Пробуждение света Астреи

Временная шкала в главе: прошла неделя после убийства в клубе и еще три дня после последнего разговора Давида с Микаэлем.

***

Неделя прошла странно, словно воздух вокруг дома сгустился, сделав любое взаимодействие вязким и осторожным. Парни были вежливы, внимательны, но какая‑то тонкая тень недосказанности стояла между нами — ощущение, что они или сознательно избегают моего общества, или пытаются не выдать того, что знать мне пока не положено. Эта подчеркнутая дистанция раздражала и настораживала, хотя я делала вид, что не замечаю её. К моему удивлению, я продолжала посещать профессора Синнера — несмотря на сомнительная послевкусие нашего первого разговора, встроенного между наукой и чем‑то иным, гораздо менее рациональным. Его сеансы гипноза оказались куда эффективнее, чем я могла предположить: кошмары исчезли без следа, а вместе с ними и странные галлюцинации, мучившие меня ночами. Выгода, как ни странно, оказалась взаимной. Синнер занимался моим делом, бережно и методично тянул за нужные ниточки, я же, осознавая это, невольно стала для него источником материала — живым примером, объектом наблюдения, своеобразным «клиническим случаем», о котором можно будет написать. Сегодня наконец появилась Фелония — усталая, собранная и, как всегда, с ощущением, что любое её присутствие автоматически означает работу. — Есть дело, — сказала она коротко, даже не присев. Нужно было съездить к тому самому уборщику из театра — Сантьяго Гарсии. Он упорно отказывался появляться в участке, явный знак страха, не лени, и, честно говоря, это уже вызывало тревогу. Район, где он жил, я знала — и, признаюсь, любила своим особенным, почти ностальгическим чувством. В студенческие годы я с Рут снимала здесь комнату. Узкие улицы с низкими домами, запах жареной кукурузы, смех детей, перекатывающийся эхом между домами. Здесь всегда пахло едой, уютом и вечным человеческим терпением — тем, что делает бедность мягче. Люди здесь улыбались даже в трудности; умели радоваться мелочам, и в этом было что‑то подкупающе настоящее. Когда Сантьяго открыл дверь, первое, что я заметила, — страх. Не нерешительность, не тревогу, а чистый всепоглощающий страх в его глазах. За его спиной мелькнула крошечная девочка, прижимающаяся к косяку. — Вы не должны были сюда приезжать, — сказал он, глядя то на меня, то на Фелонию, будто уже видел за нашими спинами тех, кого боялся. Я сделала шаг вперёд и улыбнулась — мягко, как могла, потому что каменное выражение Фелонии вряд ли располагало к доверительному разговору. — Мы хотим просто поговорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти по‑доброму. — Я не могу, — он качнул головой, — я уже и так сказал слишком много. У меня дети. Эти люди… они могут меня убить. — Кто они? — спросила Фелония без намёка на сочувствие. Он поднял глаза, вскинувшись, будто удивился, что мы не понимаем очевидного. — Те, кто заключил сделку с Эль Чара Негро, — произнёс он, и в его голосе прозвучала смесь суеверного страха и непоколебимой уверенности. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Вы ведь видели, кто это сделал, — тихо сказала я, стараясь пробиться сквозь его страх, — если вы дадите показания, этих людей посадят. — Эль Чара Негро дал им богатство и они решили отплатить ему ее душой, —  сказал он — Нет, дьявола нельзя посадить. — Ты слишком мало знаешь о дьяволе — бросила Фелония. — Не приходите сюда больше, пожалуйста. Он захлопнул дверь, лишив нас надежды добыть хоть какую-нибудь информацию.

