Пробуждение света Астреи

Рафаил и Микаэль приземлились в узком, безлюдном переулке, где воздух пах плесенью и мокрым асфальтом. Город ещё спал и лишь редкие отблески неоновых вывесок ломали сумрак. По обочинам громоздились мешки с отходами и перекошенные ящики, среди которых копошились серые тени крыс. Не успели их ботинки коснуться земли, как из-за мусорного бака показалась голова мужчины с мутными глазами и всклокоченной бородой. — Ты же сказал, здесь не будет людей, — прошептал Рафаил. — Я так думал, — коротко отозвался Микаэль. Он не стал прятать крылья — белые, почти светоносные в этой серой канаве — и сделал несколько шагов к человеку, сидящему на грязном бетонном полу. Тот держал в руке бутылку, осторожно мотал головой и таращился на явление перед собой с тем наивным ужасом, в котором смешались страх и благоговение. — Вы… вы пришли за мной? — пролепетал он, икнув и моргнув слишком часто. — Я умер? — Да, — холодно подтвердил Микаэль. — Но… кааак? — протянул человек, посмотрев на бутылку в своей руке, как на предательницу, и сразу потерял равновесие. — Вот именно, — тихо отозвался ангел, кивнув на бутылку. — Но я дам тебе ещё один шанс, если бросишь пить. Мужчина моргнул несколько раз, не веря. — Так… можно? — Господь милосердный, — произнёс Микаэль бесстрастно. Слова эти будто впитались в воздух, и бедняга, внезапно протрезвев, стал благодарить во все стороны, лепетать, креститься и почти плакать. — Спасибо! Я… я хочу жить, слышите? Я не готов умирать сейчас! — он начал торопливо подниматься, нелепо смахивая пыль с колен. — Тогда начни новую жизнь. — Да, да… спасибо, — пробормотал мужчина и, пошатываясь, бросился прочь по переулку. — И ещё, — крикнул ему вслед Микаэль, — если соврёшь, за тобой придут уже не ангелы. Тот обернулся с ужасом: — Кто? Демоны? — Да, — ответил Микаэль абсолютно равнодушно. Мужчина побледнел, чуть не выронил бутылку. — Вот это я вляпался в дерьмо! — с отчаянным криком он бросил бутылку в мусорный контейнер, промахнулся, и стекло с глухим звоном разлетелось на осколки. — Прости, Господи всемогущий! — поклонившись и чуть не плача, он убежал, растворившись в утреннем тумане. Микаэль лишь тогда сложил крылья, и блеск света на перьях погас, словно его и не было. Рядом уже стоял Рафаил, устало качая головой. — Это что, по-твоему, было? — тихо произнёс он. — Влияние Давида? — Возможно, — Микаэль небрежно пожал плечами, — но я хотя бы спас ему жизнь. Пошли. Надо осмотреть квартиру. Район был далеко не из тех, где можно ожидать увидеть балетную звезду. Дома, облупившиеся, серые, с застиранными занавесками и угрюмыми фасадами, казались усталыми и прожившими слишком много жизней. Здесь пахло мокрыми тряпками, сваренным кофе и безысходностью. На втором этаже узкой лестницы их ждала дверь с облезлой краской и перекошенным замком. Фелония передала им ключи с полицейского участка, но, когда Микаэль попытался вставить ключ, замочная скважина не поддалась — внутри, похоже, уже было что‑то вставлено с другой стороны. Рафаил постучал. Через несколько минут дверь приоткрылась, и на пороге показалась темнокожая девушка с настороженным взглядом и взлохмаченной причёской. — Вы ещё кто? — подозрительно спросила она. — Детективы, — спокойно ответил Микаэль, вытаскивая из внутреннего кармана документ. — Расследуем убийство Лауры Севр. У нас разрешение на осмотр квартиры. Девушка секунду колебалась, потом отступила в сторону, пропуская их внутрь. Казалось, она наблюдала не только за ними, но и за самой дверью — за тем, как их шаги пересекают порог. Тень сомнения не покидала её лица, пока они один за другим не вошли внутрь. Рафаил сделал несколько шагов по тесной комнате и, беглым внимательным взглядом обведя окружение, отметил аккуратно расставленные вдоль стены музыкальные инструменты — разные модели гитар, от старых, потерявших цвет, до новых, тяжелых, блестящих. Он провел пальцем по грифу одной и спросил с мягким участием, как будто боялся спугнуть доверие: — Лаура, помимо балета, увлекалась игрой на бас-гитаре, мисс?.. — Жоан, — ответила девушка чуть настороженно. — Нет, это мои инструменты. Рафаил кивнул, принимая ответ как нечто промежуточное между правдой и попыткой её выдать. — Нам сказали, что Лаура жила одна, — произнес он спокойно, сохраняя тот ровный, успокаивающий тон, который всегда вызывал у людей желание рассказать лишнее. — Я… я здесь просто гостила, — поспешно заверила она, скрестив руки на груди, будто ожидая допроса, но стараясь выглядеть непринуждённо. Микаэль, все это время обходивший комнату неторопливой, но точной траекторией, остановился у цветного торшера, увешанного