Пробуждение света Астреи

Огромное спасибо всем читателям этого фанфика. Вас пока не много, но мне было до безумия приятно осознавать, что вы ждете продолжения этой истории.

***

Лес казался слишком густым, почти живым — его темнота словно дышала мне в спину, вплетаясь в волосы, цепляясь за платье и мешая идти. С каждым шагом воздух вокруг становился тяжелее, глуше, а тонкие ветви, будто руки, пытались остановить меня, удержать в этом мраке. Где-то в глубине сознания пробуждалась тревога: как я вообще оказалась здесь? Холодный ветер пробегал по ногам, резал кожу живыми лезвиями, и сквозь густые кроны робко проглядывала луна — бледная, неуверенная, словно и сама боялась смотреть вниз. Вдалеке мелькнул слабый огонек, крошечная надежда, и я пошла к нему, едва различая дорогу под ногами. Свет становился все ярче, воздух теплее, и вот наконец передо мной открылась поляна, освещённая огнем костра. Женщины в белых одеяниях кружились вокруг пламени, их движения были синхронны, грациозны, почти нереальны. Мне не хотелось выходить из-за деревьев, не хотелось нарушать это странное, зачарованное равновесие, но внезапно шум за спиной стих. Лес исчезал — словно растворялся, унося с собой темноту, звуки, жизнь. И в тот миг, когда я сделала шаг назад, появилась она. Женщина. Та самая, что давно приходила ко мне во снах. Её взгляд был пронзителен, изучающий, и казалось, будто она знает обо мне всё. — Кто ты? — выдохнула я. — Узнай, кто ты, — ответила она, не отводя взгляда. — Что? Что тебе нужно от меня? — Он не тот, за кого себя выдает, — её голос стал глуше, — Он потушит твой свет, ты дол… Фраза оборвалась на полуслове. Женщина схватилась за живот, и я увидела, как сквозь белое платье прорезалось острие ножа. Кровь растекалась багровым цветком, а затем — падение, глухой стук о землю. За её спиной стоял мой отец. Тело сковал страх, животный, панический. — Что ты сделал?! — я бросилась к женщине, пытаясь прижать рану ладонями, но тёплая кровь лишь сильнее пробивалась сквозь пальцы. — С годами ты стала еще порочней, — произнёс он спокойно. — Я не собираюсь слушать твой религиозный бред! — Ты такая же грязная, как и твоя мать. — Не смей говорить о ней! — я вскочила, по щекам стекали горячие слёзы, внутри кипел гнев. Отец смотрел на меня ровно, без эмоций, будто наблюдал не за дочерью, а за чужим созданием. — Ты ещё выполнишь своё предназначение. — Ты не настоящий! Это просто дурной сон! — я прижала руки к вискам, зажмурилась, в отчаянии надеясь проснуться. — Ты мой дар ему, — произнёс он тихо, почти нежно. И прежде чем я успела отреагировать, он перерезал мне горло. Боль пришла мгновенно — горячая, ослепительная. Кровь залила грудь, дыхание захлебнулось. Мир стал зыбким, расплывающимся, и я упала на землю, чувствуя, как жизнь уходит, растворяясь в тишине. А потом — вдох. Хриплый, судорожный. Я открыла глаза. Холодный дождь хлестал по лицу. Я лежала на асфальте, посреди шоссе, в промокшей до нитки ночной рубашке. Горло жгло болью, каждый глоток отдавался адским эхом. По обе стороны тянулся всё тот же густой лес, а впереди, вдалеке, терялся поворот к особняку.

***

НЕДЕЛЮ НАЗАД.

— Что происходит? — голос Микаэля звучал сдержанно, но в его взгляде, обычно холодном и расчетливом, появилось нехарактерное для него волнение. Давид сидел в кресле, прикрыв лицо ладонью. — Я не знаю. — Ты ведь понимаешь, что она могла тебя увидеть? — голос Микаэля стал жестче. — Но не увидела, — тихо произнёс Давид, и в этом тоне было что-то от мальчика, пойманного за проступком. — Вся проделанная работа пошла бы насмарку, — не унимался Микаэль, будто каждое слово должно было наконец достучаться до собеседника. — Я держался при ней. — Если они узнают, что ты теряешь контроль… — Не узнают, — перебил он. — Ты увлёкся этой игрой, — тихо сказал Микаэль, подходя ближе. — Ты проводишь снаружи слишком много времени, гораздо больше, чем любой из нас, и, возможно, это заставило тебя поверить, будто ты — один из них. Но это не так, Давид. Ты никогда не был одним из них. Давид не ответил. Его глаза, усталые и потускневшие, встретились с взглядом Микаэля, и между ними на мгновение повисло напряжение. Он понимал — часть правды в этих словах действительно существовала, пусть и отдавалась горечью. — Сейчас ты чрезвычайно нестабилен, — продолжил Микаэль уже тише. — Ты просто не можешь позволить себе расслабиться. У нас есть цель, и мы не сможем ее достичь, если тебя спишут со счетов. — Они хотят держать меня на коротком поводке, — раздражение поднималось в Давиде волной, с которой он едва справлялся. — Пока я, как покорная шавка, выполняю все их приказы, я более чем уверен, что мое состояние их мало волнует. Микаэль выпрямился, на мгновение задумался и, после короткой паузы, произнёс размеренно: — Нам нужно проверить твою печать. — Даже не думай отправлять меня к ним, — Давид резко поднялся с кресла. — Мне в голове гости не нужны, там и так аншлаг. — И не собирался, — спокойно ответил Микаэль, глядя вслед. — Мы попробуем разобраться сами. Давид не обернулся, лишь коротко кивнул, принимая это как редкое, почти роскошное обещание, и вышел из кабинета.

