Осколки целого

Осень в Хоукинсе, наступившая быстро и неожиданно, больше не пахла грибами и прелыми листьями, как раньше. Она пахла гарью, смешанной со свежей краской, и бетонной пылью. Город заштопывал свои раны тусклыми заплатками из бетонно-меттал, эта неестественная серость бросалась в глаза. Даже деревья у школы, опаленные прошлым летом, стояли голыми и хрупкими, как скелеты, показывая всем свою смерть ещё до вступления нового времени года в полную силу. В доме Уиллеров утро начиналось в сизом, предрассветном сумраке, когда мир за окном ещё цеплялся за последние обрывки сна, но внутри уже пробуждался особый, женский ритм — тихий, целеустремлённый, полный суеты и безошибочной энергией. Карен и Джойс, две женщины, чьи миры сплелись воедино из-за беды и необходимости, теперь действовали в утренние часы как единый, хорошо отлаженный механизм. Их неожиданный союз, немыслимый год назад, скреплялся теперь не только общей тревогой, но и молчаливым пониманием за каждодневной работой. Знакомство женщин медленно перерастает из приятельских взаимоотношений мам, чьи дети крепко дружат, во что-то более серьёзное и крепкое, в дружбу взрослых женщин, которые много лет находились рядом, но будто не видели друг друга. На кухне зашипел бекон, отдавая жиром в раскалённое масло, и завыл чайник, возвещая начало дня, но истинный танец разворачивался в гостиной, превращённой в походный штаб. Воздух здесь был густ и подвижен: тяжёлый, сладковатый пар от утюга смешивался с горьковатым ароматом свежего кофе и едва уловимым запахом горячего льна рубашек. Мальчики — Майк и Уилл — проснулись под этот привычный уже гул суеты. Их отношение к этому предутреннему ритуалу было спокойным, почти отстраненным. Они знали, что до битвы за ванную очередь дойдёт не скоро, а натиск материнской заботы нужно было просто переждать, сегодня ведь очередной первый день в учебном году, а мамы на взводе каждый раз, как в первый. В подвале царил полумрак, когда туда ворвалась Джойс, словно ураган, заряженный тревогой и списком напутствий. В одной руке — расчёска, в другой — чистая рубашка, на лице — выражение предельной сосредоточенности. — Уилл, солнышко, не забудь ничего, положил учебник? И смотри, ногу не напрягай, передашь справку учителю физкультуры, я положила тебе в рюкзак вторую порцию обезболивающего, на всякий случай, и не сутулься за партой, и постарайся не… Её слова лились сплошным потоком, пока она поправляла ему прическу, пыталась пригладить и без того аккуратные волосы, которые совсем недавно были подстриженны немного по новому. Уилл, сидя на краю кровати, терпеливо слушал, но в его глазах читалось мягкое утомление. Когда она потянулась, чтобы снова поправить несуществующую складку на его рукаве, он аккуратно, но твердо взял её суетящиеся руки в свои. — Мам, — сказал он тихо, но так, что она сразу замолчала. — Всё в порядке. Я всё помню. Я уже не маленький и сам прекрасно понимаю, что нужно будет сделать, не первый раз в школу иду. Его голос не был резким, в нём звучала тёплая, чуть усталая уверенность. Он видел, как в её глазах мелькнула тень обиды и беспомощности, и смягчился. Выдержав небольшую паузу, он встал и, превозмогая легкую скованность в ноге, обнял её. «Спасибо, что заботишься, но я справлюсь. Обещаю». Джойс на мгновение замерла в его объятиях, затем обняла в ответ, крепко и быстро, сглотнув комок в горле. Она отступила на шаг, кивнула, и её энергия, лишённая прежней цели, переключилась на его рюкзак. — Ладно, ладно… просто проверю, всё ли ты взял…— пробормотала она. Майк же пропустил эту волну мимо целиком. Пока его собственная мама, Карен, была полностью поглощена сбором Холли — помогая ей застегнуть непослушные пуговицы на том самом нарядном платье и пытаясь заплести капризные локоны, — Майк, зевая во весь рот, брел на кухню. Его мозг, казалось, всё ещё спал, игнорируя и собственные мятые рукава, и озабоченные взгляды взрослых, мелькавшие вокруг. Единственное, что занимало его мысли в этот предрассветный час, был ясный и простой образ завтрака. Всё остальное могло и подождать. Взяв на себя накрытие на стол, они работали молча и слаженно: Уилл, всё ещё двигаясь немного скованно из-за ноющей до сих пор ноги, даже после недель полного спокойствия, без напряжения было не приятно, осторожно расставлял тарелки и кружки, аккуратно раскладывая ложки и ножи. Майк, сонно ковыряя в банке с джемом, таскал из холодильника масло, молоко и пачку сыра. Их движения были отточены за месяцы совместной жизни. Но истинная битва разгорелась, когда на стол встала корзина со свежим хлебом и целая армия потенциальных начинок. Майк, окончательно проснувшись, с видом алхимика, готовящего эликсир, устроил настоящую лабораторию на своей тарелке. — Слушай, я тут думал, — заявил он, намазывая кусок хлеба арахисовым маслом. — Классика — это скучно. Нужен контраст. Сладкое, солёное… хрустящее! — Майк, нет, — простонал Уилл, видя, как друг тянется к солёным огурцам. — Ты и так в прошлый раз чуть не сочетал тунец с клубничным вареньем. Это был… травматический опыт. Да и я всё не могу понять, откуда это желание и тяга к эксперементам с едой? — То был пробный шаг, а сегодня — гениальная комбинация! Арахисовое масло, тонкий слой вишнёвого джема, сверху — хрустящий бекон! — Это звучит как рецепт пищевого отравления, — фыркнул Уилл, спокойно сооружая себе привычный бутерброд с сыром и ветчиной. — И не трогай весь бекон, он на всех. — Ты просто боишься кулинарного прогресса! — парировал Майк, уже водружая задуманное чудовище на хлеб. — Это будет шедевр. Я назову его… «Победитель завтрака». — Назови «Довод для твоего желудка сдаться», — пробормотал Уилл, но в его глазах мелькнула смешинка. — Не заикайся пока не попробуешь, это, как пицца с ананасами. Я думал, что полное извращение, но принудительная практика показала, что нужно просто дать шанс. Спор был прерван появлением Нэнси, уже одетой и собранной. Она критически оглядела кухню и своих младших. — Ладно, разборки гастрономических извращенцев приостановите. Через двадцать минут выезжаем. Уилл, как нога? — Почти не беспокоит, — ответил он, стараясь встать без видимой осторожности, хотя лёгкая тень дискомфорта мелькнула на его лице. Трещина в кости, полученная в той самой вылазке, заживала, но медленно. Последние недели он старался не нагружать ногу, передвигаясь с помощью старых, потертых костылей, которые теперь стояли в углу прихожей как немое напоминание. Сейчас он мог обходиться без них, но небольшая, едва заметная хромота и быстрая усталость оставались. — Никаких «почти», — твёрдо сказала Нэнси, доедая свой тост. — Сегодня все едем на машине. Майк, убери это… творение. Майк, наконец откусив от своего «шедевра» и насладившись получившимся шедевром, покорно кивнул. Завтрак завершился в спешке. Джойс, ловя Уилла на выходе, всё же не удержалась и поправила ему воротник в сотый раз за это утро, её пальцы на секунду ласково коснулись его щеки. — Так-то лучше. Осторожнее сегодня, хорошо? — её голос был тихим, полным непроизнесённой тревоги. — Обещаю, мам. Всё будет хорошо, — тихо ответил он, наклоняясь, чтобы позволить ей этот жест. Ему было неловко, но он понимал — это её способ заштопать невидимые шрамы, её «заплатка» из заботы. — И не забудьте Холли! — донёсся с кухни голос Карен, перекрывая шум воды. — Холли! Спускайся скорее, а то поедем без тебя!— крикнул Майк, уже подхватывая свой рюкзак и Уиллов тоже. Через мгновение по лестнице с топотом сбежала младшая Уиллер в том самом светлом платье, купленном «на вырост» ещё прошлой весной. Нэнси, держав ключи от семейного универсала в руке, выстроила всех у двери. «Погрузка», как она это называла, прошла быстро: Майкна переднем пассажирском сиденье, Уилл и сияющая Холли — сзади. Машина тронулась, увозя их от суматошного, но живого дома в сторону школы. Уилл смотрел в окно на проплывающие улицы, где следы ремонта казались менее заметными под осенним солнцем. В салоне пахло кофе из кружки Нэнси, вишнёвым джемом с того злополучного бутерброда Майка и тихой, хрупкой надеждой на обычный, спокойный день. Нэнси подъехала к начальной школе первой, где осеннее утро было раскрашено в яркие, чистые цвета. Солнце, еще не набравшее силу, золотило пару единственных, не опавших полностью, рыжих кленов на школьном дворе. Воздух звенел от звонких голосов и смеха, а вокруг кипела жизнь, казалось, не тронутая тенью прошлых лет — малыши в разноцветных курточках, мамы с термосами, учительницы с добрыми, бодрыми улыбками. Холли, вся сияя в своем нарядном платье, уже ёрзала на заднем сиденье, не сводя восторженных глаз с подружек, машущих ей у входа. — Всем пока! Увидимся! — выпалила она, едва машина остановилась у тротуара и прежде чем кто-то успел отозваться, повернулась и крепко, по-детски