Пробуждение света Астреи

В конце главы вас ждёт spicy, поэтому обязательно дочитайте до конца) А еще у меня появилось дикое желание переписать всю историю Астреи на свой лад, поэтому дальше история будет все больше отклоняться от канона.

***

Несколько дней Давид методично и терпеливо готовил меня к суду, словно шаг за шагом проводил по тонкому мосту над пропастью, объясняя, как мне следует держаться, каким тоном отвечать, где стоит быть предельно честной, а где я имею полное право замкнуться в молчании и не впускать никого в свои мысли, и вся эта подготовка, несмотря на его спокойствие, медленно, но неотвратимо наполняла меня тревогой, которая жила где-то глубоко, сжимаясь в тугой узел. Но только в тот момент, когда тяжелые двери здания суда сомкнулись за моей спиной, а воздух внутри показался холодным и чужим, я по-настоящему поняла, что такое тревожность — не абстрактное беспокойство, а вязкое, почти физическое волнение, от которого дрожат пальцы и становится трудно дышать. Я остановилась на мгновение и умоляюще посмотрела на Давида, словно он был единственным ориентиром в этом строгом, безразличном пространстве, и он сразу поймал мой взгляд. — Эй, — тихо сказал он, чуть наклонившись ко мне, чтобы его голос звучал только для меня, — ты дышишь слишком быстро, а нам это сейчас совсем ни к чему. — Я боюсь, — призналась я почти шепотом, чувствуя, как слова выходят сами, — вдруг я скажу что-то не так, вдруг все пойдет не по плану. — Послушай меня внимательно, — произнес он, глядя прямо в глаза, уверенно и твердо, — все, что нужно было предусмотреть, я уже предусмотрел, все вопросы я знаю наперед, и если что-то пойдет не так, это будет моей проблемой, не твоей. — Но… — начала я, однако он мягко, почти незаметно покачал головой. — Никаких «но», — продолжил он тем же ровным тоном, — твоя задача сегодня очень простая: быть собой, отвечать только тогда, когда я кивну, и помнить, что ты здесь не одна. Я рядом, и пока я рядом, с тобой ничего не случится. Он выпрямился, поправил пиджак и добавил уже легче, почти шутливо: — Поверь, если бы тут было хоть что-то действительно опасное, я бы первым не позволил тебе сюда зайти. — Хорошо. Я сидела в доке для обвиняемых и думала, что никогда больше не смогу смотреть на окна так же, как раньше. Мне же казалось, что скамья подо мной слишком жёсткая, а спинка — слишком прямая, как будто меня специально держали в вертикальном положении, чтобы было удобнее рассматривать. Я всё ещё ловила себя на желании поднять руку. Объяснить. Сказать: я врач. Как будто это что-то меняло. Судья говорил о процедуре. О том, что это первое слушание. О том, что будут последующие. Что сегодня суд устанавливает факты, а не выносит решений. Что отдельное разбирательство будет касаться моей профессиональной пригодности и лицензии. Отдельное. Как будто это не я. Давид поднялся. — Ваша честь, защита вызывает фельдшера скорой помощи, мистера Хьюза. Фельдшер сел в свидетельское место, выпрямился. Я смотрела не на свидетеля. Я смотрела на родителей Эдварда Мейсона. Я старалась не запоминать их лица — но они всё равно врезались. — Мистер Хьюз, — начал Давид, — вы прибыли на место происшествия спустя десять минут после инцидента, верно? — Да. — Вы не были свидетелем падения? — Нет. — Вы не были свидетелем конфликта? — Нет. — То есть всё, что вы можете подтвердить, — это состояние тела после события? — Да. — Благодарю. Перейдём к деталям. Вы упомянули следы борьбы. Они могли быть результатом попытки подсудимой защититься? Прокурор резко встал. — Возражаю! Спекуляция. Давид даже не повернулся. — Это медицинский вопрос, ваша честь. Пауза. — Свидетель может ответить, — сказал судья. — Да, — признал фельдшер. — Такое возможно. — Спасибо. А биологические следы под ногтями погибшего… вы сталкивались с подобным в случаях самообороны? — Да. — Часто? — Да. Давид сделал шаг назад. — Вопросов нет. Прокурор выглядел раздражённым. Следующей была медсестра. — Вы работали с погибшим ранее? — Да. — Он когда-либо проявлял религиозный бред? — Да. — Использовал ли он религиозную лексику по отношению к персоналу? — Да. — В том числе к доктору Роуэн? — Да. Прокурор вмешался: — Но он не проявлял физической агрессии ранее! Давид повернулся к нему впервые. — Вы хотите сказать, что первый эпизод физического насилия в жизни пациента невозможен? В зале послышался тихий смешок. Прокурор покраснел. — Возражаю, — сказал он, уже менее уверенно. — Вопрос риторический, — ответил Давид. — Я продолжу. Судья