***

Какая глупая и в то же время до смешного неловкая ситуация: Малек совершенно не умеет держать дистанцию, будто само понятие границ было для него чем-то условным и легко стираемым, и он продолжал флиртовать так откровенно и настойчиво даже после того, как я предельно ясно дала ему понять, что между нами не будет ровным счётом ничего. Я ловила себя на мысли, что меня задевает не столько его поведение, сколько скрытый за ним вопрос — неужели он сделал это намеренно, испытывая моё терпение, или же просто не может вовремя остановиться? Я шла по гулкому коридору, полностью провалившись в собственные размышления, когда за спиной прозвучал знакомый голос, вырвавший меня из внутреннего монолога. — Одри, я искал тебя, — сказал Кассиэль, поравнявшись со мной. — Позвонила Фелония, у них ещё одно убийство. — Ещё одно? — я устало выдохнула, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Да сколько можно? Это что, серийный маньяк? — Пока не знаю, — ответил он после короткой паузы. — По описанию убийства похожи… Моё лицо невольно исказилось в гримасе, потому что мысль о ещё одном изуродованном теле не вызывала во мне ни капли профессионального азарта, лишь тягучее, липкое отвращение, медленно поднимающееся где-то под рёбрами. Судя по всему, Кассиэль понял всё без слов, уловив это мгновенное изменение моего выражения. — Если ты не хочешь ехать, я не стану настаивать, — спокойно произнёс он. Предложение было по-настоящему заманчивым, почти спасительным, но перспектива остаться здесь одной, без дела и без отвлечения, казалась мне куда более невыносимой. — Мне ведь нужно будет всего лишь поговорить с кем-то? — уточнила я, словно ища для себя последнее оправдание. — Да, — кивнул Кассиэль. — Хорошо, — сказала я после короткой паузы, окончательно приняв решение. Местом преступления оказалась небольшая сувенирная лавка, зажатая между двумя серыми зданиями, будто случайно оставшаяся здесь из другого измерения. У входа уже суетилась полиция, лента ограждения трепетала на ветру, и стоило нашей машине остановиться, как Фелония тут же подошла к окну, её лицо было напряжённым и усталым. — Всё так, как мы думали, Касс. Криминалисты закончат через полчаса. С внутреннего двора есть чёрный вход, на первый взгляд ничего не пропало, но проверить всё равно стоит. Я удивлённо посмотрела на Фелонию. — То есть нам нужно обыскать уже опечатанное место преступления? — Не тебе, — Фелония перевела на меня взгляд, — ты пойдёшь со мной. Я вышла из машины, захлопнув дверь чуть резче, чем собиралась. Кассиэль исчез за поворотом, оставляя нас вдвоём с этим делом. — Пожилая женщина из магазина напротив видела, как вечером в лавку зашёл мужчина и больше не выходил, — говорила Фелония на ходу. — Решила, что это любовник. Она фыркнула. — Но, скорее всего, он просто ушёл через задний вход. Когда мы подошли ближе, я рассмотрела витрину: амулеты, пентаграммы, подвески и засушенные травы были разложены с нарочитой аккуратностью, словно каждый предмет должен был выглядеть важным. — А что это за сувениры? — спросила я, сдержанно усмехнувшись. — Магические штучки? Фелония бросила на меня быстрый взгляд и коротко ухмыльнулась. — А ты тот ещё скептик. — А ты — нет? — Я приподняла бровь. — Ты вообще-то работаешь в полиции. — На любой товар найдётся покупатель, — спокойно ответила она. У входа на скамейке сидела темнокожая пожилая женщина. Она смотрела перед собой, не реагируя на происходящее вокруг, и казалось, что разговоры, шаги и шум улицы до неё просто не доходят. — Это мать погибшей девушки. Позови, как закончишь, — бросила Фелония через плечо и вошла внутрь. Я присела рядом. Женщина не шевельнулась. — Здравствуйте. Меня зовут Одри. — Я сделала паузу. — Примите мои соболезнования. — Элали, — тихо сказала она, не глядя на меня. — У вас красивое имя. Откуда вы? — Новый Орлеан, — ответила она. Французский акцент был лёгким, почти ласковым, и от этого звучал непривычно. — Меня всегда завораживала атмосфера побережья Луизианы. — Я посмотрела на неё. — Давно вы переехали? Она медленно повернулась. Взгляд стал ясным, цепким — совсем не старческим. — Я знаю, зачем вы здесь, — сказала Элали. — Спрашивайте. Мне стало неловко, словно она опередила меня на шаг. — Я не работаю на полицию, — произнесла я после короткой паузы. — Это неважно, — ответила она сразу, без тени сомнения. — Мне действительно жаль что с вами случилось такое горе. Я уверена, что виновного обязательно найдут. Женщина лишь хмыкнула и едва заметно улыбнулась, словно услышала наивные слова ребёнка, верящего в сказки. — Я хотела бы задать вам личный вопрос… — я замялась, позволяя тишине повиснуть между нами. — У вашей дочери мог быть отвергнутый поклонник? — Мужчины с задетым эго никогда не были для неё проблемой или угрозой. — Нам сказали, что вчера видели мужчину, который вошёл в лавку и больше оттуда не выходил… Она перебила