несдержанно, обхватила Уилла за шею, прижавшись щекой к его плечу. Это было неожиданно, тепло и немного неловко — Уилл замер на секунду, ощутив запах детского шампуня и свежего крахмала от её платья. Потом его лицо смягчилось, и он осторожно, почти невесомо, обнял её в ответ, похлопав по спине. — Пока, Холли. Удачи тебе. — Ну всё, я взрослая! — торжественно объявила девочка, выскальзывая из машины и гордо подбоченясь. Она сделала несколько шагов, потом обернулась, чтобы помахать рукой, и побежала к друзьям, её светлое платье мелькало среди более ярких курток. — Определённо повзрослела, — тихо, с лёгкой грустью в голосе, сказала Нэнси, наблюдая за ней в зеркало заднего вида. Майк, сидевший на переднем пассажирском сиденье, лишь хмыкнул, его мысли уже были там, за следующим поворотом, у дверей старшей школы и её столовой, где сегодня, возможно, будут вафли. Машина плавно тронулась с места, оставляя позади этот островок беззаботного шума. Контраст был почти физическим. Старшая школа возвышалась массивным, немного мрачным зданием из коричневого кирпича. Несколько окон на верхнем этаже были до сих пор забиты фанерой — немые шрамы. Здесь не смеялись громко. Подростки стояли кучками, прислонившись к стенам или велопарковке из ржавых труб. Их разговоры были тише, взгляды — быстрее, осторожнее. В воздухе витало не показное безразличие, а усталая настороженность, будто каждый прислушивался не только к словам соседа, но и к тишине внутри себя. Нэнси притормозила у тротуара, шины мягко зашуршали по влажному от ночной росы асфальту. Майк выпорхнул из машины первым, его движения были резкими, полными нетерпения. Он тут же обошёл капот, его кроссовки шлепали по луже, и рывком открыл дверь Уиллу. Тот взялся за раму двери и осторожно перенес вес на больную ногу, ставя её на асфальт. Резкая, знакомая стрела боли пронзила конечеость. Он замер на секунду, дыша ровно и глубоко, как научился за эти недели, пока острота не отступила, оставив после себя лишь глубокую, ноющую тяжесть. — Всё нормально? — тихо спросил Майк, его брови сошлись. — Да, вполне — кивнул Уилл, выпрямляясь во весь рост, хотя плечо всё ещё непроизвольно оставалось чуть приподнятым от напряжения. — Спасибо. Майк в ответ просто хлопнул его по плечу — жест короткий, но твёрдый, полный молчаливого понимания. Он захлопнул дверь. — Береги себя, — прокричала им в открытое окно Нэнси, её лицо было серьёзным. — Увидимся после уроков. Она отдала им короткий прощальный жест рукой, и её машина плавно влилась в редкий утренний поток, увозя с собой частичку домашнего тепла. Парни остались на тротуаре, и мир вокруг сразу стал громче — скрип тормозов другого автобуса, отрывистый смех где-то сбоку, далёкий крик учителя физкультуры со стадиона и почти сразу же, привычным, наметанным взглядом, Уилл отыскал их в этой пестрой картине. У главного входа, под выцветшей вывеской, прислонившись к грубому кирпичу, стояли Лукас и Дастин. Лукас стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов, в серое осеннее небо. Он казался островом спокойствия, почти отстранённости. Рядом с ним Дастин, напротив, находился в постоянном движении. Он что-то оживлённо, с горящими глазами, рассказывал , и даже с этого расстояния было видно, как он тычет пальцем в раскрытый учебник, который держал Лукас. Майк, заметив друзей, беззвучно выдохнул, и по его лицу пробежала тень облегчения. Битва с утренними сборами была выиграна, и теперь их ждало привычное, пусть и непростое, время. — Пошли, — сказал он просто, делая шаг вперёх. И почти неосознанно, не глядя, он тут же сбавил широкий, энергичный шаг, подстраиваясь под более медленный, осторожный ритм Уилла. Они двинулись сквозь редкие группы учеников, навстречу утру, которое было уже не просто утром, а ещё одним днём их новой, странной и хрупкой реальности. Сбор у главного входа перед началом занятий был больше похож на построение усталой армии, чем на торжественную линейку. Директор Коллинз, человек с лицом, словно вырезанным из влажного картона, стоял на импровизированной трибуне из сложенных ящиков, пытаясь перекричать гул нескольких сотен голосов. — И хотя прошлый учебный год был омрачён… э-э… беспрецедентными событиями, — его голос, усиленный хриплым динамиком, нёсся над притихшими рядами, — мы должны смотреть вперёд! Хоукинс силён! Хоукинс восстанавливается! А вы — наше будущее! Так что давайте отбросим тени прошлого и устремимся к новым академическим свершениям! Его слова, выученные, вероятно, из какой-то брошюры по кризисному менеджменту, повисли в холодном воздухе, не найдя отклика. В ответ раздались лишь сдержанные покашливания, шарканье ног и пара циничных хихиканий с задних рядов. — Слышал? «Беспрецедентные события», — проворчал кто-то рядом с Уиллом. — У моего дома до сих пор воронка с арматурой торчит. Очень беспрецедентно. — Устремимся, говоришь? — парировал другой голос. — Я бы устремился поскорее в столовую, пока эти «тени прошлого» все булочки не сожрали. Дастин, стоявший рядом с Майком и Уиллом, фыркнул, но в его глазах не было привычного озорного огонька, который жил ещёдесяток минут назад. Был лишь холодный, острый блеск. — Церемония возвращения в логово подростковой тоски и просвещения началась, господа. Чувствуете? Запах отчаяния, дешёвой туалетной воды и несделанного домашнего задания по алгебре. Классический букет. Уилл невольно улыбнулся уголком губ. Это был голос Дастина, его интонации, но в нём звучала новая, металлическая нота. Школьный день и вправду тек, как густой, прогорклый сироп. Учителя, бледные и напряжённые, вели уроки, с маниакальным упорством обходя любые намёки на «недавние трагические события». Мистер Клейн на литературе, говоря о «тьме в душе человека» у По, нервно поправлял галстук и спешил перейти к разбору метафор. Учительница истории, рассказывая о катастрофах, замирала, глядя в окно на затянутую шрамами-ремонтами улицу, и тут же перескакивала к следующему абзацу. Эта натянутая, искусственная нормальность давила сильнее, чем откровенные разговоры. Она была лживой, и все это чувствовали. На последнем уроке, истории, они сидели все вместе — Уилл, Майк, Лукас и Дастин. Учительница монотонно бубнила о промышленной революции, а за окном медленно сползала к горизонту блеклая осенняя муть. Дастин сидел, отчаянно дёргая ногой, его пальцы барабанили по обложке тетради нервной, прерывистой дробью. Он весь излучал такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг него вибрировал. Когда наконец прозвенел звонок, они медленно поплелись к своим шкафчикам в оживлённом, гудящем коридоре. Дастин, казалось, на секунду сбросил камень с души — здесь, в их тесном кругу, он мог быть собой. Он оживился, начав с жаром рассказывать про новый модуль для радиостанции, который подсмотрел у Стива. — И если подключить его через усилитель, который мы нашли в том ящике, то дальность приёма может увеличиться в разы, представляете? Мы сможем ловить даже… Он не закончил. Тень упала на них. Рядом, прислонившись плечом к соседнему шкафчику, стоял Трой. Он вырос, стал крупнее, но в его глазах светилось всё то же тупое, самодовольное высокомерие. Рядом топтался его неизменный прихвостень. — Ну что, клуб убийц в сборе? — Трой громко, на весь коридор, начал разговор, его голос был сладок от яда. — Смотрю, традиции чтите, особенно ты, Хендерсон. Футболку не сменил. Наследство Мансона носишь? Воздух вокруг Дастина будто сгустился и наэлектризовался. Он медленно обернулся. Вся недавняя оживлённость с него слетела, как маска. Лицо стало плоским, каменным. — Убирайся, Трой, — сквозь зубы произнёс Майк, вставая между Дастином и задирой. — Не сегодня. — А что, Уилер, испугался за своего психа? — Трой фальшиво надулся. — Я просто вспоминаю, как весело было, когда мы с ребятами твоего друга-сатаниста за шкирку в туалет таскали. Он тогда так смешно хрипел. А этот, — он кивнул на Уилла, и толкнул того в плечо — в углу трясся, как осиновый лист. Хорошие были деньки, никто ещё не лез в чужие дела, не играл в демонов прямо в школе и не устраивал конец света. Дастин сделал резкий шаг вперёд, его кулаки сжались до побеления костяшек. Глаза горели чистой, беспримесной ненавистью. — Назови его имя хоть раз, — голос Дастина был тихим, сиплым, будто перетёртым битым стеклом. — Произнеси имя Эдди хотя бы раз без своей тупой, дешёвой издёвки. Троя на секунду отбросило назад этой немой яростью. Но он быстро оправился, чувствуя себя в безопасности в окружении зевак. — Ой, прости, «Эдди», — он сделал пару фальшивых кавычек в воздухе. — Ваш погибший герой-уёбок-наркоман, который чуть город в ад не отправил. Красиво наверно помер, да? Дастин не мог это терпеть и уже резко дернулся, чтобы показать ублюдку его место. Лукас резко схватил того за грудки