позволил. — Скажите, — продолжил Давид, — вы считали доктора Роуэн компетентным специалистом? — Да. — До этого случая кто-нибудь ставил её решения под сомнение? — Нет. — Спасибо. Давид методично и безжалостно разносил свидетелей сухими, выверенными вопросами и точными, почти хирургическими выводами и все, что мне оставалось в эти минуты, — это смотреть на него с тихим восхищением, отмечая, как гармонично он смотрелся во всем этом строгом антураже зала суда, словно это пространство было создано именно под его шаг, его голос. Иногда он бросал на меня короткий, но цепкий взгляд, в котором без слов читалось «не волнуйся», и каждый раз, встречаясь с ним глазами, я чувствовала, как тревога отступает еще на шаг, уступая место теплому ощущению защищенности. Когда вызвали психиатра-эксперта, Давид заговорил медленно, почти ласково. — Доктор Мартен, может ли пациент с данным диагнозом внезапно перейти к насилию? — Да. — Может ли врач, находящийся с ним наедине, оказаться в смертельной опасности? — Да. — Может ли врач в такой ситуации действовать инстинктивно? Прокурор вскочил. — Возражаю! — Я спросил о физиологии, — сказал Давид, не повышая голоса. — Не о вине. Судья кивнул. — Да, — ответил эксперт. — Может. — Последний вопрос, доктор. — Давид сделал паузу. — Если бы на месте доктора Роуэн был любой другой врач, с тем же уровнем подготовки… результат мог быть тем же? Эксперт медлил. — Возможно. Тишина была оглушающей. — Он был болен! — выкрикнула мать Мейсона. — Его нужно было защитить! — И его защищали, — мягко сказал Давид, оборачиваясь к ней. — До тех пор, пока он сам не стал угрозой. Отец встал. — Тогда почему он был с ней один? Давид посмотрел на него прямо. — Потому что если мы перестанем верить, что пациент — человек, мы превратим больницы в тюрьмы. И тогда это будет уже не медицина. Прокурор открыл рот. Закрыл. Поправил бумаги. Судья объявил перерыв и напомнил, что это лишь первое из ряда заседаний. Люди поднялись. Я еще не успела до конца осознать, что все закончилось, когда Давид уже оказался рядом, наклонился ко мне и тихо сказал: — Ты можешь ехать домой, Одри, дальше я сам, мне нужно еще разобраться с бумагами. Он произнес это так уверенно и спокойно, будто речь шла не о суде, а о чем-то совершенно обыденном, и в тот же момент его рука едва заметно коснулась моей талии — не задержалась, но этого короткого прикосновения оказалось достаточно, чтобы по спине пробежало тепло, неожиданное и приятное, от которого я на секунду забыла обо всем вокруг.

***

Двери особняка открылись с едва уловимым скрипом, и, переступив порог, я почти сразу ощутила странное чувство, будто воздух в коридоре был населен чьим-то невидимым присутствием, и сколько бы я ни убеждала себя, что это всего лишь игра воображения, ощущение того, что я здесь не одна, не отпускало меня ни на шаг. За окнами висело пасмурное небо, серое и тяжелое, и потому, когда я свернула за угол в самом конце коридора, пространство впереди оказалось погруженным в полумрак. Именно там я заметила неподвижную фигуру. — Кто там? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри уже поднималась тревога. Мне пришло в голову, что это может быть кто-то из ребят, возможно, неудачная шутка, но ответа не последовало, и это молчание напрягло; я даже попыталась убедить себя, что это Кассиэль снова изображает угрюмого стражника, хотя силуэт был слишком чужим, слишком неправильным, совершенно не похожим на него. Фигура вдруг медленно начала двигаться в мою сторону и я инстинктивно попятилась назад, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, пока в узкой полосе света, падавшей из окна, я не увидела его лицо — лицо моего отца. Меня накрыл дикий, животный ужас, настолько сильный, что я начала щипать себя за руку, почти до боли, надеясь проснуться, разрушить это наваждение, но силуэт продолжал приближаться, не растворяясь, не исчезая, и тогда разум сдался первым — я развернулась и побежала. Выскочив из здания, задыхаясь и путаясь в собственных шагах, я судорожно начала рыться в сумке, лихорадочно ища тот самый листок с адресом, который мне оставила Элали, как последнюю нить, связывающую меня с возможным объяснением происходящего. Я больше не знала, чему верить — своим глазам, своей памяти или страху, который давно поселился внутри, и отчетливо понимала лишь одно: я дошла до той черты, за которой либо мне пора лечь в клинику с диагнозом, который все упростит, либо я обязана дать ей шанс, потому что это безумие уже невозможно просто игнорировать.