меня резким движением руки, словно отмахивалась от назойливой мухи. — Я знаю, кто вам это сказал, — её голос стал жестче. — Эта старая сплетница всю жизнь разносит бред. Послушайте, я многое повидала, но здесь всё предельно ясно, и полиция нам не поможет. — Что вам ясно? — я в недоумении уставилась на неё. — Там должна была быть я, — она коснулась ладонью груди, словно прижимала что-то. — Я хранительница. — Хранительница? — я всё больше теряла нить происходящего, пытаясь сохранить профессиональную невозмутимость. Вполне возможно, что из-за стресса Элали бредила, как многие матери, желала бы оказаться на месте дочери, лишь бы спасти её, и именно этим я пыталась объяснить происходящее, пока она неожиданно не коснулась моей руки. Её лицо исказило искреннее удивление, она замерла, внимательно всматриваясь в меня, будто видела нечто, ускользающее от моего собственного понимания. — Ты тоже хранительница, — тихо сказала она. — Но совсем не знаешь своей сути. Такие, как мы, никогда не познают покоя, и мы платим слишком дорогую цену за эту ношу. Родные нам люди всегда будут страдать. У меня встал ком в горле, а в голове всплыл образ матери — резкий, болезненно чёткий, словно кто-то нарочно дотронулся до старой раны. — Извините, я не понимаю, о чём вы, — выдавила я, стараясь вернуть контроль над голосом. — Как давно призраки мучают тебя? — С чего вы взяли… — Ты думаешь, что сходишь с ума? Что с тобой что-то не так? Я потеряла дар речи, потому что эта странно одетая женщина будто заглянула в мой разум, вытащив наружу то, о чём я никогда не говорила вслух, и в этот момент меня пронзил холодный страх: откуда она знает о кошмарах, о тенях на границе сна и реальности? Неужели я действительно выгляжу как слабохарактерный человек, который не справился бы с такой работой, или же она видит во мне нечто иное? — Ты видишь то, что скрыто от большинства людей, — продолжила она. — Это не проклятие. Это дар. — Извините, но я… — Не веришь в это? — она перебила меня и, порывшись в сумке, достала небольшую записную книжку. — Приходи по этому адресу, когда тебе будет удобно. Я постараюсь тебе помочь. Она оторвала кусочек страницы, быстро написала адрес и протянула его мне, после чего встала и, не оборачиваясь, ушла, оставив после себя странное ощущение пустоты и тревоги. Я осталась сидеть с обрывком бумаги в руках, задаваясь вопросом, почему все люди, так или иначе связанные с убийствами, ведут себя настолько странно, и неужели Астреи действительно достаются только дела, в которых каждый второй либо лжёт, либо балансирует на грани безумия. Фелония вышла с недовольным лицом, словно само здание вытолкнуло её наружу вместе с раздражением, которое уже давно перестало помещаться внутри. Она грозным взглядом уставилась на пустое место на скамейке рядом со мной, будто надеялась, что женщина всё ещё там, просто стала невидимой. — Где она? — Она ушла. — Просто встала и ушла? — Фелония вся пылала от гнева, её голос дрожал, как натянутая струна. — Тут труп её дочери вообще-то, а она просто ушла? Что ты у неё успела узнать? Я медленно выдохнула. — Практически ничего. Даже если бы любовник и был, он вряд ли совершил бы с ней нечто подобное. — Даже если? — Фелония резко повернулась ко мне. — То есть ты не знаешь наверняка, был ли он вообще и как его зовут. — Нет. — Какого чёрта, Одри? — её голос сорвался. — О чём вообще вы болтали всё это время? Я замялась, подбирая слова, которые не прозвучали бы так же безумно, как сама беседа. — Она очень потрясена случившимся, и, думаю, её сфера деятельности заставляет её верить, что всё произошедшее связано с какой-то… мистикой. — Она торгует засохшей травой и кулончиками, — отрезала Фелония. — Эта информация не поможет расследованию. — Прости, я… — я потерла лоб, ощущая, как под кожей пульсирует усталость. Фелония смотрела на меня дольше обычного, и её гнев постепенно уступал место беспокойству, от которого мне стало не по себе сильнее, чем от её крика. — Одри, мне кажется, тебе стоит передохнуть, — наконец сказала она. — Поезжай домой. Я сама закончу с Кассом. Я кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось этому решению, и, поднимаясь со скамейки, поймала себя на странном ощущении: будто что-то невидимое оторвалось от того места, где сидела Элали, и теперь медленно тянулось за мной, оставляя холодный след в воздухе. Дорога домой казалась непривычно длинной, тени между домами сгущались раньше, чем должны были, и в отражении витрин мне всё время мерещилось чужое движение, словно кто-то шёл рядом, но всегда оставался вне поля зрения. Когда я закрыла за собой дверь комнаты, тишина внутри оказалась слишком плотной, неестественной, и в этот момент я поняла, что слова Элали — о хранителях, о цене и страдании — не остались на той скамейке, а вошли вместе со мной, прочно укоренившись где-то глубоко, там, где начинались мои кошмары.