мелкими безделушками и лентами. С любопытством, за которым чувствовалось не столько удивление, сколько раздражение, он взял в руки одно из подвесных украшений — простое на вид, но пахнувшее чем-то горьким, как старые травы и соль. — Эти украшения принадлежат Лауре? — его голос прозвучал сухо, обманчиво мирно. Серые глаза, холодные и бесстрастные, впились в девушку, как лучи рентгена. Она напряглась, губы побелели. — Нет… мои. — Ты знаешь, для чего они? — спросил он, не отпуская сувенир. Она замерла на мгновение, оценивая расстояние до выхода, потом слабо усмехнулась: — А ты? Он сделал шаг ближе, медленно. — На нас это не подействует, если ты на это надеешься. Девушка попятилась, инстинктивно прижимая что-то к себе за спиной, но упрямство всё еще держалось в её голосе. — Почему это? Она не успела моргнуть, как пространство будто наполнилось светом — тяжелым, ощутимым, почти физическим. Микаэль расправил крылья, их размах заполнил почти всю комнату. Белые, с золотым отливом на концах перьев, они не сияли, но источали то особое свечение, от которого у неподготовленного человека перехватывало дыхание. Жоан отступила к стене, глаза расширились, челюсть судорожно дрогнула. Из руки выскользнул камень, глухо ударился о пол. — Твою ж мать! — прошептала она, перекрестившись машинально. — Кто тебя научил? — спросил Микаэль, не убирая взгляда. — Бабушка, — выдохнула девушка, дрожа, но не от страха, а от шока. — Так значит, она не чокнутая, и вы… вы реально существуете. Я думала, ангел из её рассказов — просто плод воображения. Она у меня из тех, кто каждое воскресенье в церковь бегает, знаете… Микаэль медленно сложил крылья, и свет в комнате словно потух. — Твоя бабушка уже встречалась с жителями небес? Интересная семья. — Да, — кивнула она с некоторым оживлением, будто разговор отпустил её страх. — Она переехала из Нового Орлеана ещё в семидесятых, рассказывала, что однажды к ней заявился молодой парень… из ваших. — Она махнула в его сторону. — Сделал этот ваш эффектный трюк с крыльями — впечатляет, должна признать. Сказал, что хочет расторгнуть какую-то сделку. Микаэль приподнял бровь. — Ангел совершил сделку с демоном? — Я не знаю подробностей, — призналась Жоан, беспомощно разводя руками. — Но она утверждала, что всё было именно так. Рафаил повернулся к ней, сменив тему на более простую и прямую: — Тогда объясни, зачем ты обвесила квартиру Лауры своими амулетами. Девушка вздохнула, села на диван и, обхватив колени руками, долго молчала, прежде чем заговорить. — Мы с Лаурой учились вместе, были соседками по общежитию. Потом она устроилась в театр, а я… пыталась пробиться с группой. Когда не получилось, оказалась здесь. Она жила в этой квартире, пока какой-то женатик с театра не снял ей апарты в центре. Я не знала куда идти, а денег снять что-то у меня не было вот она и разрешила мне остаться пожить. Квартира все равно пустовала. — Почему твои амулеты оказались в её гримёрке? — тихо спросил Рафаил. — Бабушка гадала… сказала, что на нас надвигается какая-то беда. Лаура запаниковала и попросила сделать ей защиту, я и принесла пару талисманов. Она ведь знала, кем была моя бабка. Все знали. — Ведьма, — уточнил Микаэль без особого удивления. Жоан пожала плечами: — Кто-то зовёт её так, кто-то просто говорит — старуха со странностями. Но иногда к ней приходят за помощью, значит, не все считают чокнутой. Лаура просто хотела хоть какого-то контроля… силы, наверное. Я делала ей амулеты на удачу, на вдохновение. Ей хотелось верить, что это работает. — Но сама она ведьмой не была, — уточнил Рафаил. — Нет, — покачала девушка головой, пряча взгляд. — Просто очень суеверная. — Как я и думал, — тихо сказал Микаэль, осматривая комнату. — Они ошиблись. Он на мгновение замолчал, потом решительно добавил: — Собирай вещи. Рафаил спрячет тебя на время. — Что? Нет! У меня же группа, сегодня концерт в баре! Я не могу вот так взять и исчезнуть! — Можешь, — спокойно ответил он. — Если не хочешь стать следующей. Девушка долго спорила, пытаясь убедить их в своей безопасности, но в итоге, видя, что оба непреклонны, обречённо поднялась и стала собирать сумку. Уже у самой двери Микаэль повернулся, взглянув на неё своим пронзительным взглядом: — Оставь мне адрес твоей бабушки. Жоан замерла, медленно кивнула и, поколебавшись, протянула клочок бумаги с неровным почерком. — Она живёт одна, — тихо сказала девушка. — Только… её дом странный. Бабушка часто говорит, что там можно услышать голоса. Микаэль коротко кивнул, убирая записку во внутренний карман. — Голосами нас уже не удивишь, — произнёс он просто и, расправив плечи, направился к выходу.