***

Дом стоял особняком, словно нарочно отступив от остального квартала на несколько шагов. Частный сектор здесь постепенно сдавался городу — асфальт трескался, заборы кренились, а деревья росли так близко к домам, будто пытались их защитить. Этот дом выглядел старше остальных. Его стены хранили на себе следы времени, как морщины на лице человека. Калитка была открыта. Я остановилась перед ней, сжимая в ладони телефон. На секунду мелькнула мысль развернуться и уйти — сказать себе, что всё это глупо, что мне просто нужно больше спать. Ты серьёзно? Ты идёшь к гадалке, — язвительно заметил мой внутренний голос. Пожилая женщина из Нового Орлеана. Частный сектор. Конечно, это отличная идея. Я всё же шагнула внутрь. Небольшой сад встретил меня тишиной. Несколько грядок, аккуратно ухоженных, старый инжир у стены дома, колышущаяся на ветру листва. Крыльцо тихо скрипнуло под ногой, когда я поднялась на веранду. Я протянула руку, чтобы постучать, но я так и не коснулась двери. Она плавно открылась. На пороге стояла Элали. Её взгляд был спокойным и тяжёлым одновременно. — Здравствуйте, — сказала я тихо, вдруг почувствовав себя непрошеной гостьей. — Проходи, — ответила она и отступила в сторону, словно мой приход был давно решён. Я переступила порог, и дверь за моей спиной тихо закрылась сама собой. Сквозняк. Обычный сквозняк, — тут же отозвался мой внутренний голос, опережая тревогу. Внутри дом оказался темнее, чем я ожидала. Свет пробивался сквозь узкие окна, завешанные полупрозрачной тканью цвета старого льна. Воздух был густой — пахло сушёными травами, чем-то дымным и сладковатым, как ладан, но не церковный. Я невольно задержала дыхание. — Не бойся, — сказала Элали, не оборачиваясь. — Дом просто присматривается. Отлично. Теперь у домов есть глаза, — подумала я, сжимая ремешок сумки. — Я не боюсь, — сказала я вслух, чуть резче, чем собиралась. Она усмехнулась. Элали шла медленно, словно давала мне время осмотреться. Пучки трав свисали с потолка, связки корней были аккуратно разложены на полках, между ними — маленькие бутылочки с мутной жидкостью, кости, камни, амулеты. Всё выглядело… слишком продуманно, чтобы быть просто декором. — Вы… коллекционируете это? — спросила я, указывая на стену. — Это не коллекция, — ответила она. — Это память. Мы вошли в комнату, которая, видимо, служила гостиной. Старый диван, круглый стол, накрытый тканью с выцветшими символами, три свечи — не зажжённые. Элали жестом предложила мне сесть. Я села на край стула. — Ты сомневаешься, — сказала она, наконец повернувшись ко мне лицом. — Я… — я запнулась. — Я просто не уверена, что всё это имеет рациональное объяснение. Молодец. Звучит умно. Рациональное — хорошее слово, — одобрил внутренний голос. — Рациональное объяснение не всегда ложное, — спокойно ответила Элали, садясь напротив. — Оно просто не всегда полное. Она внимательно посмотрела на меня. Я поёжилась. — Вы сказали, что можете помочь с моими… видениями, — я сделала акцент на последнем слове. — Я не утверждаю, что они настоящие. Возможно, это стресс. Или… воображение. — Или ты видишь мёртвых, — сказала Элали так же буднично, как если бы говорила о погоде. Я нервно рассмеялась. — Простите, но это звучит немного… — я поискала слово, — театрально. Немного? Очень театрально. Элали наклонила голову. — Они приходят к тебе, когда ты устала? Я замерла. — Откуда вы…? — Они не всегда говорят, — продолжила она. — Иногда просто стоят. Иногда просят помочь. А иногда смотрят так, будто ты — последняя дверь, которая ещё не захлопнулась. Моё горло пересохло. Совпадение. Холодное чтение. Она просто угадывает, — отчаянно твердил внутренний скептик, но уже не так уверенно. — Это может быть эффект сна наяву, — сказала я. — Гипнагогические галлюцинации. Элали улыбнулась шире. — Ты знаешь много слов, чтобы спрятаться от простых истин. Я не буду тебя убеждать, Одри. Ты пришла не за