***

Я лежала на кровати и бездумно пялилась в потолок, позволяя мыслям растекаться, как тени в сумерках, когда внезапный стук выдернул меня из этого вязкого оцепенения, и хотя мне не хотелось ни с кем разговаривать, сделать вид, что меня нет, я не могла — неизбежные минусы жизни под одной крышей всегда настигали в самые неподходящие моменты. — Входите, — отозвалась я и приподнялась на локтях. Дверь приоткрылась с тихим, почти извиняющимся скрипом, и в проёме появился Давид со слегка взъерошенными волосами, будто он провёл ладонью по голове слишком быстро и слишком нервно, не до конца решив, стоит ли вообще сюда заходить. — Я тебя отвлекаю? — Вовсе нет, — ответила я, хотя в голосе всё же проскользнула растерянность. — Что-то произошло? — Одри, подпиши, пожалуйста, эти документы, — он медленно подошёл ближе, протягивая мне несколько листов, и его движения были удивительно осторожными, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие между нами. — Какие документы? — непонимающе посмотрела я на него, принимая бумаги. — О том, что ты даёшь мне разрешение стать твоим официальным представителем. — Представителем? — Да, в суде, — спокойно пояснил он. — Без твоей подписи у меня нет доступа к твоему делу. Он убрал руки в карманы и слегка облокотился о комод, и в этом жесте было что-то слишком привычное, почти домашнее, отчего мне стало уютно. Я присела на кровати. — Я благодарна тебе, Давид, — сказала я после короткой паузы, — но ты вовсе не обязан помогать мне. — Но я хочу, — он поднял на меня взгляд. — Ты думаешь, я буду просто стоять и смотреть на это? Или ты всерьёз веришь, что он справится с этим лучше меня? — Давид, у меня с профессором Синнером только деловые отношения, моя подруга Рут попросила его помочь мне, и я не понимаю… Он перебил меня, даже не повысив голоса, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение. — Одри, я прошу прощения за то, что вышел из себя сегодня утром, просто я… — …избалованный мальчик, который привык, что всё всегда делается так, как он сказал, — закончила я за него. — Возможно, — он едва заметно усмехнулся. — А ещё я не привык делиться. — Тебе и не нужно, — я посмотрела на него внимательнее. — Я понимаю, что ты испытываешь ко мне некую симпатию, но твоя ревность в таком случае несёт в себе слишком уж собственнический оттенок. Он вытащил одну руку из кармана и потер пальцами переносицу, и именно в этот момент мой взгляд зацепился за деталь, которую я раньше не замечала: рукав его рубашки был порван, неровно, словно ткань за что-то зацепилась в спешке. — Одри, можем, пожалуйста, обойтись без твоих психологических приёмов, — устало сказал он. — Я просто знаю, что в деле с твоей лицензией нет ничего сложного, и не хочу, чтобы ты считала себя кому-то должной за помощь. — А разве потом я не буду тебе должна? — спросила я тихо. — Ни в коем случае, — ответил он сразу. — Когда я выиграю дело, если ты захочешь, ты можешь даже прекратить со мной разговаривать. — Давид… — Просто подпиши, — его взгляд стал почти умоляющим, и это было куда убедительнее любых аргументов. Я подняла документы с кровати, быстро поставила подпись и молча протянула их ему, не решаясь поднять глаза. — Спасибо, — с облегчением выдохнул Давид. — За что? Это ведь ты мне помогаешь. — За доверие, — он сделал короткую паузу. — И я хочу тебя попросить… пока не видеться с ним. — Я не могу. — Почему? — его взгляд мгновенно стал серьёзным, почти жёстким. — Потому что я не могу прекратить общение с человеком только лишь по одной твоей просьбе, — ответила я ровно. — А ещё у меня назначена комплексная оценка, и ты, как адвокат, должен понимать, насколько это важно для дела. — В нём есть что-то, что не даёт мне покоя, — сказал он после паузы, — и это никак не связано с моей «ревностью». Пообещай мне, что сократишь общение до минимума, пока я не разберусь со всем. — Хорошо, — наконец согласилась я. — Я обещаю, хоть это и кажется мне немного абсурдным. Он кивнул, развернулся и направился к двери, словно разговор был исчерпан и задерживаться больше не имело смысла. — Давид, — резко окликнула я его. Он остановился и непонимающе посмотрел на меня. — Твой рукав… он порвался. Он начал неловко изворачиваться, пытаясь рассмотреть подтверждение моим словам, и я поймала себя на том, что сказала это намеренно, лишь бы продлить его присутствие хотя бы на несколько секунд, а возникшую неловкость тут же попыталась прикрыть оправданием, чтобы не выглядеть строгой матерью, делающей замечание. — Просто вдруг тебе по делам ехать. — Посмотри, до чего ты меня довела, — он развернулся в показной манере с широкой улыбкой. — А ехать мне действительно нужно. Жаль, что предупредила, так бы я сказал, что во всём виновата женщина. — Какой же ты позёр, — засмеялась я. — Тот ещё, — бросил он через плечо и с этими словами упорхнул из комнаты. Стоило двери захлопнуться, как тишину разрезал резкий звонок телефона. На экране высветилось имя: «Малек Синнер», и у меня невольно возникло ощущение, будто он не звонил, а наблюдал, выжидая ровно тот момент, когда я останусь одна. Он что, следит за мной? Брать трубку не хотелось — инстинктивное, почти животное сопротивление, — но я так и не получила письма от его сотрудницы, а значит, избежать разговора всё равно не получится. — Алло, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Одри, как ты себя чувствуешь? Вопрос прозвучал слишком буднично, слишком заботливо, и именно поэтому внутри всё неприятно сжалось; он что, действительно позвонил, чтобы узнать о моём самочувствии? — Отлично, — сухо ответила я. — Я так и не получила письмо о дате и времени диагностики. — Дела, конечно, — протянул он, и даже по голосу в трубке можно было представить, как его губы растягиваются в ехидной улыбке. — Моя секретарь заболела. Встретимся завтра утром в десять в клинике Святой Агнессы. И не строй планов, потому что вся процедура может занять весь день. — Спасибо. До завтра. — Какая ты неразговорчивая сегодня, — заметил он с мягкой насмешкой. — До завтра. Связь оборвалась, и я ещё несколько секунд смотрела на потухший экран, ощущая странное, липкое чувство. Это все Давид со своими подозрениями.