***

Поднимаясь по лестнице, Давид внезапно столкнулся с Малеком Синнером, и в первое мгновение ему показалось, что это всего лишь наваждение, нелепая галлюцинация, рожденная бессонной ночью и той ревностью, что с пугающей легкостью умеет превращать разум в поле для жестоких шуток. — Давид, доброе утро, — произнес Синнер, растягивая губы в слишком спокойной, почти хищной улыбке, будто они виделись здесь каждый день. — Доброе… — отозвался Давид и, не скрывая недоумения, уставился на него, пытаясь понять, что именно делает в этом доме с утра мужчина, оставивший визитку на кровати Одри, словно немой знак своего присутствия. — Что вы здесь делаете? — У меня была деловая встреча с вашим начальником, — с абсолютной расслабленностью ответил Синнер, будто говорил о погоде, — он связался со мной через одного нашего общего знакомого. — Как тесен мир, — произнес Давид, чувствуя, как жгучий комок напряжения внутри медленно ослабевает, хотя полностью отпускать его не спешил. — Я опаздываю на встречу с пациентом, — добавил Синнер, слегка наклонив голову, этим жестом недвусмысленно намекая, чтобы Давид уступил дорогу. — Конечно, — отступил тот, пропуская его вперед, хотя раздражение не желало растворяться: его бесило, что Синнер вторгся на его территорию, оказался здесь без предупреждения, подкрался слишком близко, словно имел на это полное право. — Хорошего вам дня. Думаю, мы еще с вами увидимся, — бросил Синнер на прощание. — Жду с нетерпением, — отозвался Давид, не оборачиваясь, позволив словам прозвучать холоднее, чем собирался. Он хотел вернуться в свою комнату и погрузиться в работу, попытаться заглушить остатки мыслей, но непонятная, вязкая злость внутри толкнула его в другую сторону, и уже через минуту он распахнул дверь кабинета Микаэля, не утруждая себя стуком. — Что этот рептилоид делает у нас дома? — резко спросил Давид, останавливаясь посреди комнаты. — Ты о ком? — спокойно отозвался Микаэль, не поднимая глаз. — О скользком профессоре, — процедил Давид. — Кулон, который ты нашел под кроватью в своем любимом борделе… — лениво начал Микаэль. — Это клуб, Микаэль, — сухо поправил Давид. — Как бы ты его ни называл, — продолжил Микаэль, наконец взглянув на него, — этот кулон лишь часть чего-то цельного; профессор Синнер полагает, что это осколок сигила, и утверждает, что видел нечто подобное в коллекции одного из своих клиентов. Он коллекционер, и он нам нужен, если мы хотим найти все недостающие части. — Как вообще можно расколоть сигил? — спросил Давид, по-хозяйски плюхнувшись в кресло, чувствуя, как тревога постепенно вытесняет раздражение. — Вероятно, его создали в тот момент, когда кого-то запечатали, — медленно произнёс Микаэль, — и чтобы он не нашёл путь обратно, сигил попытались уничтожить, стереть саму возможность возвращения. — Даже мой отец не в силах уничтожить сигил, — отозвался Давид — конечно чтобы его расколоть нужна огромная сила, но даже так это ничего не меняет. — Вот именно, — кивнул Микаэль, — они не смогли его уничтожить, а значит, собрав все части вместе, сигил можно будет использовать снова, и вот кого именно он призовёт, остаётся загадкой. — Не смотри на меня так, — Давид усмехнулся, — это может быть кто угодно. Он замолчал, будто давая словам осесть, а затем после короткой паузы добавил: — Его клиент… тот самый коллекционер — он вообще понимает, что хранит у себя? — Не полностью, — ответил Микаэль, — но достаточно, чтобы быть опасным, ведь самые страшные вещи всегда оказываются в руках тех, кто знает ровно столько, сколько нужно, чтобы захотеть большего. — Микаэль, мне кажется, ты драматизируешь, — произнёс Давид с ленивым раздражением, — ну заключит очередной человечек сделку, продаст за деньги и власть свою душу, демоны веками этим промышляют, и пока это миру никак не навредило. — Сделка может быть разной, — тихо возразил Микаэль. — Ты про бессмертие, о котором слышала Одри в туалете? — Давид хмыкнул. — Люди всегда плохо формулируют свои желания, поэтому лазейка в такой сделке обязательно найдётся. — Ты ведь был знаком с убитой девушкой? — внезапно спросил Микаэль, и резкая смена темы заставила воздух в комнате словно сгуститься. — Ну допустим, — Давид прищурился, — как это относится к делу? — Она была ведьмой? — Да, — нехотя признал Давид, — но она не практиковала магию, лишь по мелочам, и нет, я не знаю, откуда у неё этот кулон; обычно мы были заняты другим, мы не так много общались. — Ты ведь знаешь, что знакомства такого рода не приветствуются, — заметил Микаэль. — Мне теперь в монастырь уйти? — раздражённо бросил Давид. — Если хотели, чтобы я тусовался среди своих, не нужно было отправлять меня наверх. — Там бы ты тусовался в клетке, — сухо ответил Микаэль, — если не на виселице. — Микаэль, расслабься, — сказал Давид, поднимаясь с кресла, — тебе определённо стоит навестить такой клуб. — Мы должны собрать все части раньше других, — продолжил Микаэль, не обращая внимания на его тон, — и для этого нам нужен Синнер, поэтому постарайся быть с ним повежливее. — Уж постараюсь, — процедил Давид, уже стоя у двери. — Когда Рафаил и Кассиэль прибудут с новостями, мы продумаем план действий, — добавил Микаэль, — я позову тебя. Давид лишь молча кивнул и вышел.