верой. — А за чем тогда? — спросила я тише. Она посмотрела мне прямо в глаза. — За тем, чтобы они перестали тебя пугать. Я молчала. В доме что-то тихо щёлкнуло. Может, доски. Может, ещё один сквозняк. — Если я соглашусь… — начала я, — вы не будете говорить мне, что я ведьма или что-то в этом роде? Элали рассмеялась — низко, мягко. — Нет, дитя. Это ты скажешь сама. Когда будешь готова. Прекрасно. Просто прекрасно, — вздохнул мой внутренний голос. — Я пришла за объяснениями, а получила загадки. — Я не люблю, когда меня пугают, — сказала я наконец. — И не люблю, когда со мной играют. — Тогда нам будет легко, — ответила Элали. — Я не пугаю. И не играю. Она поднялась и направилась к дальней части комнаты, где за ширмой обнаружилась маленькая кухня. Я слышала, как она двигает посуду, как вода льётся в металлический чайник. — Ты не обязана верить, — донеслось из-за ширмы. — Но ты должна быть честной. С собой. — В чём именно? — спросила я. — В том, что ты устала бежать от того, что видишь. Я хотела возразить, но слова застряли где-то между грудью и горлом. Элали вернулась с чашкой. Глиняной, тёплой, с неровным краем. От жидкости поднимался пар, пахло горько и сладко одновременно. — Это безопасно? — спросила я, не беря чашку. Она посмотрела на меня так, будто вопрос был адресован не ей. — Ты уже живёшь с куда более опасными вещами, — сказала она. — Это всего лишь дверь. Немного приоткроет. Я взяла чашку. Пальцы слегка дрожали. — И что это? — спросила я. — То, что поможет тебе увидеть без шума, — ответила Элали. — Пей медленно. Я сделала глоток. Вкус был странным. Сначала — почти ничего. Потом — горечь, а следом неожиданная мягкость, словно кто-то положил мне на язык тёплую ладонь. Я сделала ещё глоток, потом ещё один. — Элали… — начала я. Комната слегка качнулась. Ладно. Вот и побочные эффекты. Отлично. — Дыши, — спокойно сказала она. — Не сопротивляйся. — У меня… — я сглотнула. — У меня кружится голова. Пол под ногами будто отдалился. Стены стали слишком далёкими, слишком тёмными. Я попыталась встать, но ноги не слушались. — Это нормально, — голос Элали звучал рядом и одновременно очень далеко. — Ты не падаешь. Ты входишь. Нет, нет, нет, — паниковал внутренний голос. — Это просто обморок. Обычный обморок. Сейчас будет темно — и всё. Темно действительно стало. Но не так, как обычно. Я не потеряла сознание — я словно шагнула за край. Внезапно я стояла на чём-то твёрдом, холодном. Вокруг была густая тьма, не пустая, а наполненная — как глубокая вода. Я не видела стен, не видела неба. Только темноту, в которой что-то тихо шевелилось, дышало, присутствовало. — Это… — мой голос прозвучал странно, будто не совсем мой. — Где я? Ответа не было. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Галлюцинация. Сто процентов. Сознание компенсирует сенсорную депривацию, — отчаянно объяснял внутренний скептик, но слова звучали фальшиво, как плохо выученный текст. И вдруг — тепло. Чья-то рука сжала мою. Я вздрогнула и резко обернулась. Рядом со мной стояла Элали. — Ты не одна, — сказала она тихо. — Пока я держу тебя — ты не потеряешься. — Это не реально, — прошептала я. — Это не может быть реальным. Элали чуть сильнее сжала мою руку. — Реальность шире, чем ты привыкла думать, Одри, — сказала она. Вдруг я увидела глаза. Не показалось — именно увидела. Они вспыхнули в темноте, слишком близко, слишком живо. Затем ещё одни. И ещё. Казалось, сама тьма начала смотреть на меня. Стены зашевелились. Сначала едва заметно, как дыхание под кожей, а потом сильнее — влажно, с тихим, липким звуком. Я услышала хрип. Глубокий, рваный, будто кто-то пытался вдохнуть через гниль. — Где я?.. — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Элали медлила с ответом. Это испугало меня сильнее всего. — Я не знаю, — наконец сказала она тихо. — Такое я вижу впервые. Отлично. Просто замечательно, — отозвался мой внутренний голос, на