***

Я проснулась позже, чем собиралась, и утро уже было слишком шумным для того часа, когда хотелось бы тишины. На кухне пахло свежим кофе, поджаренным хлебом и беспредельным терпением Фелонии, сидевшей за столом с видом человека, который уже успел устать от всего живого. Рядом стоял Давид с кружкой в руке. — Доброе утро, ведьмочка, — воскликнул он, расплывшись в фирменной улыбке. — Кофе будешь? Фелонию заметно передёрнуло; она на секунду закатила глаза и обречённо уставилась в потолок. — Ведьмочка? — переспросила я, усмехнувшись. — Ага, — ответил Давид весело, наливая кофе в мою кружку и склонившись чуть ближе, чем требовалось, — ты ведь магическим образом притягиваешь к себе все неприятности, куда бы ни пошла. — То-то ты к ней так прилип, — сухо вставила Фелония, не поднимая головы. Я пропустила её замечание, сделала глоток горячего кофе и повернулась к ней: — Как проходит расследование? Давид опередил. — Я рассказал ей про вчерашнее, — пояснил он, понизив голос. Фелония кивнула, всё ещё погружённая в свой планшет. — Пока без происшествий, но как только появится информация по тем уродам из театра — я дам тебе знать. — Спасибо, — тихо сказала я и взяла ещё глоток. Кофе был идеально крепким, и это уже делало утро чуть терпимее. Фелония подняла глаза. — Мне нужно, чтобы ты сегодня поехала с нами в участок. Придётся поговорить со свидетелем — он работает уборщиком в театре. Я видела, как ты разговаривала с ним в тот день, а теперь этот тип не желает говорить ни слова. Может, у тебя получится. — Конечно, — кивнула я, — но это не затянется до вечера, правда? — Почему? — встрял Давид, нахмурив брови. — Какие у тебя планы на вечер? — Профессиональная встреча. — Прекрасно, я отвезу тебя, — заявил он так уверенно, будто решал судьбу стратегически важного объекта. — Не нужно. Я вызову такси, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нет, — уже с нажимом повторил он, — я сам отвезу. Поедем на моей. — Давид, я могу доехать сама, — холодно ответила я, уже начиная раздражаться этим странным настойчивым рыцарством. Фелония громко выдохнула. — Я завезу тебя, а потом поеду по своим делам. Всё, вопрос закрыт, — сказала она с таким тоном, будто просто пыталась спасти помещение от спонтанного взрыва. — Спасибо, Фелония, — улыбнулась я с нескрываемым облегчением. — А я как добираться буду?! — возмутился Давид, резко выпрямившись. — Да мне насрать, — вспыхнула Фелония, — на крыльях долетишь! Иногда задницей шевелить тоже полезно, принц! Она сказала это с такой яростью, что я чуть не подавилась кофе. Давид прищурился, хищно, но весело. — Как же иногда хочется тебя сжечь, Фел, — протянул он с ленивой полуулыбкой. — Тебе огонька подать? — ответила она холодно, щёлкнув зажигалкой прямо у него перед носом. Я не удержалась — рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Иногда наблюдать за их бесконечными перепалками было лучше всякого театра. Мне вдруг стало интересно, сколько лет они знают друг друга, чтобы ругаться так естественно, как другие — дышат. Фелония громко поставила чашку в раковину и, ни на кого больше не глядя, направилась к выходу. — Заканчивайте свой бесконечный завтрак, — бросила через плечо. — Я подожду вас в машине. Давид проводил её взглядом и, когда дверь за ней захлопнулась, медленно обернулся ко мне. В его лице появилось что-то другое — спокойное, но опасно близкое. Он подошёл, остановившись слишком рядом, на расстоянии, которое уже не было дружеским. — Слушай, — начал он мягко, — поскольку я испортил тебе вечер вчера, я хочу… реабилитироваться. Приглашаю тебя потанцевать. Я приподняла бровь, не сразу отвечая. — Потанцевать? — переспросила я. — Да, — сказал он, чуть усмехнувшись, — Ну, если ты не записана на профприём до утра. Во сколько у тебя заканчивается твоя… профессиональная встреча? — Думаю, вернусь к девяти, — сказала я, и в ту же секунду в голове всплыл образ Давида под неоновым светом. — Отлично, я зайду к тебе в одиннадцать, — отозвался Давид, и, сказав это, сделал ещё один крошечный шаг вперёд, так что расстояние между нами стало каким-то неприлично коротким. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание, видела мельчайшие блики в глазах, видела, как на секунду напряглась линия челюсти; и в то же время он казался бесконечно далёким — как будто между нами стояли все те страхи, которыми я сама выстроила вокруг себя стену. Одно движение, один неосторожный наклон, и наши губы бы соприкоснулись — мысли об этом было достаточно, чтобы сердце сделало странный, болезненный удар. — Ты не знаешь, когда вернётся Микаэль? — спросила я резко, словно рубанула воздух, разрывая эту зыбкую близость. Я отвела взгляд, разомкнула пальцы на кружке и поставила недопитый кофе в раковину. Сердце колотилось так сильно, будто пыталось вырваться из груди; я вспомнила собственные клятвы — никаких интрижек на работе, никогда, ни при каких обстоятельствах — и испытала нешуточное раздражение на саму себя за то, что опять позволяю этому случиться. — Не знаю, — протянул Давид, облокачиваясь о столешницу и скрещивая руки на груди, как будто между нами не произошло ничего, заслуживающего внимания. — Готова? — Поехали, — бросила я и вышла из кухни, даже не обернувшись.