***

Казалось, что дом за эти дни невероятно опустел, словно из него незаметно вынули сам воздух, и за последние три дня мне удалось обмолвиться лишь парой слов с Кассиэль, да и те звучали так, будто мы боялись нарушить хрупкое равновесие тишины. Когда я увидела Давида на кухне, сердце предательски пропустило удар, потому что ещё десять дней назад он был готов поцеловать меня и не только на том танцполе, а теперь создавалось ощущение, что он намеренно избегает любого пространства, в котором могла оказаться я. Заметив меня, он на мгновение замешкался, словно не ожидал моего появления, а затем всё же чуть грустно улыбнулся. — Доброе утро, — сказала я, подходя к кофемашине и цепляясь за привычное действие, как за спасательный круг. — Доброе утро, Одри, — ответил он, сидя за барной стойкой с чашкой давно остывшего кофе, не выпуская из рук ноутбук, по клавишам которого он рассеянно что-то печатал. — Тебя совсем не видно в последнее время, — заметила я, стараясь придать голосу беспечность, хотя внутри слова царапали куда сильнее, чем хотелось показывать. — Прости, — усмехнулся он, — в последнюю неделю слишком много работы; все разом решили сесть в тюрьму, а это убийство в клубе только добавило головной боли. — Ты адвокат клуба? — удивлённо спросила я, и мысль о том, что он всё-таки взялся за защиту этого места, неприятно кольнула. — Тогда семья погибшей девушки точно ничего не получит. — Нет, — спокойно ответил Давид, — я отказался. — Думаешь, что проиграешь это дело? — спросила я, сама не понимая, почему этот вопрос сорвался с губ. — Что?! — его лицо на мгновение исказилось почти возмущённой гримасой. — Я никогда не проигрываю дела. — Но я слышала, как ты сказал, что не сможешь ей помочь. — Да, — медленно произнёс он, наконец отрываясь от экрана и глядя прямо на меня, — я не смогу не потому, что проиграю, а потому что не хочу выигрывать. — Я думала, вы друзья, — тихо сказала я. — Мы всего лишь знакомые, — ответил Давид, и в его голосе прозвучала усталость, — и каким бы адским адвокатом ты меня ни считала, у меня всё же есть свои принципы, ведьмочка. — Я вовсе такого не говорила, — отшутилась я. Он резко захлопнул ноутбук и поднялся. — Когда я выберусь из этого судебного болота, ты сходишь со мной на ужин? — спросил он, чуть наклонив голову, будто заранее готовясь к сопротивлению. — Ты приглашаешь меня на свидание? — прищурившись, уточнила я. — Да, — отрезал он, глядя прямо в глаза, не оставляя ни пространства для манёвра, ни возможности притвориться, что это шутка. Я не смогла сдержать улыбку. — Хорошо. — Отлично, — он расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке. — Мне нужно забрать пару документов наверху, и я должен бежать. Он схватил ноутбук и в спешке вышел, а я, допив кофе, поднялась следом за ним, но уже у лестницы мой взгляд зацепился за открытую дверь слева — комнату, которую я прежде не видела. Это оказалась библиотека, неожиданно большая, глубокая, с высокими полками. Почему раньше мне никто о ней не говорил? Я остановилась у одного из стеллажей, медленно читая корешки книг — странные, тяжёлые тома по эзотерике и пограничным учениям. Я потянулась к одной из них, но в этот момент меня окликнул знакомый голос: — Одри. Я обернулась, не сразу поверив увиденному. — Малек? Ты настоящий? — Разумеется, — усмехнулся он. — Хотя то, что ты допускаешь мой образ как потенциальную галлюцинацию, мне определённо льстит. Он подошёл ближе, и расстояние между нами стало слишком коротким. — Кстати, я согласовал для тебя комплексную профессиональную оценку, — продолжил он почти буднично. — Клиническое интервью, супервизию и независимую экспертную проверку твоей диагностической состоятельности и когнитивной устойчивости. — Ты мог просто позвонить. — Такие вещи лучше не обсуждать по телефону, — ухмыльнулся он. — В любом случае я пришёл к Микаэлю. Теперь мы вместе работаем над одним делом. — Я не знала этого. — Тебя не предупредили? Разве ты не часть коллектива? — он подошёл ещё ближе, понизив голос. — Теперь мы будем видеться гораздо