***

Стоя в фойе клиники, я вдруг ощутила, как на меня накатывает тёплая и болезненная ностальгия по жизни, которая теперь казалась почти вымышленной: бесконечные пациенты с их историями, тихие шутки медсестёр, запах антисептика, смешанный с кофе из автомата, и ощущение, что моё место — именно здесь. Малек оказался пунктуален, как швейцарские часы, и появился рядом так внезапно, будто всегда стоял за моей спиной, просто дожидаясь подходящего момента. — Доброе утро, — холодно произнесла я, намеренно удерживая дистанцию. — Одри, какая-то ты отстранённая, — заметил он, внимательно вглядываясь в моё лицо. Конечно, он заметил. Не мог не заметить. И в этот миг мне стало почти смешно от собственной наивности — неужели я всерьёз пыталась обмануть человека, который сделал своей профессией препарирование человеческих душ? — Это всё нервы, — ответила я, пожав плечами. — О, не стоит переживать, — мягко сказал он. — Я уверен, всё пройдёт так, как нужно. Весь оставшийся день превратился в изматывающий марафон: я переходила из кабинета в кабинет, отвечала на одни и те же вопросы, ловила на себе оценивающие взгляды и подписи, словно удары печатей, пока наконец не дошла очередь до небольшого конференц-зала, где три напыщенных врача с важным видом решали, достойна ли я своего диплома и права продолжать быть тем, кем была всю свою жизнь. Когда я вышла из клиники, мир за её дверями показался слишком ярким и шумным, а внутри меня будто не осталось ни капли сил, лишь глухая пустота и желание лечь прямо на холодный асфальт. — Машина на парковке, здесь недалеко, — сказал Малек, выйдя следом. — Я отвезу тебя домой. Я устало повернула голову, чувствуя, как каждое движение даётся с усилием. — Спасибо, не нужно, — ответила я. — Ты и так провёл со мной целый день, я сама доберусь. Правда, спасибо тебе. Он посмотрел на меня так, будто это решение его лишь забавляло. — Нам в любом случае придётся сначала заехать ко мне в офис за бумагами, — спокойно сказал Малек. — Так что не переживай. И в его голосе прозвучала та самая уверенность, от которой я почему-то сразу поняла: сегодня я всё равно не вернусь домой так быстро, как мне хотелось бы. Место на ресепшене действительно оказалось пустым, создавая ощущение, будто всё здание выдохлось вместе с рабочим днём и оставило нас двоих наедине. Когда мы вошли в кабинет, Малек, не говоря ни слова, сразу направился к столу, снял пиджак, небрежно повесил его на спинку кресла и несколько минут сосредоточенно рылся в папках, заполняя какие-то листы быстрым, уверенным почерком. — Смотри, Одри, — наконец сказал он и взглядом подозвал меня ближе к столу. — Здесь тебе нужно поставить свою подпись. Я подошла и наклонилась над документами, всматриваясь в плотный, почти академический текст. — Это согласие на предоставление и использование клинико-психиатрических данных в судебном процессе, — спокойно пояснил Малек, будто читал мои мысли. — Проще говоря, без этого документа любые результаты обследований будут считаться конфиденциальными и не смогут быть использованы как доказательство, а значит суд просто не примет во внимание ни твоё состояние, ни профессиональную оценку рисков, ни вывод о твоей дееспособности как специалиста. Я провела пальцем по строкам, ощущая, как за сухими формулировками скрывается нечто большее, чем просто бумажная формальность, словно этот документ был не только юридическим пропуском в зал суда, но и тонкой границей между моей прошлой жизнью и тем, кем мне ещё только предстояло стать. — Потом отдашь его своему адвокату, — добавил он уже тише и, словно между делом, небрежно, но слишком осознанно коснулся моей руки, задержав пальцы дольше, чем позволяла простая случайность. — Ты уже нашла адвоката? — Да, — я резко отдёрнула руку, будто прикосновение обожгло кожу. — Моё дело взял Давид. На его лице появилась полуулыбка, та самая, от которой невозможно было понять, шутит он или прицельно целится в слабое место, и прежде чем я успела сделать шаг назад, он медленно приблизился, сокращая дистанцию с пугающей уверенностью. Его пальцы скользнули в мои волосы. — Малек, что ты делаешь? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, хотя сердце уже билось где-то в горле. Ответа не последовало. Вместо этого другой рукой он резко притянул меня к себе, лишая пространства и воздуха, и всё произошло так быстро, что тело среагировало раньше разума: я ударила его по щеке, чисто по инерции, вложив в пощёчину весь накопившийся за день страх, усталость и злость. Он мгновенно отстранился, словно это было частью игры, и вдруг рассмеялся. — Прекрасно, — произнёс он с усмешкой, потирая щёку. — Возможно, ты меня неправильно понял, — бросила я, не дожидаясь ответа, и в спешке начала складывать вещи в сумку, действуя резко и неаккуратно, словно каждая лишняя секунда в этом кабинете могла обернуться чем-то непоправимым. Я схватила пальто, едва не уронив его на пол, и вылетела из кабинета пулей, не оборачиваясь и не слушая, окликнет ли он меня вслед. Лишь оказавшись на улице, я остановилась, судорожно втянула холодный воздух и прижала сумку к груди, пытаясь унять дрожь в руках и мысли, которые путались, наслаивались друг на друга и упрямо возвращались к его смеху — спокойному, довольному, пугающе неуместному.