куртки, буквально виснув на нём, чтобы удержать на месте. — Дастин, не надо... Майк, встал с другой стороны, положив тяжёлую руку Дастину на плечо. — Всё, Трой, отвали. Ты достал уже нас за всю жизнь в средней школе, думал, что повзрослел у тебя появится и мозг, но видимо ошибся, раз тебе всё ещё доставляет удовольствие издеваться над людьми. Трой, видя, что его одного против четырёх, пусть даже двое из них держат третьего, усмехнулся, пожимая плечами. — Уиллер, ты что-то пугаешь в своей бестолковой жизни, но сегодня прощаю, в честь первого дня. Только смотри, Хендерсон, как бы эта футболка тебя в тот же конец не довела. Проклятая она, поди. Он с насмешливым видом развернулся и ушёл, растворяясь в толпе. Напряжение спало, оставив после себя горький, металлический привкус. Дастин вырвался из рук друга, его грудь вздымалась. Он молча, с силой хлопнул дверцей своего шкафчика, так, что звонкий металлический лязг прокатился по коридору. — Всё. Я на радио. — Он нацепил рюкзак на одно плечо, не глядя на них. — Дас, подожди… — начал Майк, пытаясь поймать его взгляд. — Не обращай внимания. Он просто… — Он просто что? — Дастин резко обернулся, и в его глазах стояла такая боль, что Майк отступил. — Эдди не стал бы терпеть! Он бы не стал просто стоять и слушать эту хрень! Он бы… он бы нашёл слова или нашёл кулаки, но не стал бы делать вид, что ничего не происходит! Он защищал нас! А мы… мы просто отводим глаза! Уилл, молча наблюдавший всю сцену, сделал осторожный шаг вперёд. Его голос был тихим, но твёрдым, пробивающимся сквозь гул Дастинового гнева. — Я не знал Эдди. Не так, как вы, но даже я знаю, что хороший человек — это не тот, кто ищет драки. Уверен он не стал бы драться из-за пустых слов какого-то Троя. Он сражался с настоящим злом. Дастин смотрел на него, и гнев в его глазах стал медленно таять, замещаясь бессильной, всепоглощающей скорбью. Он сглотнул, опустив голову. Лукас вздохнул, нарушая тягостную паузу. — Знаете что? Давайте свалим отсюда, прямо сейчас и поедемк Макс. Там… там поспокойнее. Майк кивнул, с облегчением хватаясь за это предложение, как за соломинку. — Да. Идём. Дастин ещё секунду постоял, потом резко дёрнул плечом, поправляя ремень рюкзака. — Ладно. — Он больше ничего не добавил. Просто развернулся и пошёл к выходу, но уже не бежал в одиночку, а ждал, пока они поравняются с ним. Они вышли из школы вместе, спаянные этой новой, старой болью, и направились к больнице — месту, где тишина была хоть и леденящей, но честной. После столкновения с Троем воздух между ними был густым и колким, как после грозы. Они молча вышли через главные двери школы на парковку, где осенний ветер гонял по асфальту жёлтые листья и обёртки от завтраков. Дастин шёл впереди, сгорбившись, его кулаки до сих пор были сжаты в карманах куртки. Над головой нависало низкое, свинцовое небо, обещавшее дождь. И тут, среди потрёпанных семейных седанов и потёртых пикапов, они увидели знакомый универсал. Нэнси сидела за рулём, опустив стекло. Увидев их, особенно мрачное лицо Дастина и общую подавленную напряжённость, её собранное выражение смягчилось на долю секунды. — Подвезти? — просто спросила она, не задавая лишних вопросов. Её взгляд скользнул по Уиллу, проверяя, всё ли в порядке с ногой после долгого дня. Майк, поймав её взгляд, первым подошёл к машине. Он облокотился на дверцу, и его голос, когда он заговорил, звучал тише обычного, устало. — Нэнс, а можем заехать к Макс? По дороге. Он не стал добавлять «пожалуйста» или объяснять, почему это сейчас так важно. Он просто смотрел на сестру, и в его глазах читалась та же просьба, что и в детстве, когда ему было нужно укрытие. Нэнси не стала медлить ни секунды. Она лишь кивнула, быстрым движением повернув ключ в замке зажигания. — Садитесь. Всех отвезу потом по домам. В её голосе не было ни тени неудовольствия или спешки, только та же деловая, сестринская собранность, с которой она когда-то организовывала их поиски в лесу. Машина стала капсулой, отрезавшей их от внешнего мира. Дастин молча устроился на заднем сиденье, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Уилл сел рядом с ним, а Майк — на переднее пассажирское. Лукас, который шёл чуть позади, молча открыл дверь и втиснулся на задний диван рядом с другими. Машина тронулась, и какое-то время в салоне царила тишина, нарушаемая только шумом двигателя и шуршанием шин по асфальту. Агрессия и гнев, кипевшие у школы, постепенно оседали, превращаясь в тяжёлую, глухую усталость. Нэнси не пыталась разговаривать, давая им пространство. Она просто вела машину, и этого было достаточно. И вот эта поездка привела их сюда, к порогу, где пахло не осенью, а вечностью. Больница встречала их стерильной, невыносимой тишиной, которая, казалось, впитывала в себя все звуки, все эмоции, оставшиеся снаружи. Воздух в длинном, вылизанном до блеска коридоре был густым от запаха антисептика, отбеливателя и подноготной, сладковатой нотки болезни — запаха плоти, отчаянно борющейся или медленно сдающейся. Тишину нарушал лишь монотонный, нервирующий писк кардиомониторов, доносящийся из приоткрытых дверей, и далёкие, эхом отдающиеся шаги медсестры по линолеуму, такие размеренные, что по ним можно было сверять часы. Макс лежала в палате, залитой холодным, безжалостным светом неоновых ламп. Она казалась не просто спящей, а уменьшившейся, съёжившейся, словно её жизненная сила, её дерзкий, неуёмный дух медленно испарялся, оставляя после себя лишь эту хрупкую, бледную форму, завёрнутую в стандартное больничное одеяло. Её рыжие волосы, некогда такие яркие, огненные и непослушные, были теперь аккуратно расчесаны и лежали безжизненно на белой подушке, больше похожие на дорогой, но чужой парик, надетый на восковую куклу. Лукас, не теряя ни секунды, придвинул стул, скрип его ножек прозвучал как выстрел в тишине. Привычным, почти автоматическим движением он взял её холодную, неподвижную руку в свои тёплые, живые ладони, как будто пытаясь передать хоть каплю тепла через эту хрупкую связь. Остальные — Майк, Уилл и всё ещё взволнованный Дастин — встали вокруг, образуя неуклюжий, скорбный круг. Они чувствовали себя посторонними на этом интимном, бесконечно грустном дежурстве, незваными гостями в разговоре одного человека с бездной. — Эй, Макс, — начал Дастин, насильно вгоняя в голос бодрость, которая звенела фальшивой медной монетой в этой гробовой тишине. — Ты не поверишь, какого монстра я вчера вывел в новой кампании. Трёхголовый, с кислотной кровью… Ты бы оценила. Гарантирую. Он говорил, сыпал деталями, его слова пытались заполнить пустоту вокруг и в самом себе. Лукас тихо что-то добавлял, будто переводил её на их общий, полушутливый язык, продолжая диалог за неё: «Она бы сказала, что ты снова перебарщиваешь со статистикой, Хендерсон, и что трёх голов — это уже пошлость». Майк, стараясь помочь, вставлял реплики, рассказывая о каком-то нелепом школьном происшествии с учителем химии. Уилл молчал. Он не смотрел на лица друзей, не следил за их усилиями. Его взгляд был прикован к Макс, к её неподвижным, полупрозрачным векам и он видел не её, а себя — лежащим в похожей, пахнущей лекарствами палате после спасения из Изнанки или, что было страшнее, в том самом тёмном, липком пространстве, откуда его собственный голос не мог выбраться наруху, где он был лишь пассивным наблюдателем за собственным угасанием. Он мысленно, со всей силой, на которую был способен, сжимая кулаки за спиной, посылал ей ту же тихую, упрямую волну надежды. Тот самый невидимый крючок, за который, как он иррационально верил, когда-то зацепились и его, вытаскивая обратно к свету, к голосам друзей, к теплу. Они пробыли недолго, минут десять. Их присутствие, их старательно-неестественные разговоры с коматозной подругой, становились невыносимыми, почти кощунственными. Прощаясь, Уилл последним вышел в коридор. Он обернулся, чтобы взглянуть в проём двери в последний раз. Лукас уже не слышал их ухода. Он сдвинулся ещё ближе, его лоб почти касался её холодной руки. Его плечи, широкие и сильные от баскетбола, теперь слегка, почти неуловимо вздрагивали в такт его собственному прерывистому, сдавленному дыханию. Из маленького динамика на тумбе, тихо, на едва слышной громкости, текла знакомая, гипнотическая мелодия Кейт Буш. «Running Up That Hill». И Лукас что-то шептал. Слов нельзя было разобрать, но в самом их ритме, в поломанной, захлёбывающейся интонации, была вся вселенская боль, бесконечная, не знающая выхода нежность и та тяжёлая, едкая вина, которую он носил в себе, как второе сердце, и которую не мог снять никто — ни друзья, ни время, даже сама Макс, если бы вдруг, чудесным образом, открыла глаза. Он разговаривал с пустотой, и эта пустота была самым важным, самым желанным и самым страшным собеседником в его жизни.