***

В участке мы управились удивительно быстро — допрос уборщика, несколько уточняющих вопросов, протоколы, какие-то подписи. Фелония высадила меня у высоких стеклянных дверей офистного центра, где располагался кабинет Малика. Внутри было стерильно-светло, пахло кофе из автомата и бумагой. Я присела на низкий диван напротив ресепшена и ждала, глядя на ровный узор на полу, стараясь не думать о том, что делаю здесь не как врач, а как потенциальный пациент. Минут через пятнадцать из бокового кабинета вышел один из тех самых мужчин — из тех трёх циников, что вчера шутили о смерти Лауры в театре. Узкий галстук, уверенная походка, самодовольное выражение лица. Я втянула голову в плечи и сжалась в кресле, но он, к счастью, сразу свернул за угол, и огромный фикус в кадке стал для меня идеальной ширмой, надёжно отрезавшей его боковой взгляд. Спустя ещё мгновение ко мне подошла молодая секретарша с приветливой, почти кукольной улыбкой и пригласила внутрь. Малек, увидев меня, чуть откинулся на спинку кресла, и, скрестив пальцы, улыбнулся. — Дорогая Одри, — произнёс он мягко, — рад, что ты не передумала. — Здравствуйте, — ответила я, проходя к середине кабинета и невольно отмечая выдержанную роскошь помещения: ничего лишнего, всё — под контроль и демонстрацию вкуса. — Присаживайся, — он указал на стул у края стола лёгким жестом. — И, пожалуйста, давай сразу на «ты». — Хорошо, — кивнула я, опускаясь в кресло. — И ещё раз спасибо за твоё предложение. Но прежде всего я бы хотела понять, чего мне это будет стоить. Он слегка склонил голову набок, как будто его искренне забавлял сам факт недоверия. — Я не говорил, что у этого есть цена, — спокойно заметил он. — Я привыкла к тому, что помощь редко бывает безвозмездной, — ответила я, удерживая взгляд на нём, пытаясь угадать, где именно начинается его профессиональная маска. — Но в данном случае — именно так, — Мале́к чуть улыбнулся уголком губ. — Если я могу помочь невиновному — я только рад. Так что лучше расскажи мне все обстоятельства дела. Я заговорила. Сначала гладко и профессионально, как привыкла — перечисляя факты, даты, действия, заключения, потом — уже менее структурированно, позволяя в голосе возникать тем интонациям, которых всегда избегаю в кабинете: сомнение, стыд, усталость. Он слушал внимательно, не перебивая, иногда что-то помечая в блокноте тонким чёрным карандашом, иногда просто кивая в такт моим словам. — В какой-то момент, — сказала я, с трудом подбирая формулировку, — у меня начались… галлюцинации. На фоне всего этого стресса. Он медленно поднялся из-за стола, обошёл его и, скрестив руки, опёрся на край столешницы напротив меня, будто решил сократить дистанцию и при этом сохранить контроль. — Какого рода галлюцинации? — спросил он мягко. Я усмехнулась, но смех вышел нервным. — Настолько бредовые, что мне неловко вслух произносить. Будто я вижу покойников. Убитых. Тех, кого уже нет. Он наклонился чуть вперёд и заглянул мне прямо в глаза, слишком близко, ближе, чем позволяется в этическом кодексе. На долю секунды я ощутила, будто внутри меня раскрылась какая-то дверца, и оттуда вырвался леденящий холод — не физический, а внутренний, такой, при котором кожа покрывается мурашками, а дыхание сбивается. Времени хватило только на одну мысль: слишком близко. Я резко дёрнулась, стул подо мной накренился, и, если бы он не успел перехватить меня за локти, я бы, наверное, рухнула на пол. — Осторожнее, — произнёс он спокойно, поддерживая меня. Я отпрянула почти с испугом, выпрямилась, отстраняясь от его рук, и сердце билось так, словно я только что бежала по лестнице. — Одри, с тобой всё хорошо? — спросил он, легко касаясь кончиками пальцев моей щеки, и в его голосе не было ни удивления, ни растерянности, будто подобная реакция была ожидаемой. Я скосила взгляд на часы на стене, и мысль вспыхнула внезапно и едко: чёрт, Давид. — Мне нужно спешить, — выпалила я, вскакивая. — Спасибо большое за… всё. Руки тряслись, когда я торопливо накидывала пальто, путаясь в рукавах; пальцы никак не находили пуговицу. — Одри, — спокойно сказал Малек, — я свяжусь с тобой по поводу Мейсона. — Да-да, — бросила я через плечо и, не оборачиваясь, почти выбежала из кабинета. Я шла быстро, почти бегом, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в горле, и думала только об одном: чем дальше я от этого кабинета, тем легче мне дышать. И тем тяжелее — от понимания, что моё бегство объяснить профессионально гораздо сложнее, чем любой диагноз.