чаще. Он аккуратно заправил прядь моих волос за ухо, и этот жест был слишком личным, слишком уверенным, чтобы его можно было игнорировать. — Профессор Синнер, здравствуйте, — раздался голос от двери. В проёме, засунув руки в карманы, стоял Давид и сверлил Малека холодным, цепким взглядом. Моё сердце рухнуло куда-то вниз, словно лифт, сорвавшийся с троса, и в этой короткой паузе между вдохом и выдохом я успела подумать лишь об одном: как всё это выглядит в его глазах, каким искажённым отражением отзовётся во мне эта сцена. — Микаэля нет, — холодно произнёс Давид, — Или вы не к нему? Он перевёл взгляд на меня, и мне показалось, что я внезапно стала лишней в собственной реальности. — У меня была назначена встреча с ним сегодня, — ровно ответил Малек, будто речь шла о погоде. — Возможно, моя секретарша перепутала даты. Он буднично заправил руки в карманы и направился к выходу, словно происходящее его больше не касалось. — Одри, — бросил он через плечо, — она сообщит тебе детали профессиональной оценки. Будем надеяться, что в этот раз она ничего не напутает. До встречи. Проходя мимо Давида, он задержался всего на мгновение, достаточное для того, чтобы нанести удар без прикосновения. — Вы очень напряжены. Возможно, работа вызывает у вас чрезмерный стресс. Если вам понадобится консультация, попросите мой номер у Одри. — Спасибо, доктор, вы очень внимательны, — сухо ответил Давид, и я знала: это максимум самообладания, на который он сейчас способен. Давид держался из последних сил, чтобы не врезать ему прямо там, в дверях. Как только Малек вышел, он обернулся ко мне, и его взгляд пронзал насквозь, так что мне на секунду показалось, будто его глаза потемнели, став почти чёрными. — Вы спите? — Конечно нет! — возмущённо воскликнула я. — И вообще, почему ты задаёшь мне такие вопросы? — Если ты уже с кем-то встречаешься, я уберусь с дороги, — сказал он жёстко, не повышая голоса. — Просто будь честна. — Да что ты вообще несёшь? — я почти задохнулась от возмущения. — Малек просто помогает мне разобраться в моих проблемах. — В каких ещё проблемах? — Ни в каких… — слова звучали неубедительно даже для меня самой, и я почувствовала, как собственными руками закапываю себя всё глубже. Я направилась к двери, намереваясь уйти, но он резко захлопнул её и навис надо мной, перекрывая путь. — В каких проблемах он тебе помогает? — медленно, почти по слогам проговорил он. — С моей лицензией, Давид. Открой дверь. — Что случилось с твоей лицензией? — Давид, открой дверь. — ЧТО С ЛИЦЕНЗИЕЙ?! — Да как ты смеешь! — сорвалась я, чувствуя, как трещит всё внутри. — Родители пациента подали в суд, и теперь меня хотят посадить. Доволен? Тишина повисла между нами, плотная и тяжёлая. — И ты пошла к нему, а не ко мне? — в его голосе звучала не злость, а обида. — Ты вообще в курсе, кем я работаю? — Конечно, я в курсе, — ответила я устало. — У меня нет денег оплачивать твои услуги. — Оплачивать?! — он в ужасе отстранился, словно я ударила его этими словами. — Ты правда считаешь, что я бы взял с тебя деньги? — Мы с тобой были практически незнакомы. Он медленно опустил руку, которой удерживал дверь, и другой ладонью потер переносицу, будто пытался сдержать подступающее раздражение. — Я бы никогда не взял с тебя денег за помощь, — тихо сказал он, и его голос был насквозь пропитан разочарованием. — Я не могла этого знать. — А с ним могла? — Всё вовсе не так, как ты себе это представляешь. — А как? — Он просто друг, который помогает мне в трудной ситуации. Я открыла дверь и вышла из комнаты, не оборачиваясь. Как я вообще могла оказаться в подобной ситуации, где каждое слово ранит, а каждый взгляд требует объяснений? Всё выглядело настолько абсурдным, что казалось дурным сном. Синнер действительно перешёл некоторые границы, но мы ведь даже не были в отношениях — так с чего вдруг эта ревность? Дверь захлопнулась с грохотом, оставив за собой пустоту, которая тут же заполнилась яростью. Давид стоял посреди комнаты, его грудь вздымалась от негодования, а взгляд был диким, как буря, которая