***

Дни текли, медленные и тягучие, сшиваясь в одну сплошную, сероватую неделю, которые текли одна за другой. Воздух стал по-настоящему осенним — колючим, прозрачным и пахнущим гниющими листьями. В тот день, когда они возвращались домой, небо было низким, как потолок в подвале. Облака, грязновато-серые и тяжелые, зацепились за острые шпили церкви и антенны на крышах, окрашивая весь Хоукинс в выцветший, свинцовый цвет. Даже воздух казался гуще, труднее для вдоха. Они ехали молча, и тишина Уилла была иного качества, чем обычно. Это была не спокойная, а плотная, наэлектризованная тишина, из которой то и дело вырывался резкий вздох или негромкое щелканье языком. Он смотрел не по сторонам, а прямо перед собой, на мокрый асфальт, и его пальцы то и дело бессознательно сжимали и разжимали руль велосипеда. Майк, ехавший чуть впереди, уже минут пять ловил это напряжение боковым зрением. Наконец он сбавил скорость, позволив Уиллу поравняться, и спросил, не глядя на него — Что случилось? Ты сам не свой. — Ничего особенного, — пробормотал Уилл, и его голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал. — Просто старый добрый мистер Клейн. Литература. Майк фыркнул. Мистер Клейн был живой карикатурой на консервативного учителя: галстук-бабочка, усы щеточкой и непоколебимая уверенность, что мир делится на «правильное» понимание классики и ересь. Он славился своей нелюбовью ко всему «не такому» , а в их классе «не такое» было почти у каждого. Майк сам сильно недолюбливпл этого учителя, так что был максимально рад, когда сегодня вместо урока его попросили помочь снять украшения с козырька над крыльцом, которые весели с первого дня учебы уже практически месяц. Это получилось случайно, просто нескольким девушкам из школьного совета нужна была помощь, а Майк с Уиллом проходили мимо. Уиллера подозвали, как более высокого и сказали, что могут отпрасить с урока. Уилл вроде и хотел бы тоже помочь, но девушки наотрез отказались, сказав, что нужен кто-то повыше, а все парни из совета уши тренероваться перед первым баскетбольным матчем. Подростка, конечно, немного задело это, разница в росте была не такая уж и большая, но решил что ничего страшного не случится есои Майк прогуляет один урок. Его же пришлось уговаривать, ведь не хотел оставлять друга одного, но Уилл его убедил. Знал бы Уиллер, что на уроке что-то произойдет, то точно бы не оставался помогать. — Опять про «Моби Дика»? Он же в прошлый раз чуть не инфаркт хватил, когда Чарли сравнил кита с бюрократией. — Нет, на этот раз мы начали обсуждать «Над пропастью во ржи». Майк нахмурился. Он тоже читал эту книгу к уроку и уже мог примерно представить, что этот учитель мог сказать. — И что? Он опять невпопад что-то ляпнул? Уилл глубоко вздохнул, и этот вздох превратился в клубящееся облачко пара. — Он сказал, что книга — опасная. Что она побуждает к необдуманным поступкам, поощряет подростковый максимализм и глупость, что Холден Колфилд — просто избалованный нытик, который не ценит, что имеет. Уилл замолчал, собираясь с мыслями. Его голос, когда он заговорил снова, стал тише, но в нем появилась сталь. — А я… я сказал, что не согласен. Что книга как раз о другом, она о том, как больно терять детство, когда ты к этому не готов и, как потом, когда ты его лишился, ты видишь эту пропасть везде — в пошлости, во лжи взрослых, в фальши. И герой да действительно, он ведет себя отвратительно. Он тратит деньги, по возможности покупает выпивку, пытается снять девушку на ночь, ищет приключений… но это же и есть его пропасть! Он в нее падает! А он все равно, сквозь все это, пытается… хочет ловить детей, чтобы они не сорвались, также, как он и многие другие. Это не про поощрение глупости. Это про крик о помощи, который все принимают за дерзость. Майк слушал, не перебивая. Он видел, как горит взгляд Уилла, как тот жестикулирует одной рукой, забыв про руль. — И что Клейн? — Он посмотрел на меня так, будто я принес в класс гранату, — Уилл сжал руль, его костяшки побелели, а лицо обяло ещё более печальный вид — Сказал, что я, видимо, слишком глубоко вжился в образ местного страдальца и теперь проецирую свои «травмы» на литературу, что мое мнение — яркий пример того, почему «проблемных» подростков не стоит пускать к сложной классике без присмотра. Что я просто ищу в книге оправдание собственной… неадекватности. Он выпалил это последнее слово с такой горькой горечью, что Майк почувствовал, как у него внутри все сжалось от ярости. — Он что, совсем!?— Майк едва сдержал поток нецензурных слов, которые первыми пришли в голову. — Он не первый и не последний, — устало перебил Уилл, и вся печаль вдруг ушла из его голоса, сменившись глухой усталостью. — Просто… надоело, Майк. Каждая такая мелочь. Я уже научился не реагировать на тупые шутки в коридорах, их и правда стало меньше. Но вот это… эти тихие, ядовитые уколы от тех, кто вроде бы должен быть умнее… Они как тонкие иголки. Не смертельно. Но они всегда там. И их много. Майк резко затормозил, поставив ногу на асфальт. Уилл, проехав пару метров, остановился тоже и обернулся. — Он чертов, бездушный засранец — начал ругаться и активно жестикулировать Майк, слова учителя, которые он только что узнал выбесели так, чтотон не смог молчать — Как он вобще может подобное говорить? Этот козел вобще не понимает, что работает с детьми, которые могут воспринимать его слова по разному, да и кто ему дол право так высказываться о других? Это он проблемный, и его нельзя подпускать не только к литературе, но и любям в социум. Ни одно его замечание по поводу понимания текста не является обоснованным, но переход на личности это что-то совсем новое, гараздо хуже. Да и твоя точка зрения его тоже волновать не должна. У тебя в голове был не выдуманный персонаж, а настоящая, прожитая боль. Ты увидел в книге то, что он, со всеми своими дипломами, увидеть не способен. Твое мнение имеет право на существование не потому, что оно «правильное» по Клейну, а просто потому, что оно твое. Ты не должен стыдится или получать тонну грязи в свой адресс из-за простого понимания текса из-за того, как именно ты его увидел. Уилл смотрел на него, и в его глазах медленно таяла ледяная корка обиды. Он кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности, которые комом встали в горле. — А тебе… а тебе книга понравилась? — осторожно спросил Майк, начиная снова медленно катить велосипед, вновь едя с другом на равне. Дом уже был рядом, оставалось проехать всего улицу. — Да, хоть читать было местами тяжело. Слишком… откровенно и неуютно было. Мне не нравятся многие сцены с девушками, слижком уж... просто слишком. Но эта мысль, что детство — оно одно. И если его у тебя украли, ты начинаешь видеть, как его могут украсть у других и хочешь этому помешать, даже если сам кажешься всем сумасшедшим. И еще… ему была противна ложь. Вся эта взрослая, липкая, удобная ложь. И я его прерасно понимаю, все вокруг действительно постоянно лгут и это уже никак не исправить. Наверно этотперестает раздражать, когда у самого появляется та правда, которую нужно скрывать. Дома, сбросив куртки и наскоро перекусив, они устроились в комнате Майка. Не на кровати, а прямо на полу, как всегда любили, застеленном потертым, но теплым пледом. Вокруг них выросла крепость из книг: сам роман Сэлинджера, учебник литературы, несколько потрепанных сборников критики, которые Майк вытащил с верхней полки. Воздух пахло какао, которое они согрели на кухонной плитке, и старыми страницами. — Я, честно, не успел дочитать весь роман — признался Майк, листая книгу. — осталось пару глав, но даже так я понял, что Холден не просто ненавидел фальшь. Он искал в этом мире хоть каплю чего-то настоящего, что-тотакое, чего он был лишен уже много лет. И все эти его попытки общения с девушками, с проституткой, с Джейн, с Салли… это попытки найти искренность. Даже если он сам не до конца это понимал. — Любовь, — тихо сказал Уилл, не глядя на Майка, проводя пальцем по строчкам в своей тетради, где он в классе записывал аргументы. — Он искал что-то похожее на настоящую искренюю любовь, может даже не осознавая это. — А что для тебя… настоящая любовь? — спросил Майк, отрываясь от книги. Его голос был серьезным, без тени обычной иронии. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неожиданный. Уилл почувствовал, как подступает знакомая паника, будто его поймали на чем-то запретном. Он долго смотрел на круги, которые оставило дно его кружки на тетрадном листе. Долгое молчание озадачило второго подростка. Майк понял, что это должно быть сложной темой для его друга, ведь они за всю жизнь успели обсудить, кажется, всё, но тема любви всегда обходила стороной парня. Каждый разговор о девушках был с Лукасом или Дастином, Уилл же ни разу не поддерживал диалог, обходясь короткими ответными фразами. Раз настал момент, когда Майк сам неосознанно поднял эту тему, спрашивая на прямую, то нужно было разговорить друга. — Вот, например, для меня… — начал Майк, и его голос потерял былую уверенность, стал глубже, исследующим. Он перестал смотреть в окно и уставился на свои руки, сложенные на коленях, как будто ответ был спрятан в линиях ладоней. — Я только недавно начал об этом вообще думать по-настоящему. После всего, что было с Оди. Он сделал паузу, и тишина в комнате не просто наступила — она сгустилась, стала осязаемой, интимной, как тёплое одеяло, наброшенное на двоих. Чтож, сейчас это казалось сложнее, нежели глупые разговоры с Лукасом. — Я всегда считал, что любовь — это как в кино или в книгах Нэнси, — продолжил Майк, и в его тоне сквозила лёгкая самоирония, смешанная с искренним недоумением. — Яркая вспышка, мурашки, бабочки в животе, вот это всё. С Оди и было что-то яркое, что-то необъяснимое, я никогда так не восхищался человеком. Я явно что-то чувствовал и не хотел это отпускать. Разве может простой парень хотеть отпустить настоящего супергероя в дальнее плавание, когда возможно оставить его при себе? Это нежелание отпускать я считал любовью, но сейчас понимаю, что в нутри я был обычным эгоистом, хоть и хорошо это скрывал. Он задумался, его брови сдвинулись, образуя вертикальную морщинку. Уилл наблюдал за ним, затаив дыхание, ловя каждое слово, каждую микроскопическую перемену в выражении лица. — Хотя, наверное, когда тебе нравятся поцелуи и проводить вместе время, когда ты думаешь о человеке и улыбаешься… это можно назвать романтическими чувствами, — Майк говорил медленно, как бы взвешивая каждое понятие. — Наверное, я любил её некоторое время, совсем недолго, но по настоящему. Или нет, я не знаю..