***

— Можно войти? — послышался за дверью осторожный стук и голос Давида, слегка приглушённый, но по‑своему уверенный. — Да, — отозвалась я, стоя перед зеркалом и торопливо прокрашивая ресницы; кисточка дрогнула, оставив чёрную точку на уголке века, и я тихо выругалась под нос. — Ты уверена? — снова спросил он чуть тише, и в его голосе слышалось слишком явное воспоминание о вчерашнем. Я рассмеялась, не отрывая взгляда от своего отражения, вспомнив тот вечерний хаос и его ошарашенное лицо. — Да, не бойся. Проходи, смельчак. Он вошёл — сначала осторожно, будто проверяя, не шучу ли я, но через секунду пространство ванной вдруг стало слишком тесным для двоих. Я стояла спиной к нему, и короткое платье — то самое, из‑за которого я колебалась полчаса — едва прикрывало бедра, оставляя спину открытой. Он остановился, и я почти физически почувствовала на себе его взгляд — внимательный, безмолвный, странно ровный. В зеркале я видела, как он слегка прищурился, уголки рта шевельнулись и вдруг сказал негромко: — Я не боюсь. Скажу больше — я надеюсь, что это повторится. Я вскинула на него взгляд через отражение и чуть улыбнувшись с той самой, ехидной лёгкостью, бросила: — Поэтому ты ведёшь меня в клуб пить? Он развёл руки, делая тот самый жест «я сдаюсь»: — За кого ты меня принимаешь? Я веду тебя танцевать. — Тогда я не поеду, — ответила я спокойно, щёлкнув тюбиком губной помады, — мне нужно выпить и расслабиться. Он на секунду закрыл глаза, глубоко вдохнул, как будто собирался с силами, и в его голосе, когда он снова заговорил, сквозила обречённая улыбка: — Ты умеешь загонять в тупик. Я наконец обернулась. И то, как он стоял — опершись рукой о косяк, чуть растрепанные волосы, тот взгляд, в котором отражалось раздражение и тёплая безнадёжность, — выглядело куда опаснее любого напитка. Но я лишь усмехнулась, прошла мимо него, невзначай скользнув плечом о его рукав, и, уже на выходе, бросила через плечо: — Вот за это, Давид, я и пью.

***

Фасад клуба показался мне странно знакомым — словно воспоминание, лежавшее где-то на поверхности сознания, но не желавшее открыться полностью. И только когда я переступила порог, ощутила горячее дыхание динамиков и запах пролитого алкоголя, вспомнила: это был тот самый клуб, где мы впервые встретились. Тогда всё казалось другим — мир здесь жил по собственным законам, звуки растворялись в подсветке, люди двигались, как части единого механизма. Тогда это воспринималось как погружение в особую, мерцающую реальность, в иллюзию, где всё — возможно. А теперь… просто красивое место, удачно подобранный свет, глянец на поверхности удовольствий и хорошо отрепетированный хаос. Нас проводили в глубину зала — к небольшому, но уединённому дивану с низким столиком, отгороженному невысокими бархатными спинками. Повсюду мелькали лица, смех, вспышки света — всё сливалось в один общий узор из блеска, жара и громкой, пульсирующей музыки. Рядом с диджейским пультом какая-то женщина агрессивно отчитывала официантку, но стоило ей заметить Давида, как выражение лица изменилось, словно по сигналу. Улыбка, яркая, чуть хищная, вспыхнула мгновенно. — Прости, я должен поздороваться, — сказал Давид, наклонившись ближе, чтобы не пришлось перекрикивать музыку. — Я сейчас вернусь. Он растворился в толпе, а я осталась одна, едва коснувшись бокала с чем-то холодным и горьким. — Почему такая красавица скучает одна? — низкий, пьяный голос прозвучал слишком близко. Я повернулась. Мужчина  вальяжно опустился рядом, закинув руку на спинку дивана. — Я не одна, — отрезала я сухо, не желая тратить ни терпения, ни слов. — Конечно, теперь ты со мной, — хмыкнул он и рассмеялся, вплетая свой смех в гул басов. Я отвела взгляд, но раздражение нарастало — та вязкая злость, которая приходит не от страха, а от отвращения к чьей-то уверенности в безнаказанности. — Мне не интересен этот бред, — произнесла я нарочито спокойно, глядя прямо перед собой. — Оставь меня в покое. По‑хорошему. — А это что за безделушка? — спросил он, и прежде чем я успела среагировать, его пальцы грубо коснулись моей шеи. Он схватил кулон, за который я так держалась все эти годы как единственное воспоминание о матери, — хищно, будто ему принадлежало всё, до чего он дотрагивался. — Пошёл вон! — закричала я, вырываясь, и в тот же миг что-то произошло. Мужчина вскрикнул, выронил кулон и схватился за голову, завывая от боли. Лицо исказила судорога, глаза закатились и на секунду мне показалось, будто всё вокруг потемнело. — Ты столиком не ошибся? — голос Давида прорезал шум, хлёсткий и ледяной. Он появился откуда‑то сзади, схватил мужчину за ворот рубашки и, не делая лишних движений, швырнул его на пол — легко, как тряпичную куклу. Толпа почти не заметила происшествия — в клубе редко отличают агрессию от танца. — Одри, ты в порядке? — спросил он, глядя прямо в лицо, и в его глазах впервые за вечер не было улыбки. — Да, — выдохнула я. — Всё хорошо. Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось, потом бросил лежащему на полу: — Проваливай. Голос прозвучал настолько спокойно, что тот, не проронив ни слова, поднялся, пошатываясь, и поспешно исчез в темноте зала. Музыка снова вернулась в уши ударом, как будто ничего не случилось, и я, пытаясь отдышаться, посмотрела на Давида. А кулон на моей шее — тот самый, что несколько секунд назад он держал в руках — теперь был горячим, словно впитал в себя что-то чужое. Давид протянул мне руку, приглашая потанцевать, и я на секунду замерла, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то под рёбрами от недавнего шока, но я всё же вложила свою ладонь в его руку — тёплую, уверенную, опасно знакомую. — Я же говорил, ведьмочка, — шепнул он мне в самое ухо, когда я поднялась, — ты просто магнит для неприятностей. Его дыхание скользнуло по коже, и от этого почти невинного движения у меня внутри будто дрогнула струна. Он повёл меня к центру зала, среди хаоса света, тени и оглушающей музыки, и всё вокруг стало размытым, лишённым формы. Музыка заполняла всё вокруг — густая, чувственная, немного замедленная. Свет дробился сквозь клубную тьму, превращая тела в движения, движения — в ритм, а ритм — в нечто первобытное. На танцполе наше движение было едва заметным для других — внешне почти целомудренный танец, но под ним пряталось напряжение, то самое, от которого дрожит пространство между людьми, когда каждый знает: стоит сделать лишь шаг  и всё изменится. Его рука скользнула вдоль моей руки, почти не касаясь кожи, и от этого прикосновения вспыхнула волна воспоминаний. Я почувствовала, как мышцы невольно отвечают ему, как дыхание становится чуть быстрее, а музыка — громче, чем нужно. Мы двигались то ближе, то на пару сантиметров дальше, будто эта тонкая мера — наша единственная защита от того, что пульсировало между нами не словами, а телом. Я чувствовала его за своей спиной — скрытое под кожей напряжение, ту почти звериную мягкость, с которой он приближался, не касаясь полностью, лишь обозначая присутствие. Когда я прижалась к нему, спиной к груди, пространство между нами исчезло, — осталось только тепло и музыка, что задавала нам дыхание. Давид провёл ладонью по моему бедру, и от одного этого прикосновения изнутри прошла дрожь — не резкая, а глубокая, почти ласковая. Его рука двигалась неторопливо, уверенно; тонкие движения пальцев приподняли ткань платья, и под ним осталась обнажённая кожа, такая горячая, что воздух казался холоднее. Он скользнул ладонью выше, по внутренней стороне бедра, осторожно, почти будто спрашивая позволения. По спине прокатилась волна мурашек, мышцы живота будто сжались от невидимого импульса, а из груди вырвался еле слышный вздох. Его дыхание было у самой шеи — я ощущала, как оно обжигает кожу, но губы всё никак не касались её. Между нами оставалась тонкая грань, выщербленная желаниями, но не разрушенная. Он склонился чуть ближе, и сквозь шум музыки, сквозь горячее дыхание зала, скользнул шепот — низкий, тихий, но такой близкий, что воздух между нами будто дрогнул: — А двигаешься ты всё так же хорошо. Слова упали легко, почти лениво, но от них будто на мгновение замерло всё — ритм, дыхание, мысли. Мозг не сразу уловил смысл, а когда понял, по коже прошёл холодный разряд, от затылка к позвоночнику. Так же хорошо? Он помнит. Не просто узнал меня, не просто вспомнил случайную ночь из прошлого — он помнит всё: моё дыхание, этот ритм, вибрацию тела, движения, которые когда-то были нашей единственной разговорной формой. Значит, то, что я пыталась закопать под слоями лет и дел, не исчезло и для него. Я выдохнула и не смогла сразу ответить, потому что шок, который раздвоил реальность, был слишком силён: часть меня танцевала здесь, под его рукой, а другая — уходила мысленно туда, где всё начиналось, туда, где он прикасался впервые, с тем же знанием движения, с той же мерой. Музыка на мгновение сменила ритм, и я повернулась, резко и уверенно, как если бы это движение было единственным ответом, который я могла ему дать. Наши взгляды встретились. Я схватила его за шею, чувствуя под пальцами раскаленную кожу и напряжённые мышцы, и, поддавшись музыке, прижалась ближе, скользнув бёдрами по его ноге. Он обвил меня одной рукой, чуть ниже талии, притянув ближе, а другая его рука запуталась в волосах, заставив дыхание сбиться и тело напрячься от нетерпения. Я продолжала двигаться нарочито медленно, и очень быстро почувствовала твердеющий результат своих манипуляций. Он не отводил взгляда; в шуме, пульсе и переливающемся свете его глаза казались центром тишины — пронзительные, почти нереальные, они держали меня так крепко, что я не могла пошевелиться. В этот миг они показались мне до боли красивыми — в них было всё : и сила, и осторожность, и какой‑то запоздалый упрёк, будто он сам не понимал, зачем вновь позволил себе приблизиться. Он начал медленно склоняться к моему лицу. Всё остальное исчезло — музыка смолкла, зал вокруг расплылся в тумане света, дыхание смешалось; я почувствовала, как его ладонь чуть крепче легла на мою талию, как пальцы едва заметно дрогнули, будто и он ждал, удерживая себя на грани. Я закрыла глаза, навстречу движению, и, несмотря на всю невозможность происходящего, — всё слилось в один непереводимый момент ожидания, когда секунды растягиваются до вечности. И вдруг — будто чёрт взорвал воздух — пронзительно, до боли в висках, из другой части зала раздался женский крик. Резкий, панический, отрезавший ритм музыки. Мы одновременно дёрнулись, я открыла глаза, и свет вернулся — слишком яркий, слишком