этот раз без привычной язвительности. — Если даже она не знает, то это совсем плохо. Мы сделали шаг вперёд. И тогда я поняла, что стены — это не стены. Они были сделаны из людей. Сгнившие тела переплетались между собой, словно корни, вросшие в плоть. Руки уходили в спины, лица застыли в немых криках, рёбра служили опорами, а кожа — треснувшей поверхностью этого кошмара. Некоторые глаза были открыты. Они следили за нами. Я резко отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Впереди, в глубине этого коридора из тел, кто-то стоял. Сначала это была просто дымка. Сгусток тени, плотнее окружающей тьмы. Но потом в ней вспыхнули красные глаза — холодные, внимательные. Элали сжала мою руку сильнее. Я почувствовала, как её пальцы дрогнули. — Одри… — начала она, но не договорила. Тень двинулась вперёд. Она сгущалась, набирала форму, очертания становились знакомыми — слишком знакомыми. Плечи. Линия челюсти. Этот наклон головы. Моё сердце пропустило удар. — Нет… — выдохнула я. Тьма отступила, и передо мной стоял Малек. — Малек? — мой голос сорвался. — Одри, — Малек улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри что-то сжалось. — Какой приятный сюрприз. Он говорил мягко, почти ласково, словно мы встретились случайно на улице, а не посреди этого кошмара из тьмы и мёртвых тел. Затем его взгляд медленно скользнул в сторону. На Элали. — А ты… — протянул он, разглядывая её с откровенным интересом. — Ты и гостей привела. Элали резко выпрямилась. Я почувствовала, как её пальцы в моей руке напряглись, будто она пыталась удержаться за меня — или за саму реальность. — Это не было моей целью, — сказала она твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. — Я не открывала путь сюда. Малек тихо рассмеялся. — Конечно нет, — сказал он. — Ты просто сделала то, что умеешь лучше всего. Помогла. Подсветила дверь. А я… — он развёл руками, — воспользовался. Подсветила дверь, — эхом отозвалось у меня в голове. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Ты использовал её, — вырвалось у меня. Малек посмотрел на меня с почти искренним удивлением. — Использовал? — переспросил он. — Нет, Одри. Я дал ей шанс сыграть важную роль. Разве не этого вы, ведьмы, хотите? Быть значимыми? Элали побледнела. В этом месте, где свет словно боялся существовать, это было особенно заметно. — Я не служу тебе, — сказала она. — И никогда не служила. — Знаю, — Малек сделал шаг вперёд. Воздух будто похолодел. Стены из тел зашевелились сильнее, и где-то в глубине раздался протяжный стон. Он подошёл ко мне почти вплотную. Я хотела крикнуть, хотела сделать хоть что-нибудь — но ноги словно вросли в пол. — Я соскучился, — сказал Малек тихо. Он поднял руку и коснулся моей щеки — почти нежно, кончиками пальцев. И в этот момент меня пробил такой мороз, будто кто-то провёл ледяным лезвием вдоль позвоночника. Я вздрогнула и резко отдёрнула голову, словно обожглась. — Не прикасайся ко мне, — прошептала я. — Всё ещё так гордо, — усмехнулся Малек. — Ты открыла проход, Одри, даже не понимая этого. А она… — он кивнул на Элали, — сделала за меня грязную работу. Нет, — отчаянно подумала я. Я ничего не открывала. Я просто… я просто выпила чай. — Что тебе от меня нужно? — спросила я, заставив голос не дрожать. Улыбка Малека стала шире. — Разве не очевидно? — ответил он. — Ты и есть проход. Он медленно перевёл взгляд на Элали. Я увидела это раньше, чем поняла как меняется его выражение. Тепло исчезло. Интерес сменился холодным расчётом. — А вот ты… — сказал Малек негромко и сделал шаг вперёд. — Ты мне больше не нужна. Он оказался рядом с Элали слишком быстро. Его рука сомкнулась у неё на горле. Элали попыталась вырваться, её пальцы вцепились в его запястье, но все было тщетно. Он рванул амулет с её груди. Я услышала сухой, страшный звук: одним легким движением он свернул ей шею. Тело Элали обмякло у него в руках. — НЕТ! — закричала