— Он произнёс это с тихим изумлением, будто впервые озвучил про себя эту мысль и она его удивила. — Как это всё сложно! Как трудно разобрать, что тобой движет: романтическое влечение или просто… глубокая забота о друге? В фильмах всё просто. Камера крупно показывает лица, играет музыка, и зритель сразу понимает: вот оно. Я, наверное, во многом по этим шаблонам и сверялся. По большой части пытался выстроить такую картинку вокруг, раз называл свои чувства любовью. Долгая речь Майка резала сердце Уилла, как нож. Каждое слово было произнесенно с небывалой до этого осознанностью, казалось, что за прошедшие пол года Майк вырос, как человек, как личность, что что-то в нем изменилось и это удивляло. За этой не детской серьезностью стояла пережитая боль от волнения, страданий и непонимания собственных чувст. — Порой осознать собственные чувства бывает сложно, — тихо, почти шёпотом, вставил Уилл, всё ещё не решаясь смотреть на Майка прямо, боясь, что в его глазах отразится слишком много. — Но ещё сложнее их принять. — Принять? — Майк повернул к нему голову, и его взгляд стал острым, вопрошающим, будто он нащупал важную нить. — Что ты имеешь в виду? Подростка настигла резкая пника. Чистая, ледяная волна накатила на Уилла с головой. Он сказал лишнего. Выпустил наружу крохотную частицу правды, и теперь она висит в воздухе, опасная и заметная. — Ну… — он заерзал, почувствовав, как вспотела спина. Голос его предательски дрогнул, но мозг быстро придумал, как можно обезопасить ситуацию — Что иногда чувства бывают… неуместны, неправильны. Например, в ситуации, когда всё летит в бездну, когда каждый день может быть последним… думать о чём-то таком кажется… эгоистичным, глупым. Кажется, что время совсем не подходящее. Майк покачал головой, и его выражение лица стало не просто твёрдым, а почти что упрямым, как в те моменты, когда он отстаивал свой план в игре. — Нет, с этим я не согласен. Искренние чувства уместны всегда. Если бы… если бы в этой всей круговерти, среди всего этого хаоса, нашёлся такой человек, с которым бы я смог наконец-то ощутить эти эмоции по настоящему,не навязыаая их себе и другому. — он замолчал на секунду, и его собственные слова, казалось, слегка ошеломили его. — То я был бы счастлив чувствовать это. Даже на краю пропасти. Даже если бы всё рушилось. Я был бы счастлив признаться и сам в своих чувствах, только бы смог их понять. — Он вдруг смутился, и лёгкий, но отчётливый румянец выступил на его скулах. Он нервно, почти резко провёл рукой по своим тёмным волосам. — Звучит, конечно, как дешёвая реплика из тех самых фильмов, где режиссёр не продумал ничего, кроме того, что «мир спасёт сила любви». Глупость. Но… — он пожал плечами, — я не против, если в нашей реальности это не сломает сюжет и не приведёт к лишним жертвам. Уилл не удержался, и слабая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ. Это было так на него похоже — оценивать саму возможность любви с точки зрения сюжетных рисков и тактической целесообразности. — Не нужно всегда опираться на фильмы, Майк, — сказал он осторожнее, мягче. — То, что показывают на экране… это лишь то, как конкретные люди видят любовь, а у каждого — своё видение и оно может не совпадать с твоим. Это… — он рискнул на слабую шутку, чтобы сбить накал, — прямо как с «Над пропастью во ржи». Мнение мистера Клейна и моё — два разных мира. Майк хмыкнул, но его взгляд оставался серьёзным. — Да, пожалуй. Я просто… я всегда думал, что то, что я испытываю к Оди, и есть та самая, настоящая романтика, я уже не раз сказал об этом. Думал, что это излишнее волнение, эта постоянная тревога за человека… что её может испытывать только влюблённый. — Он замолчал, и в его глазах промелькнуло озарение, горькое и ясное. — Но на самом деле я волнуюсь так за каждого из вас. За семью, за друзей, просто Оди чаще других оказывалась в самом эпицентре, в самых страшных ситуациях и это волнение за неё… оно не отличалось от волнения за других. Оно было сильнее, потому что опасность была больше, но… оно не было иным. Он говорил теперь, глядя куда-то в пространство между ними, полностью погружённый в свой анализ. — Я не испытывал… той самой сердечной боли. Знаешь, той, что сжимает всё внутри, будто тисками. Панического страха, от которого руки холодеют и дрожат, потому что ты не знаешь, как помочь, и единственное, чего ты хочешь — это разделить эти страдания, взять их на себя, лишь бы любимому человеку не было так мучительно. Да, я боялся за неё. Ужасно. И я хотел помочь, но это было… не так. Майк не осозновал до конца, или не хотел осозновать, что описанный им образ панического страха не был взят из неоткуда, а был действительно им пережит несколько лет назад. Подросток никогда не признается даже самому себе, что самое ужасное волнение испытывал не за собственную девушку, не за члена семьи, а за лучшего друга. Майк похоронит это знание в самом себе на всегда, лишь бы никто не узнал. — Любовь — это не про страх, — тихо, почти машинально, сказал Уилл, развивая его мысль, но на самом деле пытаясь отвести разговор от этого опасного края. — Не про эту уничтожающую панику. — Да, — быстро, с облегчением согласился Майк, будто рад был ухватиться за более простую формулировку. — Это больше про заботу и доверие. Такую простую, вроде бы, истину стоит порой проговорить и обдумать. — На самом деле, любовь — это не только про чувства, — продолжил Уилл, чувствуя, как почва под ногами становится чуть тверже, что слова начали находится при этом избегая уничтожительного признания. Это была территория разума, анализа, где он мог спрятаться и в то же время продоожить разговор. — Это и про осознанный выбор. Выбор конкретного человека изо дня в день. Я… я вот думаю, что нужно разделять любовь и влюблённость. Влюблённость — это как вспышка. Яркая, ослепляющая, но она может пройти так же быстро, как и появиться. А любовь… это уже что-то серьёзное, что-то глубокое, в чем можно утонуть и не понять. Это то, что строится годами и держится на взаимном уважении, на принятии всего, даже недостатков, то, что, вероятно, остаётся на всю жизнь, как бы ты в дальнейшем к этому чувству не относился. Майк слушал, кивая, его взгляд стал задумчивым, оценивающим. — Ты всегда так мудро рассуждашь, так и не скажешь, что ты ещё подросток, а не взрослый. Тогда выходит, я, наверное, был влюблён в Оди. Некоторое время. Если рассуждать так. — Он поморщился. — Мне нравилось с ней проводить время и целоваться. Хотя… — он запнулся, и на его лице появилось лёгкое смущение, — мы это делали часто, но не только потому, что очень уж нравилось, а иногда… потому что нам бывало не о чём говорить. Я её плохо понимал, Уилл, и честно, не особо старался вникнуть тогда о чём теперь жалею. Мне бы сейчас… хотелось узнать её как человека, а не как девочку, которая во многом строила свою личность вокруг меня, вокруг того, что, как ей казалось, я от неё жду. — Она очень хорошая, — искренне сказал Уилл. — И сильная, и самостоятельная. Она, наверное, лучшая подруга, которую только можно найти, но у неё… да, много проблем. Много боли внутри. Знаешь, мне и самому хочется с ней дружить более крепко. За время совместной жизни мы привыкли друг к другу, но это было всё ещё не то. Думаю сейчас нужно наверстать упущенное, как только этот ужас, происходящий вокруг прекратится, можно будет проводить гараздо больше времени совместно. Майк снова повернулся к нему, и его взгляд сфокусировался, вернув разговор на прежние рельсы. — Но сейчас-то мы не о дружбе говорим, а о любви. — Он сделал небольшую паузу, и в его глазах загорелся знакомый огонёк любопытства. — А ты, Уилл? Ты… ты когда-нибудь был влюблён? Майк ощущал, что вопрос опасный, но в то же время в груди разыгрался самый настоящий азарт. Казалось, что сейчас или никогда. Вопрос ударил, как обухом по голове. Воздух вытеснился из лёгких. Уилл почувствовал, как по всему телу разливается жгучий, предательский румянец, начиная от шеи и поднимаясь к самым корням волос. Он замер, уставившись в плед, его разум в панике метнулся в поисках безопасного ответа и не нашёл ничего. Как тут такое сказать, если этот человек сидит в полуметре от тебя и смотрит тебе в лицо? Молчание затянулось. Слишком долго. Майк наблюдал за ним — за опущенными ресницами, за нервным движением гортани, за пальцами, вцепившимися в ткань пледа. И его собственное лицо постепенно озарилось пониманием. Медленным, осторожным, но безошибочным. — Видимо, был, — тихо сказал Майк, не как вопрос, а как констатацию. В его голосе не было осуждения, только лёгкое удивление. Нет. Нет-нет-нет. — Нет! Я… это не… — слова путались, вырывались обрывисто и неестественно высоко. Уилл чувствовал, как горит лицо, и от этого было только хуже. — Эй, эй, спокойно, — Майк поднял руку в умиротворяющем жесте, но его взгляд был пристальным. — В этом нет ничего такого, это естественное чувство. Просто… немного печально, что ты никогда мне об этом не рассказывал. Дружим же сколько лет. Уилл бессильно молчал, не в силах вымолвить ни слова оправдания, которое не звучало бы как ложь. — Оди как-то в письме упоминала, — продолжил Майк, его взгляд стал отстранённым, будто он вспоминал. — Что ты что-то рисуешь очень много, также она писала, что, по её ощущениям, ты, наверное, влюблён, что твои рисунки стали… другими. Черт. Черт-черт-черт. Паника сменилась леденящим ужасом, который убрал предательский румянец с лица, заменив его мертвенной бледностью. Он был настолько очевиден? Даже для Оди, которая сама запуталась в своих чувствах? — Она… она не то имела в виду, — выдавил Уилл, и голос его звучал хрипло. — Я просто много рисую. Всегда рисовал для себя, а последняя моя работа… — он заставил себя поднять глаза и посмотреть через комнату, на стену над столом Майка, где висела та самая картина, — была для тебя. Оди же сама о ней просила. Майк обернулся, следуя его взгляду. Его глаза остановились на картине, и он замер на секунду, лицо стало непроницаемым. — Да… помню, — тихо сказал он. — Значит, она просила. — Он перевёл взгляд обратно на Уилла. — Видимо, она сама тогда была не совсем свободна от чувств или попыток в эти чувста, ели просила сделать такой подарок. Это немного расходится с её словами. Уилл почувствовал, как в его панику вкрадывается жалость к Оди, которая была без ведома втянута в его ложь. — Картину можно заказать и для друга, Майк, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — В этом нет никакого скрытого смысла. Я вот просто хотел… чтобы у тебя было что-то от нас. Майк смотрел на него ещё мгновение, потом медленно кивнул, как бы принимая это объяснение, но в сознании подмечая тему картины, как ещё одну важнейшую вешь для разговора по душам, слишком уж много начинало не сходится. Он отвел взгляд. — Никогда не задумывался разделять любовь и влюблённость, — проговорил он, возвращаясь к более безопасной, абстрактной плоскости. — Но сейчас, слушая тебя… в этом есть что-то правильное. Что-то, что действительно имеет смысл, как говорит Нэнси. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Напряжённой, насыщенной невысказанной. Уилл чувствовал, как его сердце медленно успокаивается, оставляя после паники глухую, ноющую пустоту. Он собрался с духом, с силой. Он должен был закончить этот разговор. Дать Майку то, что он ждал — определение. Свое понятие любви. Пусть и очищенное от главной правды. Лишь бы этот мучительный кошмар из недомолвок и переиначивания собственных чувст прекратился. — Любовь… — начал он, и его голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. Он смотрел не на Майка, а в безопасное пространство у своих ног. — Для меня это… тихая уверенность. Это когда ты смотришь на человека и понимаешь, что его наличие в твоей жизни — не случайность, а самое важное правило. Это не про страсть, которая сжигает. Это про тепло, которое согревает изнутри, даже в самый холодный день. Наверное… это когда присутствие другого человека делает тишину внутри тебя не пустой, а… наполненной. Как будто все части встают на свои места стоит этому человеку появится рядом. И одновременно страшно — потому что этот покой такой хрупкий. И ты готов… ты готов защищать его любой ценой. Даже от самого себя. В то же время… — его голос дрогнул, — это чувство, которое, стоит только о нём задуматься, начинает захватывать разум. Оно сносит крышу, делает человека сумасшедшим. Это что-то… ужасно пугающее. Он замолчал, шокированный собственной откровенностью. Видимо душа рвалась высказать хоть часть правды столь важному человеку, а язык работал быстрее головы. В комнате было тихо, даже часы на тумбочке будто остановились. — Ужасное? — Майк ахнул, его брови взлетели вверх. Он смотрел на Уилла с неподдельным изумлением. — Почему ужасно пугающее? Я… я никогда о таком не думал. Уилл почувствовал, как его паника достигает критической точки. Он отвёл глаза. — Так просто мысли, ничего особенного. Думаю всегда страшео испытывать что-то новое. Но Майк не отвлекался. Его ум, всегда работавший на опережение, уже складывал разрозненные фрагменты в тревожную картину. Он видел, как Уилл съёжился, как избегает взгляда, как его руки дрожат. И тут его осенило. Щёлки пазла встали на свои места с почти физическим щелчком. — Уилл, — его голос стал тихим, но твёрдым. — Это… это из-за меня? Вопрос прозвучал как выстрел. Уилл вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Его глаза, полные неподдельного ужаса, наконец встретились с глазами Майка. — Что? Нет! Конечно нет! О чём ты? — слова посыпались из него пулемётной очередью, быстрые, сбивчивые, неестественно высокие. — Это просто мои дурацкие мысли, не обращай внимания, я… — Когда все начали встречаться, — перебил его Майк, не отводя пристального взгляда. Его лицо стало серьёзным, почти строгим. — Лукас с Макс, я с Оди, да даже Дастин со Сьюзи... ты остался один. И мы… я… мы стали меньше тебя замечать. Я видел это. Я увидел проблему только когда вы уехали и тогда я понял, каким эгоистичным и слепым я был. — Майк заключил основную мысль своих слов и начал неистово тараторить, подбирая слова — Мне стоило извенится раньше, но столько всего произошло... — Майк, нет, — попытался протестовать Уилл, но его голос был слабым. — Я был глупым, — продолжал Майк, и в его голосе прозвучала неподдельная, горькая горечь. — И я не хочу, чтобы то время, моя глупость… чтобы это навсегда испортило тебе представление о любви. О таком важном чувстве. О, черт, черт, я и не мог в то время подумать, как сильно мы отстранились, именно тогла всё пошло под откос. — Это было давно, — прошептал Уилл, снова опуская глаза. Он чувствовал, как слёзы подступают к горлу, но изо всех сил сдерживал их. — И это не имеет значения. Я просто… я знаю, что в моей жизни всё с этим будет сложно. — Не говори так, — голос Майка стал мягче, но в нём появилась стальная нота. — Пожалуйста. Мне… мне очень жаль, если это я испортил. Если своими действиями я заставил тебя думать, что любовь — это что-то ужасное, что приносит только боль и одиночество. — Я не так сказал, не стоит раздувать из мухи слона. Уилл сам начал неистого беспокоится. Он не мог даже подумать, что Майк дойдет до такой мысли. Он, конечно, был прав от части, но ему не стоило об этом знать. — Я не знаю, как это исправить, но я хочу. Я хочу доказать тебе, что это не так. Что в любви, в настоящей, какой бы она ни была, нет ничего ужасного. Она может быть сложной, да, но она не должна быть кошмаром. И если ты когда-нибудь… если тебе понадобится помощь, чтобы в этом разобраться, или просто поговорить… я всегда тут. Понимаешь? Всегда. Уилл слушал, и его сердце разрывалось на части. От стыда, от смущения, от этих чудовищных, прекрасных слов, которые говорил Майк, не понимая, что они щначат доя Уилла. Он не мог вымолвить ни слова, лишь кивнул, уставившись в свои колени, чувствуя, как его щёки вновь пылают огнём. Тогда Майк медленно, осторожно придвинулся ещё ближе. Он поднял руку и крепко, по-дружески обхватил Уилла за плечо. Его ладонь была тёплой и тяжёлой через тонкую ткань рубашки. — Настоящие чувства у тебя ещё впереди, Уилл. Я в этом уверен. Ты обязательно найдёшь свою любовь. И она будет делать тебя счастливым. Я обещаю. Этот жест, эти слова были для Уилла одновременно самым сладким ядом и самой горькой несправедливостью. Он сидел, окаменев, не в силах пошевелиться, не в силах поднять голову и встретиться с этим искренним, ничего не подозревающим взглядом. Внутри него бушевала буря. «Вот в чём проблема, Майк. Проблема не в прошлом. Проблема в том, что ты сидишь рядом, что твоя рука лежит на моём плече, что ты говоришь мне о любви, которой я уже не смогу ни с кем испытать, потому что она уже есть, и она вся обращена на тебя. И как ей не быть «ужасной», если она обречена на молчание? Как ей быть «прекрасной», если её объект так искренне желает тебе найти кого-то другого?» Он не смог ничего ответить. Только тихо кивнул, снова и снова, делая вид, что соглашается, пока внутри него рушился и строился заново целый мир — мир, где надежда и отчаяние сплелись в один тугой, неразрешимый узел, затянутый вокруг его сердца теплом руки лучшего друга.

***

Эта сцена, ароизошедшая уже неделю назад, произвела на Уилла странное, двойственное впечатление. С одной стороны, в нём горела жгучая благодарность и та тихая, сокрушительная нежность, которую вызывали в нём слова Майка: «Всегда, Уилл». Эти два слова, сказанные с такой простой, бескомпромиссной твёрдостью, звучали в его голове чаще, чем он бы хотел. С другой — весь этот инцидент оставил после себя горький, металлический привкус. Привкус того, что ничего не изменилось. Что они по-прежнему мишени. В последующие дни Уилл стал немного тише, немного задумчивее. Он ловил себя на том, что разбирает те вечерние слова о любви и влюблённости, как сложный пазл, примеряя каждое определение к своему собственному хаосу. Но эта задумчивость была внутренней, приватной. Рядом с друзьями, особенно когда они собирались все вместе, она отступала, растворяясь в привычном ритме их общения — в спорах о правилах D&D, в обмене кассетами, в совместных поездках к Макс или на радиостанцию. Радиостанция стала их новым штабом дажн после школв. Там, в маленькой студии, пахнущей пылью, старыми пластинками и жжёным кофе, не было места школьным травмам. Там царил другой мир — мир шипящих эфиров, жужжащей аппаратуры и срочных планов. Стив, Робин, Нэнси и Джонатан погружали их в обсуждения частот, прослушек, расшифровок обрывков военных переговоров. Говорили о новой вылазке в Изнанку, о слежке за колоннами грузовиков, о странных показаниях сейсмографов. Эта «взрослая» работа, полная реальной опасности, была странным образом проще школьных коридоров. Здесь враг был конкретен. Его можно было выследить, записать, проанализировать. Враги же в школе были призрачными и вездесущими, как сырой осенний воздух. Так прошло около недели. Неделя не была спокойной. Тихий ропот, шепотки за спиной, взгляды, полные не то любопытства, не то брезгливости — всё это вернулось с удвоенной силой, как только Уилл окончательно «вернулся» в школьную жизнь, перестав быть просто тенью, проскальзывающей по коридорам. Лукас, окончательно покинувший баскетбольную команду после истории с Макс, стал для многих, предателем своей же «касты». Его выбор — проводить время с фриками у больничной койки, а не на корте — сделал его мишенью не меньше остальных. Инцидент, который назревал, как грозовая туча, разразился в четверг, после последнего урока химии. Уилл и Дастин шли по длинному, почти пустому коридору на втором этапе, направляясь к выходу, где их должны были ждать Майк и Лукас. Свет из высоких окон лился косыми, пыльными лучами, в которых танцевали мириады пылинок. Было тихо, слышался только скрип их собственных подошв по линолеуму и далёкий гул из спортзала. Именно из-за угла, ведущего к раздевалкам, они и появились. Трой и с ним новый капитан баскетбольной команды, Джейк — крупный, широкоплечий парень с высокомерно вздёрнутым подбородком. Они шли навстречу, громко смеясь чему-то своему, и их смех резко оборвался, когда они увидели Уилла и Дастина. — Ну-ну, посмотри, кто у нас тут, — Трой растянул слова, сладко и ядовито. — Два дружка предателя Синклера. — Кого? — буркнул Дастин, не останавливаясь, пытаясь пройти мимо. Джейк ловко шагнул в сторону, перекрывая путь. Он смотрел сверху вниз, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Уиллу. — Синклера. Твоего