реальный. Крик повторился, на этот раз ближе и громче; где‑то упал бокал, кто‑то вскрикнул ещё. Давид выпрямился, уже в ту же секунду возвращая себе холодную внимательность профессионала,  а у меня внутри всё ещё звенела тишина несостоявшегося поцелуя. Давид крепко сжал мою руку и, не отпуская, повёл сквозь толпу. Люди расступались нехотя — лица смутно блестели под пульсирующим светом, кто-то оборачивался, кто-то что‑то спрашивал, но уже было ясно: музыка оборвалась, и воздух наполнился звуками, которых раньше не существовало: гулом голосов, быстрым дыханием, нечётким плачем. В центре зала, освещённая вкрадчивым неоновым светом, стояла девушка. На ней была тонкая шёлковая накидка, сползшая с плеч, и босые ноги, испачканные пылью и каплями вина, — она выглядела чужой, будто выдернутой из сна. Плечи судорожно дрожали, волосы слиплись, и всё её тело казалось неуправляемым от паники. Как только она увидела Давида, то сорвалась с места, натыкаясь на людей, и почти упала ему в руки, захлёбываясь рыданиями: — Кейси, — кричала она, едва узнаваемым, рваным голосом, — она там… это ужасно, я не знаю, что мне делать!.. Только тогда я заметила кровь. Она была повсюду: на её ладонях, на запястьях, тянулась алыми полосами по белой ткани накидки — такая свежая, что блестела в свете прожекторов. Казалось, сама краска жизни вытекла из неё наружу. Давид схватил девушку за плечи, пытаясь заставить её заговорить внятно, но из неё исходили одни судорожные всхлипы. Я чувствовала, как в его руке на миг исчезло то спокойствие, что было вечным в его походке и взгляде. — Что происходит, Мадлен? — в его голосе было не свойственное ему беспокойство. К ним подошла женщина — та самая, роскошная, надменная, с которой мы столкнулись в начале вечера. Даже сейчас она выглядела безупречно, но в лице читалось что‑то тяжёлое, как будто она знала больше, чем хотела бы знать. — Пошли, — сказала она сухо, чуть прикусывая губу. — Я уже вызвала полицию. Я подошла к девушке, осторожно взяла её под руку — она была как ледяная, почти не держалась на ногах, и подвела к дивану у стены. Мадлен  плакала взахлёб, уткнувшись в ладони, наполовину теряя связь с реальностью. Тонкие кольца на её пальцах звенели, ударяясь друг о друга. Давид и женщина исчезли где-то в глубине коридора, оставив за собой шлейф звуков — укороченные шаги, приглушённые голоса, торопливость, в которой уже слышалось предчувствие беды. Охрана к тому моменту окончательно взяла зал под контроль — музыка по‑прежнему не играла, лишь редкие вспышки света напоминали о прежнем веселье, а между столиками двигались люди в чёрных костюмах, выталкивая любопытных, глухо повторяя «просьба освободить помещение». Возле дивана, где сидела Мадлен, суетливо появились две девушки — одна в ярком, кричащем платье, другая, наоборот, бледная и тихая, будто тень подружки. Они обняли её, что‑то нашёптывали на ухо, прижимая к себе, — резкие всхлипы постепенно сменялись осипшим дыханием. Алое пятно на её подоле выглядело всё страшнее потому, что вокруг него теперь рождалась заботливая суета, — человеческая, простая, почти теплая. Убедившись, что Мадлен не остаётся одна, что рядом уже кто‑то держит её за руку, я поднялась. Мне нужно было знать, что происходит, и в то же время — что‑то подсказывало, лучше не видеть, но я, как обычно, пошла туда, где было страшно. Я почти сразу увидела лестницу — узкую, с металлическими перилами, ведущую на второй этаж. Наверху тянулся небольшой, но изысканно оформленный коридор, утопающий в тёплом, приглушённом свете настенных бра. Мягкие отблески золота играли на вензелях обоев, а пол, выложенный дорогим деревом, беззвучно отражал меж светом тени от моих шагов. В воздухе стоял сладковатый, узнаваемый запах — коктейль из дорогих духов, вина и пудры, едва ощутимо настойчивый, но почему-то тревожащий. Я шла медленно, ступая так, чтобы избежать эха каблуков, и уже через несколько шагов различила голоса. Они доносились из приоткрытой двери в конце коридора — оттуда, где мягкий свет из люстры ложился на пол тусклой полосой. — Какого чёрта, Виктория? — голос Давида был сдержанный, но каждая нота звенела от злости. — Неужели твоя охрана вообще не проверяет клиентов? Я замерла, прислушиваясь, делая шаги преднамеренно медленно, почти крадучись, будто приближалась к сцене, которую не должна была видеть. — Я стараюсь, — женский голос ответил, натянутый, наполненный тем особым оттенком вины, что появляется, когда страх уже перевесил оправдания. — Я всегда стараюсь обеспечить девочкам безопасность, Давид. — Хреново стараешься, — ответ последовал мгновенно, холодный, как стекло, под которым хоронят чувства. — Что теперь будет? — в голосе женщины появилась дрожь. — Я не смогу помочь тебе в этот раз. Я подошла ближе и, не успев остановиться, оказалась на пороге. Давид стоял боком и обернулся, заметив меня. Взгляд его был тревожен, неожиданно мягок, будто он понимал, что я сейчас увижу, — и всё равно знал, что остановить уже поздно. Комната выглядела безупречно, так же, как и коридор — богатая, обволакивающая фиолетовые тона, бархат, полумрак, мягкий блеск зеркала в позолоченной раме. Но посреди этой красивой декорации, прямо на паркете, лежало тело молодой девушки. Живот её был разорван от рёбер до