я. Малек даже не посмотрел на неё, когда отпустил. Она рухнула на пол этой тьмы, и стены из тел отозвались протяжным стоном. Меня накрыло ледяной волной. Беги. Это была не мысль — инстинкт. Я попятилась назад, спотыкаясь, едва не падая, не сводя глаз с Малека. Он медленно повернул голову в мою сторону. И улыбнулся. — Поздно, Одри, — сказал он. — Ты уже здесь. Я развернулась и побежала. Куда — я не знала. В темноту, прочь от его голоса, прочь от этих стен, от запаха гнили и смерти. Под ногами что-то шевелилось, тянулось, цеплялось, но я не останавливалась. Я слышала за спиной его шаги — неторопливые, уверенные. Он не спешил. Он знал, что это место — его. Я закричала. Не просто крикнула — это был животный, сорванный крик, вырвавшийся откуда-то из самой глубины, будто я пыталась вытолкнуть из себя всю тьму разом. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна. — ХВАТИТ! — вырвалось у меня. И в тот же миг мир рухнул. Я резко вдохнула и вскочила, больно ударившись ладонями о пол. Под пальцами была не холодная, живая тьма, а старые деревянные доски. Запах трав. Дымок. Дом. Дом Элали. Я судорожно огляделась, не сразу понимая, где нахожусь. Комната была той же самой — стол, свечи, полки. Но что-то было неправильно. Слишком тихо. — Элали?.. — мой голос сорвался. Я медленно повернула голову. Она лежала рядом со мной. Её тело было неловко вывернуто, одна рука подогнута под себя, амулета на груди не было. Глаза — закрыты. Слишком спокойно. Слишком… окончательно. — Нет… нет-нет-нет… — зашептала я, отползая назад, пока спина не упёрлась в стену. Я протянула к ней руку, но так и не коснулась. Мне не нужно было проверять дыхание. Я знала. Холод прошил меня с головы до ног. Это не может быть совпадением, — впервые сказал мой внутренний голос без сарказма. Это не стресс. Не сон. Не галлюцинация. Со мной происходило что-то страшное. Что-то реальное. Паника накрыла с головой. Я вскочила, спотыкаясь, почти падая, и бросилась к выходу. Калитка хлопнула за мной, когда я выбежала на улицу. Я не оглядывалась. Я боялась, что если обернусь — увижу его. Я бежала, пока лёгкие не начали гореть, пока город снова не стал обычным — шумным, грязным, живым. Только тогда я остановилась, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Руки дрожали. Сердце колотилось.

Вернувшись домой, я не смогла даже присесть. Комната казалась слишком тесной, стены — слишком близкими. Я ходила из угла в угол, почти бегала, проводя руками по волосам, по лицу, будто пыталась стереть с себя остатки того места. Сердце всё ещё колотилось, а внутри — жгло. Она что-то мне подмешала. В этом не было никаких сомнений. Конечно, — цеплялась я за мысль, как за спасательный круг. — Всё сходится. Вся эта сверхъестественная ересь. Травы, амулеты, полумрак. Она была гадалкой — такие всегда создают антураж. Давят на воображение, внушают, играют на страхах. А я пришла уставшая, на грани, готовая поверить хоть во что-нибудь. Сама виновата. Это точно были препараты. Что-то сильное, психоактивное. Скополамин, например. Дезориентация, яркие галлюцинации, потеря контроля над реальностью. Всё подходило слишком хорошо. Вот и объяснение, — упрямо твердил мой внутренний голос. — Химия. Никакой мистики. Я ходила снова и снова, пока шаги не начали отдаваться болью в висках. Головная боль нарастала медленно, но неумолимо — тяжёлая, пульсирующая, будто кто-то сжимал череп изнутри. Свет лампы стал невыносимым, я выключила его и осталась в полумраке. Я легла, свернувшись калачиком, прижимая ладони к голове. Мысли путались, накладывались друг на друга, но одна упрямо возвращалась, как заноза: Если это были просто галлюцинации… Почему она мертва? Я зажмурилась, стараясь не думать. Не вспоминать. Не видеть красные глаза, тьму, руку на горле Элали. Головная боль стала слишком сильной, чтобы позволить мне бодрствовать. И сон накрыл меня резко — тяжёлый и вязкий.