друга-баскетболиста. Вернее, бывшего баскетболиста. Променял нормальных ребят на вашу сатанинскую секту, предатель. — Он никого не променивал, — тихо, но чётко сказал Уилл. Его сердце начало отчаянно колотиться, но он заставил себя держать спину прямо. — У него есть дела поважнее вашего мяча. — О, говорит! — Трой фальшиво удивился. — А я-то думал, ты только картиночки молча рисуешь или это ты только с Уилером разговаривать научился? Особенные у вас беседы по ночам? Джейк фыркнул. — Не трать время, Трой и так видно, что они одного поля ягода. Один — пидор, второй — последователь того уродца Мансона, который, я уверен, был таким же пидором. Говорят, они в том трейлере не только дьявола вызывали. Последняя фраза сработала как щелчок выключателя. Дастин, до этого лишь мрачно сжимавший ремень своего рюкзака, резко дернулся. Его лицо исказила такая чистая, неконтролируемая ярость, что даже Трой невольно отступил на полшага. — Произнеси это ещё раз, — прошипел Дастин. Его голос был низким, хриплым, не своим. — Про Эдди. Скажи это ещё раз, тварь. Он сделал шаг вперёд, его кулак был уже сжат, плечи напряжены для удара. Уилл инстинктивно схватил его за рукав куртки. — Дас, нет! Но было уже поздно. Джейк, видя вызов, лишь ухмыльнулся, принимая боевую стойку. — Ох, щенок гавкнул! Ну давай, сатанист, покажи, на что ты способен без своего мёртвого кумира. В этот момент из дальнего конца коридора, от лестницы, донёсся громкий, отчётливый топот быстрых ног. Не идущих, а бегущих. Все четверо непроизвольно обернулись. По коридору, сломя голову, неслись Майк и Лукас. Лицо Майка было бледным от гнева, глаза горели. Лукас бежал рядом, его выражение было мрачным и решительным, в руке он сжимал свёрнутый в трубочку плакат, оставшийся с какого-то урока. Они подбежали, едва не сбив с ног Троя, и встали стеной между Дастином и баскетболистами. — Кажется, у нас тут перевес, — выдохнул Майк, ещё не до конца отдышавшись, но его голос уже звучал с ледяной, нарочитой спокойностью. Он смотрел прямо на Джейка. — Капитан. Неужто у тебя, кроме как травить тех, кто не влезает в твои узкие шорты, дел нет? Команду тренировать не надо? Или ты думаешь, что умение кидать мяч в корзину даёт тебе право судить, кто пидор, а кто нет? Джейк покраснел от ярости и неожиданности. — Ты о чём, Уилер? — О том, что твои аргументы глупее, чем стратегия на доске в раздевалке, которую ты, по слухам, даже прочитать не можешь. Ты называешь Лукаса предателем? Он выбрал быть с другом, который борется за жизнь. А ты выбираешь быть с этим, — Майк кивнул в сторону Троя, — и унижать людей за то, как они чтут память погибшего. Кто здесь предатель, капитан? Кто здесь действительно урод? Лукас не сказал ни слова. Он просто стоял, его молчание и прямой, неуступчивый взгляд были красноречивее любых слов. Он смотрел на Джейка, своего бывшего капитана, и в его глазах не было ни вызова, ни страха — лишь холодное разочарование и усталость. Трой попытался встрять, его голос визгливо взлетел. — Вы все тут ненормальные! Вас давно пора в психушку, а не в школу! Ваш Синклер с ума сошёл из-за этой сумасшедшей рыжей, а вы все… — Заткнись, Трой, — оборвал его Майк, даже не глядя в его сторону. — Тебя даже в расчёт не берут. Ты просто фон. Джейк, побагровев, переводил взгляд с Майка на Лукаса, с Лукаса на Дастина, сжавшего кулаки за спиной Уилла. Он видел, что они все вместе. Видел решимость в их глазах. И увидел что-то ещё — собственную глупость, выставленную на всеобщее обозрение в этом пустом, залитом солнцем коридоре. Он с силой фыркнул, плюнув сквозь зубы — не на них, а просто на пол рядом. — Валим отсюда, — буркнул он Трою. — Незачем время тратить. У нас матч через полчаса. Нечего тут с психопатами разбираться. И они ушли, их шаги гулко отдавались под сводами коридора. Джейк на ходу что-то сердито говорил Трою, а Трой, понурый, лишь кивал. Когда они скрылись за поворотом, напряжение спало, сменившись тяжёлой, давящей тишиной. Дастин выдохнул с таким свистом, будто его только что отпустили с петлёй на шее. Его руки дрожали. Уилл всё ещё держал его за рукав. Он сам чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он посмотрел на Майка, который стоял, тяжело дыша, его каменная маска постепенно таяла, обнажая усталость и остаточную дрожь гнева. А потом — на Лукаса. Лукас медленно разжал пальцы, и плакат в его руке упал на пол с мягким шуршанием. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к месту на полу, куда плюнул Джейк. В его позе читалось не облегчение, а какая-то новая, горькая отстранённость. Он больше не был частью того мира. И этот мир только что напомнил ему об этом со всей жестокостью. Майк первым нарушил тишину, потянувшись к рюкзаку Дастина. — Всё, пойдём отсюда на радио. И они пошли, четверо, по опустевшему, залитому поздним солнцем коридору. Но груз произошедшего висел на них тяжёлым, невидимым плащом. Школа с её стенами и правилами внезапно снова стала тем же опасным, враждебным местом, что и тёмные тоннели под городом. Просто враги здесь носили другую личину. Ситуация у раздевалок была далеко не первой. Каждая такая стычка, каждый скользящий взгляд, каждый шёпот за спиной оставлял на Дастине невидимый, но глубокий шрам. Он, всегда такой болтливый и неуёмный, после подобных инцидентов затихал, уходил в себя, и только его глаза, тёмные и горевшие внутренним огнём, выдавали бурю унижения, гнева и боли. Школа превратилась для него в минное поле, где каждый шаг мог стать последним перед взрывом насмешки или откровенной агрессии. Единственным убежищем оставалась радиостанция. Здесь, среди жужжащих передатчиков, пахнущих озоном и старым деревом, его не трогали. Здесь он был не «странным сатанистом», а Дастином Хендерсоном — гением, чей ум мог разобрать и собрать любое оборудование с завязанными глазами. Стив, Робин, Нэнси и Джонатан не задавали лишних вопросов. Они видели напряжение в его плечах, слышали резкие нотки в голосе, но уважали его молчание. Они просто ждали, когда он закончит пайку очередной платы или калибровку сканера, и тогда в студии воцарялась тишина, полная не горькой изоляции, а сосредоточенного ожидания. Его ценность здесь измерялась не популярностью, а децибелами и мегагерцами. Работа над мобильной станцией слежки подходила к концу. Всё основное было готово: усилители, приёмники, самописцы, аккумуляторы. Оставалась самая простая, технически, часть — установка выносной антенны на крышу старого фургона, принадлежавшего радиостанции, и финальная компоновка оборудования внутри, чтобы всё было под рукой во время движения. Работы — на день, не больше, но для Дастина это была отдушина, смысл, который заставлял вставать по утрам. И вот, когда до важной даты — второй вылазки Хоппера в Изнанку и первого полевого испытания их системы — оставалось меньше двух недель, тикающий часовой механизм школьного ада взорвался с новой силой. За пару дней до намеченных испытаний, на уроке истории, Дастин, движимый странным порывом, а может, уставший прятать часть себя, выступил с докладом. Тема была далека от программы: «История создания Dungeons & Dragons: от настольных варгеймов к культурному феномену». Он говорил увлечённо, с блеском в глазах, сыпал именами Гайгэкса и Арнесона, рисовал параллели между средневековыми легендами и механикой игры. Учительница, миссис Палмер, смотрела поверх очков с выражением вежливого недоумения, но, видя его искренний интерес, не стала прерывать. В конце лишь сухо заметила: «Нестандартный подход, мистер Хендерсон. Хотя и несколько… нишевый». Одноклассники отреагировали иначе. Пока Дастин говорил, в классе стояла напряжённая, издевательская тишина, прерываемая сдержанными хихиканьями. И самый ядовитый смешок доносился с последней парты, где сидел Трой. Его взгляд, полный презрительного удовольствия, был словно пригвождён к Дастину. После звонка, отдавшись порыву, Дастин решил заскочить к мистеру Кларку, старому учителю физики и бессменному руководителю радиоклуба в средней школе. От него всегда веяло спокойствием и пониманием. Чтобы срезать путь, Дастин направился к заднему выходу, ведущему к пришкольной спортивной площадке и дальше, через пустырь, к зданию средней школы. В этот момент он сознательно отделился от Майка, Уилла и Лукаса, которые копошились у своих шкафчиков в основном холле. Ему хотелось побыть одному, стряхнуть липкое чувство, оставшееся после доклада. Эта ошибка стала для него роковой. Едва Дастин переступил порог задней двери, бетонированный двор, затенённый высоким, серым забором, обернулся для него капканом. Воздух здесь всегда пах пылью, мокрым асфальтом и чем-то прогорклым — заброшенностью. Он сделал лишь пару шагов, как из-за угла котельной, будто из самой тени, материализовались фигуры. Не только Трой, хищно ухмыляющийся. Джейк, новый капитан баскетбольной команды, с его квадратной, самоуверенной челюстью и холодными глазами. И ещё двое — крепкие, безликие солдаты его маленькой армии, Марк и Чад, известные лишь тем, что всегда были на подхвате у сильных. Они вышли неспешно, рассекая пространство, словно знали каждую трещину на асфальте. Словно ждали. Молчание было страшнее криков. Оно длилось лишь несколько ударов сердца, пока они не замкнули круг. Дастин почувствовал, как спина его натыкается на шершавую, холодную кирпичную кладку школы. Пути к отступлению не было. Джейк двинулся вперёд не торопясь. Он не толкнул Дастина — он прижал его. Всей ладонью, упираясь в грудину, вдавил в стену так, что тот вздохнул с хрипом. Приблизил своё лицо, от которого пахло дешёвым дезодорантом и потом. Его голос был негромким, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Ну что, Хендерсон, совсем берега попутал? — Джейк говорил медленно, смакуя. — Не наговорился ещё в классе? Всем про своих демонов и дракончиков? Опять свою сатанинскую, уродскую муть в школу тащишь. — Он наклонился ещё ближе. — Мы тут только-только отдышаться начали. От того кошмара, который ты и твои уродливые дружбаны на город навели. Кровищу, крики, этих… тварей. Всех чуть не убили, а ты, как ни в чём не бывало, опять за своё, как будто ничего и не было, как будто твой покойный дружок-дебил не виноват в этом всём. Дастин попытался вырваться, рванув плечом, но Марк и Чад мгновенно среагировали. Их руки, сильные и цепкие, схватили его за запястья, прижали локти к холодному кирпичу, лишив