лучом света для меня. Каждые твои слова придавали мне уверенности в действиях, думаю, что без тебя я бы ещё долго не решался на этот разговор. И тогда Майк сделал нечто простое и от этого ошеломляющее. Он положил свою руку на колено Уилла, поверх джинсовой ткани, и мягко, но уверенно сжал. Жест был дружеским, тёплым, полным безмолвной поддержки и признательности. Я здесь, я рядом и я рад, что ты здесь. Уилл замер. Шок от новой информации ещё висел в воздухе, но этот жест, это тёплое давление на колене, пронзило его насквозь. Он не нашёл слов, чтобы прокомментировать это, но в мыслях чётко отпечаталось: Это приятно. Что важнее, чувство вины, грызущее его изнутри всего минуту назад, отступило, растаяло под этим простым касанием. Здесь, в этой комнате, рядом с этим человеком, он не был виноват. Он был просто Уиллом, лучшим другом, дающим надежду и поддержку. Уилл переваривал услышанное. Первый шок, странная, почти предательская вспышка надежды где-то в самой глубине — всё это постепенно улеглось, оставив после себя более спокойное, но не менее сложное чувство. Он смотрел на профиль Майка, освещённый синевой наступающих сумерек за окном. — А что теперь будет? — повторил он свой вопрос уже более тихо, как будто боялся спугнуть эту новую, хрупкую атмосферу между ними. — Как вы будете… ну, общаться? И… остальным? Лукасу, Дастину… Нэнси? Им говорить будешь? Майк медленно покачал головой, не отрывая взгляда от темнеющего за окном мира, где уже зажигались первые жёлтые точки фонарей. Его лицо в полутьме казалось сосредоточенным и немного отстранённым. — Не знаю, — честно признался он, голос звучал устало. — Общаться будет явно проще. Раньше присутствовало некое ожидание тех или иных действий, сейчас этого не будет. Не будет натянутой маски чувств, а только искренность— Он помолчал, и его пальцы снова беспокойно задвигались, теребя край подушки. — А говорить… — он тяжело вздохнул, — говорить не хочется, вообще. Это такая… личная тема, очень тяжёлая, чтобы объяснить, придётся копать глубоко, рассказывать про чувства, про эту всю кашу в голове… А я… я не готов, не сейчас. Может, когда-нибудь. Не всем же нужно знать каждую деталь. Он повернул голову, и его взгляд, тёплый и усталый, вновь скользнул по Уиллу. — Пусть знают те, кому это действительно важно, кто мне важен, кто поймёт. Остальным… как-нибудь потом. Сами догадаются, наверное, или не догадаются, это уже так уж и важно. Он не стал перечислять имена. Не сказал: «Ты, моя семья, может, Хоппер…» Но это «самые важные» повисло в воздухе между ними, прозрачное и абсолютно понятное. Это было доверие высшей пробы. Это было признание: Ты — внутри круга. Ты — один из тех, перед кем не нужно строить стен, кому можно показать эту некрасивую, запутанную изнанку. Это безмолвное включение в число избранных согрело Уилла изнутри, как глоток чего-то крепкого и сладкого. По его щекам, к его собственному ужасу и восторгу, разлился жаркий, предательский румянец. Он был бесконечно благодарен сгущающимся сумеркам, которые скрывали это немое признание его собственного тела. Тишина, опустившаяся между ними, была не прежней, неловкой и натянутой. Она была мирной, глубокой, как вода в лесном озере после заката. Она была наполнена пониманием, которое не нуждалось в громких словах, клятвах или объяснениях. Это было просто присутствие. Двух людей, которые, пройдя через лабиринт лжи и непонимания, наконец-то нашли в темноте друг друга — не как влюблённых или соперников, а как союзников. Как друзей. Как дом. Эта комната, этот вечер, этот разговор — всё это приобрело новый, глубокий смысл. Здесь стало ещё безопаснее, ещё роднее. Тишина между ними теперь была мирной, наполненной пониманием, которое не нуждалось в громких словах.