***

Я шла по мокрой брусчатке, промокнув насквозь. Платье липло к ногам, волосы тяжело падали на лицо, а каждый шаг давался так, будто я тащила за собой чужое тело. Дождь не освежал — он давил, прибивал к земле. Дверь особняка была открыта. Сил почти не осталось. Казалось, из меня высосали всё — страх, злость, даже желание сопротивляться. Осталась только пустота, вязкая и холодная. Пол был холодным, каменным. Я дошла до лестницы и опустилась прямо на ступени, прижавшись спиной к перилам. И наступила темнота. Не резкая — мягкая, как плотная ткань, которую набросили мне на лицо. Сквозь неё я услышала голос. — Одри! Что ты здесь делаешь? Кассиэль. Имя отозвалось где-то глубоко, но без эмоций — как факт. Я хотела ответить, но язык не слушался. Я почувствовала руки — осторожные, но уверенные. Меня подняли, и тело стало невесомым, будто больше не принадлежало мне. Мне было всё равно. Кто это. Куда меня несут. Что со мной будут делать. Звуки смешались. Шум. Многоголосие. Фразы накладывались друг на друга, как волны. — Ты уверен? Она просто лежала без сознания? — Принеси полотенца и сухую одежду. — Микаэль, у неё жар, — голос Давида, полный тревоги, прорезал шум. — Она вся горит. Жар, — отстранённо подумала я. — Значит, я ещё здесь. Чьи-то пальцы коснулись моего лица — прохладные, аккуратные. Меня перевернули, приподняли голову. Свет даже сквозь закрытые веки был болезненным. — Очень странно… — произнёс кто-то рядом, вполголоса. — Должно было уже подействовать. Эта фраза вспыхнула внутри, как искра. Подействовать — что? Я попыталась сосредоточиться, но в этот момент резкий, громкий голос ударил прямо в голову, взорвавшись дикой болью. — Это так мы её защищаем?! — прогремел он. — Живём под одной крышей, но никто даже не заметил, как она посреди ночи ушла на прогулку под дождём?! Боль прошила виски, мир на секунду стал слишком чётким. Я застонала. — Она реагирует, — сказал кто-то быстро. — Одри? Одри, слышишь меня? Я не могла открыть глаза. Темнота. Очень долгая темнота, какие-то слова, смысл которых я была не в состоянии различить.

***

Я открыла глаза. Свет в комнате был мягким, почти теплым, исходил только от прикроватной лампы. Он не жёг глаза, а лишь слегка окутывал всё вокруг. Я была одета в шелковую ночную рубашку бордового цвета, но она явно была не моя — такой у меня никогда не было. К удивлению, я чувствовала себя очень выспавшейся. Лёгкость в теле, которую я не ощущала уже несколько дней. Рядом с кроватью стоял пустой стул. Дикая жажда тянула меня к горлу, и взгляд упал на прикроватную тумбочку — там стояла пустая бутылка виски. Я осторожно поднялась, боясь пошевелиться слишком резко. Тишина в доме была почти осязаемой — гробовая, без малейшего шороха. Подойдя к каминной, я заметила свет, просачивающийся из слегка приоткрытой двери, который мягко окрашивал пространство в янтарные тона. Внутри стоял Давид. Он облокотился обеими руками о барную стойку и смотрел вниз на стакан. Волосы были взъерошены, кудри беспорядочно падали на лицо. На нём была простая черная футболка. Это выглядело… странно. Слишком просто для того, чтобы быть привычным ему образом, но в то же время удивительно гармонично. Он поднял глаза и в них я увидела одновременно удивление и беспокойство. — Одри… — сказал он тихо, почти шёпотом. Его голос дрожал. — Ты… ты в порядке? — Да, — улыбнулась я, подходя к стойке. — Как ты себя чувствуешь? — Давид всё ещё выглядел ошарашенным, словно не до конца верил происходящему. — Прекрасно, — я налила воду в стакан. Он стоял неподвижно, непонимающе разглядывая меня, будто пытался сопоставить образ из своих мыслей с реальностью перед собой. — Тебе очень идёт этот цвет, — наконец произнёс он, только сейчас возвращаясь в себя, хотя в его движениях всё ещё чувствовалась неловкая неестественность. Я опустила взгляд на свою ночную сорочку. — Так это был ты? — спросила я и снова улыбнулась. Его взгляд задержался на моих губах слишком откровенно, чтобы это можно было списать на случайность. Я приподнялась на носочки и почти невесомо коснулась его щеки губами. — Спасибо… — прошептала я, так близко к его уху, что сама услышала, как дрогнул мой голос, выдав то, что я так старательно прятала под внешним спокойствием. Он не ответил, a лишь медленно повернул ко мне лицо, и в этот момент время словно утратило привычное течение, потому что я ощутила его дыхание на своей коже. Казалось, пламя поднимается от груди к горлу, вспыхивая каждой секундой всё ярче. Я ясно осознавала, что между нашими губами остались какие-то смешные миллиметры, почти ничего, и вместе с тем — целая пропасть из правил, обстоятельств и невыговоренных мыслей, но именно это делало момент невыносимо острым, потому что я знала: стоит