лона, кровь расползлась густыми пятнами, пропитав ковёр и ткань балдахина, свисающего с кровати. Лицо — нет, то, что от него осталось — было изуродовано тем же символом, что и на лбу у Лауры Севр. — Одри, тебе не стоило подниматься, — сказал Давид удивительно тихо, без упрёка, но с отчётливой тревогой. Я хотела ответить, но слова просто исчезли. Внутри поднялась волна, тяжёлая, подступающая снизу — тошнота. Горло сжалось. Я сделала шаг назад, ощутив, как деревянный пол словно прогибается под ногами, — и, когда комната окончательно поплыла перед глазами, резко развернулась, успев выбежать в коридор прежде, чем меня вывернуло. Дорогой аромат духов, некогда такой утончённый, теперь будто спрессовался, смешавшись с металлическим привкусом страха, и я поняла, что ни один запах, даже самый изысканный, не может заглушить вонь смерти. Давид, не раздумывая ни секунды, схватил со столика прикроватную пачку салфеток и бросился ко мне. Я стояла на коленях, держась за стену, пытаясь поймать воздух. Сердце било так быстро, что казалось — оно вот-вот выскочит из груди. огда я подняла голову, в коридоре уже стояла Фелония. Её силуэт резался на фоне мягкого света, и в её выражении не было ни ужаса, ни удивления, только холодная внимательность профессионала. — Что с тобой, Одри? — спросила она, приблизившись; голос звучал спокойно, почти буднично. — Она просто ещё не готова к таким зрелищам, — ответил Давид за меня. Он уже стоял рядом, опустился на колени, подал мне несколько салфеток и осторожно помог привести себя в порядок, всё это время сохраняя удивительное самообладание. — Быстро же ты, — добавил он с лёгкой усмешкой. Фелония выпрямилась, скрестив руки на груди. — Я своим ходом добиралась, — сказала она ровно. — Хотела успеть до остальных. Отвези её домой. — Увидимся позже, — коротко ответил Давид, вставая. В его голосе появились жёсткие ноты, деловые, почти отрешённые. — И, Фел, — он задержал взгляд на ней, — сердце они тоже с собой прихватили. Думаю, это наши ребята. Фелония лишь коротко кивнула и шагнула внутрь. Давид помог мне подняться и повёл в сторону соседней спальни. Его ладонь на моёй талии была тёплой, крепкой, но двигалась осторожно, будто он держал не человека, а хрупкий артефакт, который мог треснуть от любого движения. Ванная оказалась небольшой, обшитой светлым камнем. Здесь стоял запах мыла, чистоты и чего-то удивительно человеческого — прозаический контраст после того, что происходило рядом. Когда он включил воду, звук наполнил пространство мягким шипением, возвращая ощущение реальности. Я уже достаточно пришла в себя, чтобы справиться сама — умылась, смыла остатки пота и липкости со щёк, прополоскала рот, стараясь убрать металлическое послевкусие. С каждым движением дыхание становилось ровнее, лицо снова наполнялось кровью, а кости возвращали привычную тяжесть. Давид стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на меня не с жалостью, а с пониманием и в этом взгляде был тот молчаливый вопрос, который он всё же не задал: Ты уверена, что хочешь оставаться частью этого мира? Я посмотрела на него с лёгким, но заметным раздражением. Этот клуб, надо признать, был прекрасен — изысканный, дорогой, продуманный до последней детали, и, вероятно, Давид, приглашая меня сюда, даже и представить себе не мог, что я увижу эти комнаты явно предназначенные для особых гостей. Комнаты, где искусство элегантности соседствовало с намёками на порок, говорили сами за себя. Всё в этом месте словно шептало: здесь можно всё, если знаешь цену. И оттого мне было странно, что он выбрал именно его. — Здесь занимаются проституцией? — спросила я, чувствуя, что вопрос звучит слишком прямо, но промолчать не могла. Давид оттолкнулся от дверного косяка и с раздражённым вздохом направился к выходу. — Одри, не строй из себя ханжу, — бросил он, не оборачиваясь. Я последовала за ним, глядя, как его силуэт вписывается в полумрак. — Какое совпадение, — произнесла я тихо, с намеренно холодной иронией в голосе. — Что тебя тут все так хорошо знают. Он усмехнулся, но не сбавил шага. — Было у меня такое хобби. В его голосе не было ни тени стыда — только лёгкость, почти шутливость, как будто речь шла о старом увлечении вроде охоты или антиквариата. — Ты называешь это хобби? — переспросила я, не скрывая скепсиса. Он бросил через плечо, не задерживая взгляда: — Я тратил на это своё время и деньги, так что да, по всем признакам это вполне тянет на хобби. Я замолчала, не зная, что поражает сильнее — его цинизм или его способность говорить об этом с ледяной откровенностью, лишённой малейшего желания оправдаться. — Знаешь, для кого‑то грех — часть натуры, а для кого‑то — шоу ради морали. Интересно, кто из нас честнее? С этими словами он вышел первым, оставив за собой лишь запах дорогого одеколона. Её осуждение было очевидным, ледяным и откровенным. Давид боролся с двумя чувствами, которые не могли существовать рядом, — тягучим, почти животным влечением к Одри и раздражением, которое она вызвала в нём с поразительной лёгкостью. Всё в ней — от упрямства до этой вызывающей независимости — выводило его из равновесия, и всё же именно это пробуждало то самое чувство, которое он всю жизнь держал взаперти и за которое теперь, возможно, готов был заплатить.