***

Я долго ворочалась в постели, снова и снова переворачивая подушку в тщетной надежде найти ту самую сторону, где мысли наконец умолкнут, но образ Малека упрямо не желал покидать меня, стоял перед глазами таким же отчетливым, как тогда, в кабине, — спокойный, собранный, слишком уверенный в себе, словно он и правда был уверен, что я растеряюсь, что позволю ему вести себя таким образом и не отвечу, не поставлю границу, и от этого предположения внутри поднималось глухое раздражение, не дающее сомкнуть глаз. Сон так и не пришел, и в какой-то момент я сдалась: резко села, позволив темноте комнаты сомкнуться вокруг меня, после чего поднялась с кровати и, быстро переодевшись в домашний костюм, вышла в коридор, решив, что движение и смена обстановки помогут прогнать навязчивые мысли. Каминная показалась мне почти спасением — тихая, теплая, отделенная от всего остального дома, и я уже представляла, как налью себе стакан виски, позволю янтарной жидкости обжечь горло и хоть ненадолго вернуть ощущение контроля и спокойствия, однако, идя по коридору, я внезапно замедлила шаг, уловив обрывки голосов, резких и напряженных, явно принадлежащих спору, в котором никто не собирался уступать. Я остановилась, прислушалась, и почти сразу поняла, что звуки доносятся из кабинета Микаэля; любопытство, острое и запретное, взяло верх над здравым смыслом, и я, стараясь ступать как можно тише, почти на носочках направилась в ту сторону, ощущая, как с каждым шагом внутри нарастает странное предчувствие, будто за этой дверью меня ждет нечто гораздо более важное, чем просто чужой разговор. — Ты уверен? — Более чем; нам нужно остановить их до того, как они соберут все части. — И что ты предлагаешь, устроить всемирную облаву? Это же все равно что искать иголку в стоге сена. Голоса, доносившиеся из-за двери, я узнала почти сразу — в них безошибочно угадывались Фелония и Микаэль. Она пришла так поздно лишь для того, чтобы дать отчет о сегодняшнем преступлении, или причина была куда серьезнее, чем мне позволяли знать? — Нужно лишь понять, кто владеет остальными частями, — спокойно произнес Давид, словно говорил о чем-то элементарном и давно решенном. — Как будто это так просто, — с откровенным сарказмом отозвался Кассиэль. Я замерла в полумраке коридора, сжав пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, и возмущение накрыло меня волной: они что, и правда устраивают тайные собрания посреди ночи, пока я сплю, решая судьбы и принимая решения за моей спиной? Я и без того слишком хорошо понимала, что от меня утаивают значительную часть информации, но обсуждать работу и опасности втайне от меня — это было уже слишком, почти оскорбительно. — Чтобы отвязать хранительницу от амулета, нужно омыть его ее кровью, — тихо, почти шепотом произнес Рафаил, и от этой фразы по спине у меня пробежал холод, — в текстах не сказано, должна ли она умереть, чтобы право обладать амулетом перешло к другому. — Значит, они явно стараются избежать всяческого риска, — заметил Давид, и в его голосе прозвучала сухая расчетливость. Я сделала шаг вперед, желая подойти ближе, услышать больше, понять наконец, что именно они скрывают, но старая половица предательски скрипнула под ногой, и почти в ту же секунду дверь распахнулась, обрывая разговор на полуслове. Я встретилась взглядом с Кассиэлем — пристальным, удивленным, слишком внимательным. — Одри? — Что здесь происходит? — сказала я, врываясь в кабинет, потому что в этот момент инстинктивно поняла: лучшая защита — это нападение, особенно когда тебя поймали за тем, чего ты не должна была делать. — Тебе уже лучше? — осторожно спросила Фелония. — Не меняй тему, — резко возмутилась я, чувствуя, как накопившееся раздражение наконец находит выход, — почему меня никто не позвал? Или у вас здесь тайное общество, вход в которое для меня запрещен по умолчанию? — Мы думали, ты утомилась после клиники, ты даже на ужин не спустилась, — виновато произнес Давид, чуть опуская взгляд, словно и правда надеялся, что этого объяснения будет достаточно. — Давид, когда это тебя останавливало? — бросила я, не скрывая скепсиса, и он лишь едва заметно сжал челюсть. — Одри, вам нужно успокоиться, — спокойно сказал Микаэль, делая шаг вперед и протягивая мне папку, — мы вовсе не думали скрывать от вас что-либо важное. — Я слышала, как вы говорили о хранительницах, амулетах и кровавых ритуалах, — я раздраженно отмахнулась от папки, даже не взглянув на нее, — и я хочу знать, с чем именно мы имеем дело, а не читать сухие отчеты постфактум. Давид вызывающе посмотрел на Микаэля, и в этом взгляде без слов читалось торжествующее «я же тебе говорил», однако Микаэль демонстративно проигнорировал его, словно не желая при мне превращать разговор в спор. — Мы