возможности двигаться. Паника, холодная и липкая, подкатила к горлу, сжимая его, но почти сразу её вытеснила волна ярости — острой, жгучей, знакомой. Он вспомнил своё оружие: слова. Колкости, которые всегда ставили этих тупоголовых в тупик. — У тебя что, Джек, пластинка заела? — выдохнул Дастин, заставляя губы сложиться в кривую, презрительную усмешку. Голос дрогнул лишь на йоту. — Одни и те же три слова, как у дрессированного попугая. «Сатанист, урод, кошмар». Твоя мамаша, кстати, куда изобретательнее в выражениях. На прошлой неделе, когда ты опять вломился домой пьяный, я побтал с ней. — Он поймал взгляд Джека и дерзко удержал его. — Спроси у неё, о чём разговор был. Если, конечно, она с тобой ещё разговаривает. Это было не просто оскорбление. Это было вторжение на священную, хрупкую территорию мужской гордости в мире таких, как Джейк — территория уважения, пусть и лицемерного, в собственном доме. Что-то щёлкнуло в глубине карих глаз Джека. Высокомерная, играющая злость испарилась, как будто её и не было. Осталось что-то первобытное, плоское и абсолютно опасное. Мышцы на его скулах заиграли, ноздри расширились. Гримаса, исказившая его лицо, не имела ничего общего с человеческой мимикой — это был оскал. — Ах ты… мелкий… УБЛЮДОК… Удар был не в лицо. Он был короче, жёстче, подлей. Затянутый кулак собранный не для красивого хука, а для максимально болезненного воздействия, со всей силы врезался Дастину прямо в солнечное сплетение, чуть ниже грудной клетки. Воздух не просто вырвался — его вышвырнуло из лёгких с глухим, сиплым хрипом, больше похожим на стон твари. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Не острая, а тупая, взрывная волна, разлившаяся по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки. Ноги мгновенно превратились в вату, всё тело судорожно согнулось пополам, пытаясь сжаться вокруг несуществующего, развороченного центра, но руки Марка и Чада, словно железные клещи, не давали упасть, держа его в полувисячем положении, выворачивая суставы. Капитан нанёсещё несколько четких и сильных ударов по ребрам. Слезы выступили на глазах непроизвольно, от физиологического шока. — Отпустить его, — прошипел Джейк сквозь стиснутые зубы, его голос дрожал от немой ярости. Пальцы разжались. Дастин, всё ещё давясь, пытаясь втянуть в себя хоть глоток воздуха, не имея опоры, рухнул на колени. Колени больно ударились о бетон. Он стоял на четвереньках, слюна и слёзы капали на серый асфальт, мир плыл перед глазами. Унижение было абсолютным, физическим. И именно в этот миг, на дне этой ямы беспомощности, в нём что-то перегорело и взорвалось. Не мысль, не план — чистая, слепая, первобытная ярость. Ярость за каждый косой взгляд, за каждый шёпот «фрик», за сломанные фигурки в рюкзаке, за память об Эдди, которую они топтали грязными ботинками, за свою собственную, съёживающуюся от страха натуру, которую он ненавидел. Это был рёв загнанного зверя, сорвавшегося с цепи. С этим хриплым, нечеловеческим рыком, исходившим из самой глубины разорванного диафрагмы, Дастин рванулся вперёд. Не вставая, с низкой посадки, всей своей небольшой, но собранной в тугой комок массой он ударил Джека в ноги, в область коленей. Тот, абсолютно уверенный в своей победе, расслабившийся, не ожидал ничего. С громким, нелепым «Уфф!» и шелестом куртки он тяжело рухнул на спину, ударившись затыком об асфальт. На секунду в его глазах мелькнуло чистое недоумение. Дастин не дал этой секунде превратиться в момент. Он вскарабкался на Джейка, как паразит, как ярость, принявшая форму. Он не бил — он молотил. Кулаки, сжатые до белизны в костяшках, сыпались в лицо, в шею, в грудь. Первый удар пришёлся в скулу — глухой, мокрый звук. Второй — в переносицу, хрустнуло что-то негромко, но отчётливо. Это была не драка по правилам. Это было извержение. Каждый удар был криком: «ЗА ЭДДИ!», «ЗА СЕБЯ!», «ЗА ВСЁ!». Слюна и кровь брызгали с его костяшек, он не видел ничего, кроме этого искажённого под ним лица, не слышал ничего, кроме собственного хриплого дыхания и приглушённых стонов. Но эйфория мести была мимолётной. Ошеломлённые на мгновение Марк и Чад пришли в себя. С громким «Ах ты, сука!» Чад схватил Дастина за капюшон и воротник куртки и с силой, почти отрывая от земли, дёрнул назад. В тот же миг Марк, профессионально, как на тренировке, нанёс короткий, жёсткий апперкот в корпус, прямо под рёбра. Боль, вспыхнувшая в боку, была ослепляющей. Воздух снова покинул его. Его оторвали от Джека и отбросили в центр круга. Джейк, ошеломлённый и униженный, с окровавленным носом и бешенством в глазах, поднимался с асфальта. Теперь Дастин был в центре. Круг сомкнулся. Удары посыпались со всех сторон. Не было уже ни злобы, ни оскорблений — только механическая, жестокая работа. Удар кулаком в спину, между лопаток — темнота в глазах, он споткнулся вперёд. Встречный удар от Чада в живот — он сложился пополам, и тут же боковой от Марка по рёбрам — тупой, глубокий удар, от которого внутри что-то хрустнуло болезненно. Джейк, придя в себя, со всей силы пнул его ногой по бедру, заставив снова рухнуть на колени. Гул нарастал в ушах, превращаясь в сплошной белый шум. Солёный, тёплый и металлический вкус крови заполнил рот — он прикусил щёку. Каждый вдох рвал лёгкие изнутри, каждый выдох был стоном. Мир сузился до мелькания кроссовок на асфальте, до пятен грязи, до собственных рук, инстинктивно прикрывающих голову. Он уже не сопротивлялся, лишь пытался съёжиться, стать меньше. Шум привлёк внимание. На задних ступенях школы, у окон второго этажа стали появляться лица. Глаза, широко раскрытые от шока, ухмылки, пальцы, указывающие на него. Послышались возгласы: «Дерутся! Боже, да это Хендерсона бьют!», «Вызовите кого-нибудь!», а также другие, менее сочувственные. Кто-то бросился внутрь здания. И тогда прозвучал Рёв. Голос, перекрывающий все остальные, рвущий воздух, как сирена. — РАЗОЙТИСЬ! НЕМЕДЛЕННО, Я СКАЗАЛ! Это был мистер Бёрнс, физрук. Бывший морпех, чьё телосложение напоминало списанный холодильник, обтянутый нейлоновой тренировочной курткой. Он не бежал — он нёсся, как бульдозер. Толкая в стороны зазевавшихся зевак, он врезался в круг. Одним движением, больше похожим на удар плечом, он отшвырнул Чада так, что тот отлетел к забору. Другой рукой, тяжелой, как молот, он схватил Марка за шиворот и оттащил в сторону. Потом его взгляд упал на Джейка, который замер в полуприседе, всё ещё сжимая кулаки. Взгляд Бёрнса, холодный и беспощадный, заставил того отступить. Затем физрук наклонился к Дастину. Не грубо, но и не нежно. Он подхватил его под мышки, легко приподняв, как мешок с мукой. Дастин повис на его руке, едва ощущая опору, его голова беспомощно упала на грудь. Один глаз уже почти не открывался, превратившись в багровую щель, из разбитой губы струйкой текла кровь, смешиваясь со слюной и грязью на подбородке. Бёрнс окинул взглядом всю компанию: Джейка, вытирающего окровавленный нос, бледного, испуганного Троя, оправившихся Марка и Чада. — ВСЕ! К ДИРЕКТОРУ! НЕМЕДЛЕННО! — его голос не оставлял места для дискуссий. Он был как приказ на плацу. — И ТЫ ТОЖЕ, ХЕНДЕРСОН. ДЕРЖИСЬ НА НОГАХ. Он не стал поддерживать Дастина дальше, лишь слегка подтолкнул его вперёд, заставляя сделать шаг. Дастин пошатнулся, мир закружился, но какая-то внутренняя, уже автоматическая упрямость заставила его выпрямить спину. Он пошёл, спотыкаясь, оставляя на сером бетоне тёмные капли. Джейк и его компания, понурив головы, двинулись следом под недремлющим взглядом Бёрнса. Шёпот и взгляды преследовали их по пятам, пока они не скрылись в тёмном проёме двери, ведущей в административные коридоры, где предстояло выслушать приговор, который уже не имел значения. Настоящий приговор — боль, унижение и холодная ярость — уже был вынесен и приведён в исполнение. Вечер того дня на радиостанци начался с тягостного, тревожного ожидания. Дастин задерживался. Стив нервно перебирал кассеты, Робин бесцельно чертила что-то на блокноте, Нэнси и Джонатан тихо и нервно обсуждали последние расшифровки перехватов, но их взгляды постоянно скользили к дверям. Когда он вошёл, в студии повисла мёртвая тишина. Он не просто опоздал. Он был избит. Левый глаз заплыл и превратился в узкую, лиловую щель. Нижняя губа была рассечена и опухла, на подбородке красовалась ссадина. Он двигался скованно, осторожно, одной рукой слегка прижимаясь к ребрам. Его одежда была в грязи, а на костяшках правой руки виднелись содранная кожа и запёкшаяся кровь. — Боже правый, Дастин… — прошептала Робин, первой сорвавшись с места. — Что случилось? — Стив подошёл ближе, его лицо стало маской из беспокойства и беспомощности. Дастин не смотрел ни на кого. Он прошёл к своему рабочему столу, где лежали схемы мобильной станции, и опустился на стул, скрывая гримасу боли. — Ничего. Задержали после уроков. — После уроков? Тебя избили, чёрт возьми! — не выдержал Джонатан, его обычно тихий голос прозвучал резко. Дастин наконец поднял на них свой единственный видящий глаз. В нём не было слёз, не было страха. Была только ледяная, выжженная пустота и тлеющие угли ярости где-то в глубине. — Была дискуссия. По поводу моего доклада. Закончилась… физической полемикой. Он говорил отрывисто, сухо, как бы отчитываясь. Директор вызвал его мать. Клодия Хендерсон, убитая горем и яростью, рыдала в телефонную трубку. Дастина отстранили от занятий на неделю. Мать умоляла его остаться дома, отлежаться, прийти в себя. — А я сказал, что если я не буду в школе, то проведу эту неделю там, где от меня есть реальная польза. Где я могу что-то делать. Получать знания, которые не дадут в этом проклятом месте. — Он посмотрел на оборудование вокруг. — Имея в виду здесь. В студии воцарилась гнетущая тишина. Было слышно, как гудит вентилятор в передатчике. Стив сжал кулаки, глядя в пол. Робин обхватила себя руками. Нэнси и Джонатан переглянулись — в их взгляде читалось одно и то же: они снова были бессильны. Бессильны защитить своего друга от самого обычного, бытового зла, которое оказалось ничуть не менее жестоким, чем монстры из Изнанки. Дастин сидел, сгорбившись над своим столом, его повреждённая рука лежала на чертеже антенны. Он был здесь, в своём убежище, но избитое тело и потухший взгляд говорили о том, что на этот раз враг прорвался и сюда, принеся с собой холодную, горькую правду: покоя не было нигде.