мне наклониться чуть ближе, и остановиться уже не получится. Его пальцы чуть дрогнули, неуверенно, а потом всё‑таки коснулись моего лица. Я не успела вдохнуть как его ладонь уже скользнула к затылку, лишая меня возможности отступить назад. Наши лбы почти соприкоснулись. Воздух между нами был горячим, а внутри всё звенело от напряжения. Я чувствовала, как его дыхание становится чуть глубже. Лёгким, почти небрежным движением он скинул лямку сорочки с моего плеча. Ткань послушно соскользнула, обнажая кожу. Давид замер на мгновение, будто сам не был уверен, позволено ли ему это. Моё сердце билось слишком быстро, а пальцы дрожали. Остались только мы, дыхание друг друга и едва слышное шуршание ткани, когда он обнял меня, притянув ближе. Я упёрлась бёдрами в край стола, и это стало последней границей, о которую он будто споткнулся и тут же перестал сдерживаться. Как пёс, сорвавшийся с цепи, он резко впился в мои губы. Arctic Monkeys — R U Mine? Поцелуи рассыпались по коже беспорядочно: быстрые, глубокие, почти грубые, оставляющие после себя горячие вспышки. Он будто не хотел насытиться, а наоборот, чем больше касался, тем сильнее сходил с ума. Я тяжело дышала, а кожа покрывалась мурашками. В следующий миг одним резким, безапелляционным движением он поднял меня и закинул на столешницу барной стойки, оказавшись между моих колен. Стакан с водой полетел вниз, глухо ударившись о пол, но этот звук прошёл мимо — будто не имел к нам никакого отношения. Вся реальность сузилась до расстояния между нашими телами. Я не поняла, в какой момент сорочка перестала быть частью меня — она сползла вниз, застряла на талии, полностью обнажая грудь. Он на секунду задержал на ней свой взгляд, а затем рванул меня к себе за талию, жёстко, без намёка на осторожность. Рука все больше зарылась в волосы, пальцы сжались на затылке, подчиняя, не давая шанса отстраниться. Поцелуи задерживались на секунду дольше, чем нужно, а потом резко смещались, ломая любой ритм. Я схватилась за подол его футболки и резко потянула вверх, почти срывая её. Ткань поддалась, и ладони скользнули по обнажённой коже. Его тело было напряжённым, живым, мышцы отзывались под моими руками, когда я провела ими вверх, словно изучая на ощупь, запоминая каждую линию. Я упёрлась ладонями в его плечи, чувствуя, как он нависает надо мной, как между нами не остаётся ни сантиметра воздуха. Он наклонился, и его губы коснулись моей груди — сначала осторожно, дразняще, а потом увереннее. Лёгкий укус заставил меня резко вдохнуть, по телу пробежала волна и я не смогла сдержать звука — он вырвался сам. Моя спина упиралась в холодную кромку столешницы, контраст резал кожу и только усиливал ощущения. Я выгнулась ему навстречу, цепляясь пальцами за его плечи, притягивая ближе, растворяясь в этом моменте. Его ладони скользнули по моим ногам вверх почти мучительно сжимая кожу и когда пальцы задели резинку трусов, он резко втянул воздух. Это было слышно. Избавившись от последней преграды он тут же вошел внутрь притягивая меня как можно ближе. Его дыхание обжигало, его движения были медленными, выверенными, будто он нарочно растягивал секунды. Комната наполнилась моими тихими стонами. Этот момент нежности продлился не долго и на смену ему пришло нечто первобытное. Темп постепенно нарастал, каждое его движение было всё сильнее и решительнее, и я чувствовала: он буквально вталкивает меня в стол. Я впилась ногтями в его спину, ощущая, как его мышцы напрягаются под моими пальцами. Его руки сжали меня за бедра и с каждой секундой сила его прикосновения становилась всё интенсивнее, не давая ни малейшего шанса оторваться. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Каждое столкновение, каждый удар — словно искра, разжигающая огонь внутри, я не хотела сопротивляться, отдаваясь ему полностью, сливаясь с этим необузданным желанием. Я больше не могла сдерживаться, и стоны, вырвавшиеся из груди, почти перешли в крик. Его ладонь закрыла мои губы, но это только усилило напряжение. Он прижал меня к себе плотнее, дыхание горячее у моего уха, и тихое «тшшш.» стало как приказ, от которого невозможно было отстраниться. Я ощущала, как его тело напрягается, дыхание становится прерывистым, а ритм движений — всё быстрее, сильнее, как будто сама природа не могла удержать этот порыв. Мы дрожали, сливаясь в молчаливой, тяжёлой близости, ещё несколько мгновений ощущая пульсирующую связь между нами. Дыхание постепенно выравнивалось и я прижалась к нему, чувствуя, как ещё недавно дикая страсть постепенно растворяется в мягком послесвете удовольствия. Его руки осторожно обвили меня, словно боясь отпустить, а я сидела, уставшая и счастливая, с лёгкой улыбкой на губах, полностью растворившись в этом моменте.