предполагаем, что все эти убийства связаны с деятельностью религиозной организации, — наконец сказал он, тщательно подбирая слова, — скорее всего, речь идет о секте. Я посмотрела на него с откровенным недоверием, и по моему выражению лица было нетрудно прочесть немой вопрос: «ты сейчас серьезно?», однако прежде чем я успела что-либо сказать, в разговор вмешался Давид, сделав шаг вперед и словно беря на себя роль переводчика. — В некоторых культурах и оккультных традициях считается, что с помощью специальных символов — сигилов — можно установить контакт с так называемыми сущностями, — начал он осторожно, почти преподавательским тоном, — сигил по сути является зашифрованным намерением, символом, в который вкладывают волю, страхи и желания, превращая абстрактную мысль в нечто осязаемое; в древних текстах их использовали для призыва демонов или духов, которые якобы могли даровать силу, знания или защиту, но всегда требовали плату, чаще всего — кровь. Он говорил медленно, явно стараясь не перегрузить меня деталями и не напугать раньше времени, однако каждое его слово оседало внутри тяжелым осознанием: все это звучало слишком продуманно, слишком последовательно, чтобы быть просто бредом фанатиков. — Для таких людей сигил — это не просто рисунок, — продолжил Давид, — это ключ, и если верить мифологии, чем ценнее жертва, тем сильнее отклик. — То есть ты хочешь сказать, — медленно произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, почти профессиональная настороженность, — что мы имеем дело не просто с преступниками, а с людьми, которые искренне верят во все это? Они фанатики или лишь прикрываются этой мишурой, чтобы оправдать убийства? В кабинете повисла тишина, плотная и вязкая, словно каждый из них мысленно взвешивал, какую именно правду мне можно позволить услышать. Фелония отвела взгляд, Рафаил скрестил руки на груди, а Кассиэль, до этого молчавший, чуть прищурился, наблюдая за моей реакцией с тем вниманием, которое обычно приберегают для хрупких вещей. — Фанатики, — наконец ответил Микаэль, — но не безумцы в привычном смысле этого слова. Они организованы, дисциплинированы и искренне убеждены, что служат высшей цели. — Именно это и делает их особенно опасными, — подхватил Давид, — для них убийство не преступление, а обряд, шаг на пути к чему-то большему, и чем больше крови пролито, тем сильнее, по их убеждению, становится связь с тем, кого они пытаются призвать. Я медленно выдохнула, стараясь уложить услышанное в рамки привычной логики, цепляясь за остатки рациональности, как за спасательный круг, потому что признать существование людей, готовых хладнокровно убивать ради символов и древних текстов, оказалось сложнее, чем я ожидала. — Значит, они не скрываются от содеянного, — тихо сказала я, скорее для себя, чем для них, — наоборот, они оставляют следы намеренно, словно подпись под собственной верой. — Да, — подтвердил Рафаил, — каждый сигил, вырезанный на теле жертвы, — это заявление, доказательство преданности и одновременно послание тем, кто способен его прочесть. От этой мысли по коже пробежала дрожь, и я вдруг отчетливо поняла, что перед нами не просто череда жестоких преступлений, а хорошо выстроенная система, в которой смерть — лишь инструмент, а вера — оружие. — И если они действительно собирают части так называемого сигила, — произнесла я, поднимая взгляд на Микаэля, — значит, для них это еще не конец, а лишь подготовка к чему-то куда более масштабному, и остановить их можно только поняв, во что именно они верят и кого считают своим богом. От этой мысли к горлу подступила тошнота, резкая и внезапная, словно слова Микаэля сорвали тонкую пленку, за которой я годами прятала воспоминания, и теперь они хлынули наружу без спроса и предупреждения. Люди, слепо следующие чужой вере, отказывающиеся от собственного голоса ради обещаний, написанных кем-то другим, всегда вызывали во мне почти физическое отвращение, потому что я слишком хорошо знала, во что превращается жизнь, когда сомнение объявляют грехом, а вопросы — проявлением слабости. — Уже поздно, — сказал Микаэль, и его голос прозвучал мягче прежнего, почти примиряюще, — если вы зайдете завтра, я буду рад ввести вас во все детали этого дела. Эти слова легли поверх моих мыслей, словно аккуратно закрывая крышку над тем, что только что было вскрыто, и я вдруг остро почувствовала усталость. Когда мы уже выходили из кабинета, Давид неожиданно шагнул следом и, слегка прочистив горло, будто решаясь на что-то, сказал, что проводит меня. Я на мгновение замедлила шаг, ощущая на себе взгляды остальных, но не стала возражать и мы пошли по коридору вдвоем, в сопровождении приглушенного света и тишины, которая после напряженного разговора казалась особенно хрупкой.