вот-вот разрушит все на своем пути. Он не понимал, почему его так распирает, почему его сердце колотится, а в голове не перестают звучать обиды. Дикий порыв гнева взял верх, и, не осознавая того, он смахнул со стола вазу, она полетела в сторону, разбившись об пол с громким треском. Но этого оказалось недостаточно. Вдруг, как обухом по голове, его пронзила невыносимая боль. Он упал на колени, схватившись руками за голову, словно пытаясь удержать её от разрушения. В ушах звенели голоса, которые стремительно превращались в зловещий смех. — Ты ей не нужен, — насмешливо прошептал один голос, прорезавший тишину. — Она нашла себе пару поприличней, — поддержал второй, с сарказмом, в котором звучала некоторая безжалостная горечь. — Принц без амбиций, — продолжил третий, и смех разнесся по комнате, как волна, разрушающая все на своем пути. Но вот вдруг смех исчез. Не стало ни резких звуков, ни злых насмешек. Только одно, тихое, едва слышное дыхание. Давид замер. — Я могу тебе помочь, ты знаешь это, — звучало в его голове, как холодный ветер, проникший в самую душу. Давид замер, прислушиваясь. Он слышал, как этот голос становился всё ближе. — Я могу заставить её полюбить тебя. — Зепар? — выдохнул Давид. — Ты не забыл меня, это приятно, — ответил голос, теперь уже мило и с некоторым удовлетворением. — Мне не нужна твоя помощь, — процедил Давид сквозь зубы. Он чувствовал, как его пальцы сжались в кулаки, а сердце бешено колотилось. — Разве? — зазвучало в ответ, — Я дам тебе то, что ты так хочешь. Тебе нужно лишь согласиться. — Я не выпущу тебя наружу, — проронил Давид, но голос лишь усмехнулся. — Даже если я подарю тебе «жили долго и счастливо»? — любезничал демон, его слова звучали как сладкий яд, заманчивый, но смертельный. — Мне не нужна твоя искусственная любовь! — проревел Давид, чувствуя, как в его горле застревает горечь и ярость. — Ох, Давидик, — голос теперь был почти насмешливым, но в нем все же сквозила некая тень сожаления. — На твоем месте я бы подумал над предложением. — Проваливай, Зепар! — прорычал Давид, и в тот момент, словно откликнувшись на его слова, боль вернулась в его сознание. Ему казалось, что его мозг сейчас просто разорвется. Он попытался схватиться за полку, но та рухнула, едва не задавив его. Все вокруг становилось похожим на кошмар, а голоса, все более раздвоенные и ужасающие, терзали его изнутри. Давид с криком отбросил стол, так что он перевернулся на бок, раскатив по полу стопку книг. Тусклый свет лампы вскрикнул и упал на пол, разбившись о паркет. Боль не отпускала, и в его голове гремели тысячи голосов, а потом, словно вселенская тишина, которая всегда приходит после величайшего крушения, что-то ударило его по лицу. Он был отброшен назад, и, прежде чем он успел подняться, Микаэль оказался рядом — его тело, как скала, прижало Давида к стене. — Посмотри на меня! — крикнул Микаэль. Его голос прорезал хаос, как клинок, разрывающий плотную пелену безумия. В тот же миг его ладонь вспыхнула мягким, почти живым светом. Он приложил руку к голове Давида, и сияние разлилось теплом, проникая глубже кожи, глубже мыслей — туда, где еще секунду назад царили крики. Лицо Давида, искажённое болью, судорогами отчаяния и чужими голосами, начало медленно меняться. Напряжённые мышцы дрогнули, брови перестали быть сведёнными в мучительном спазме, дыхание выровнялось. Крики в голове стихали, словно их уносило далеко прочь, за границу сознания, оставляя после себя лишь глухое эхо. Тело обмякло. Давид больше не держался за стену — она сама держала его, принимая на себя его вес. Он сполз вниз, тяжело осев на холодный пол. В груди оставалась пустота, вязкая и звенящая, как после бури, когда мир ещё не решился снова начать дышать. Микаэль стоял над ним, всё ещё напряжённый, словно был готов в любой момент снова вступить в бой — не с Давидом, а с тем, что пряталось внутри него. Свет на его ладони медленно погас, оставив после себя лишь слабое тепло. Он протянул руку. — Вставай, — сказал он уже тише, но твёрдо. — Нужно привести тебя в порядок.

***