***

Я проснулась от навязчивой вибрации телефона, которая казалась слишком громкой для этого раннего часа, и, даже не глядя на экран, уже знала, кто это — Малек, чей голос мне меньше всего хотелось слышать с утра, поэтому я демонстративно проигнорировала звонок, зарывшись лицом в подушку, словно могла таким образом отгородиться не только от звука, но и от самого факта его существования. Перевернувшись на другой бок в надежде снова провалиться в сон, я резко замерла, потому что первое, что увидела, открыв глаза, был Малек, стоящий у моей кровати, слишком реальный, слишком близкий, и в ту же секунду меня накрыла волна паники; я вдохнула, чтобы закричать, но он мгновенно зажал мне рот ладонью, лишая этого рефлекса еще до того, как он успел оформиться. — Одри, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала почти насмешливая мягкость, — не очень прилично игнорировать человека, который так заботится о тебе. Он наклонился ближе, настолько, что я чувствовала его дыхание на коже, а мое сердце билось так громко, что казалось, он должен слышать каждый удар; внутри смешались страх и ярость, потому что вторжение было слишком личным, слишком наглым, и я отчетливо поняла, что он наслаждается этим моментом — моим замешательством, моей вынужденной неподвижностью. — Расслабься, — добавил он почти шепотом. Он медленно провел пальцами по моему лицу, изображая нежность. Его ладонь опустилась к моей шее — мягко, почти невесомо, и вдруг я почувствовала, как из этого касания рождается сила, глухая и холодная, как сталь, что сжимается вокруг горла, превращая дыхание в мучительно короткий вздох. Я схватила его за руку, тщетно пытаясь ослабить хватку, но мышцы его были будто сделаны из чего-то чужеродного, тверже живой плоти, и я поняла, что бессильна. Паника поднималась во мне, вихрем срывая остатки рассудка. — Тебе ведь нравилось это — он был похож на питона который медленно обвивает добычу — я помню как ты, задыхаясь, стонала от удовольствия. Воздух таял. Грудь вспыхивала от нехватки кислорода, мир дрожал, и я, уже не различая реальности, зажмурила глаза, ожидая пустоты. Но вдруг что-то оборвалось — кольцо распустилось, и лёгкие наполнились воздухом так внезапно, будто сама жизнь, сбежавшая прочь, решила вернуться. Я судорожно вдохнула и резко села, чувствуя, как холодный пот струится по вискам. Комната встретила меня тишиной — ни его дыхания, ни тени, ни запаха кожи, словно всё, что происходило, было лишь продолжением сна, слишком плотного, чтобы быть просто видением. Я вскочила, босыми ступнями ступая по холодному полу, и почти бежала в ванную. Холодная вода хлестала по лицу, стекала по шее, и с каждым её касанием я пыталась убедить себя, что знаю границы между явью и кошмаром, но отражение в зеркале всё ещё дрожало — как будто он всё ещё не ушёл.