Пробуждение света Астреи

Данная глава подарок всем любителям пары Одри/Давид ❤️ Наслаждайтесь. Для полного погружения советую послушать на YouTube отрывок из русской версии Нотр-Дам де Пари (https://youtu.be/eotLcBiYi-8?si=9ORfTiJBdtXlbjpw) Я вынашивала финальную сцену почти два месяца и искренне надеюсь, что она откликнется в вас эмоциями.❤️

***

Утренний аэропорт звучал как особый ритуал начала — мягкий гул вентиляции, редкие перекаты чемоданных колес по плитке, приглушённые объявления. В этом всем было предвкушение — не обязательно отпуска, не обязательно чего-то грандиозного. Даже рабочая поездка вдруг ощущалась как маленький побег. Смена города, другой ритм, другие улицы — этого уже хватало, чтобы внутри появилось легкое, почти детское возбуждение. Давид подошел с двумя стаканами кофе, протянул один мне. — Посадка начнется через 15 минут, готова? — Как через 15 минут? Разве мы не летим в Рим? Он заговорщически улыбнулся, чуть наклонив голову. — В теории мы должны. — А на практике? — Я слегка изменил маршрут, мы присоединимся к остальным завтра. Я рассмеялась, грея руки о стакан: — Микаэль будет в ярости. Тебе так нравится перечить ему? Давид сделал глоток и пожал плечами с той лёгкостью, которая всегда означала неприятности… или приключения. — Работа подождет.

***

Полет прошёл почти незаметно — я уснула где-то между облаками и проснулась уже на снижении. Давид сидел рядом, листая что-то в телефоне. — Уже прилетели… так быстро, — сонно сказала я, ещё не до конца вынырнув из сна. Давид повернулся ко мне с искренним удивлением, будто я сказала что-то против законов физики. — Быстро? — переспросил он. — Мы тащились сюда целую вечность. У меня все тело затекло. В аэропорту всё снова закрутилось: багаж, люди, шум — но уже другой, более южный. Мы сели в такси, и я привычно расслабилась, решив, что дальше всё пойдёт по стандартному сценарию: отель, душ, короткая передышка перед работой. Город за окном медленно разворачивался — тёплый, с узкими улицами и домами с цветными ставнями. Машина остановилась неожиданно. Давид наклонился вперёд, сказал водителю пару слов и открыл дверь. Я вышла следом, оглядываясь. Это точно не выглядело как дорога к отелю. — Мы уже приехали? Он коротко кивнул, проверяя время, и посмотрел на меня: — Есть шанс успеть. Пойдём? Я приподняла бровь, делая шаг к нему: — Даже не намекнёшь? — Нет, — он улыбнулся уголком губ. — Так интереснее. Я тихо усмехнулась и кивнула: — Ладно. Веди. Пару поворотов по узким улочкам и вот я остановилась у входа на мгновение, не сразу веря в увиденное. — Уффици? — с тихим восхищением вырвалось у меня. Давид ничего не ответил словами — только улыбнулся, пропуская меня внутрь. Внутри воздух сразу стал другим. Прохладный, плотный, почти торжественный. Мы прошли через длинный коридор. Он тянулся вперёд, ровный и строгий, с высоким потолком. Где-то впереди уже угадывалось пространство, но потом я увидела её. В конце зала стояла статуя. Сначала — как силуэт, как идея формы в свете. Каждый следующий шаг открывал детали: напряжение в руках, поворот корпуса, линия плеч. И чем ближе мы подходили, тем отчетливее становились мышцы — не просто вырезанные в камне, а будто живые, удержанные в секунде движения. Камень переставал быть камнем. — Это… — я выдохнула, не заканчивая мысль. Давид шёл рядом молча, не торопя этот момент. Мы остановились совсем близко. Теперь между нами и статуей оставалось всего несколько шагов. — Твой тёзка, — сказала я, всё ещё не отводя взгляда от скульптуры Микеланджело. — Он самый, — с лёгкой улыбкой ответил Давид. Я медленно перевела взгляд с лица статуи на него и обратно, будто сравнивая. — Вы даже чем-то похожи, — сказала я с мягкой насмешкой. Он приподнял бровь, чуть наклонил голову и, не сводя с меня взгляда, подхватил тон: — Я так же хорош без одежды? Я рассмеялась, не сдержавшись, и покачала головой. — Настоящий гений, — задумчиво сказал Давид, подняв голову. — Неординарная личность… немногие могли его понять. — Ты говоришь так, будто вы были знакомы. Он усмехнулся, и в его взгляде снова мелькнуло это лёгкое, почти игровое настроение. — В прошлой жизни, — подмигнул он. — И кем ты был в прошлой жизни? — подыгрывая спросила я. Он ответил почти сразу, без паузы, будто вопрос был слишком простым: — Собой. — он положил руки в карманы брюк — Самой честной версией себя. Он развернулся, уже уходя, и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Я обещал тебе ужин, помнишь? — Помню. Он на секунду замедлил шаг, словно собираясь с мыслями. — Твоё «да» ещё в силе? Я ничего не ответила. Просто подошла ближе, остановилась напротив… и, не давая словам вмешаться, мягко коснулась его губ своими.

***

Столик стоял у самого края террасы, откуда Флоренция раскрывалась как живая картина: черепичные крыши тонули в мягком золотом свете, вдали величественно поднимался купол Санта-Мария-дель-Фьоре, а над всем этим медленно гасло вечернее небо, окрашивая город в тёплые розовые и лиловые оттенки. Официант бесшумно подошёл, наклонился и аккуратно наполнил бокалы шампанским. Тонкая струя зазвенела о стекло, пузырьки заиграли в свете свечи. Я провела взглядом по горизонту, не отрываясь от панорамы. — Очень красиво. Он чуть повернул бокал в руке, наблюдая, как игристое ловит свет, и затем перевёл взгляд на город. — Я прожил здесь очень долго, после того как отца арестовали, — сказал он неожиданно спокойно, будто говорил о чём-то далёком. — Сначала была Флоренция, потом Рим, там я задержался дольше всего, потом были разные города… я уже не помню все. Настолько долго, что это место стало домом. Я медленно повернулась к нему. — Твоего отца арестовали? Он едва заметно усмехнулся, но в этом не было веселья, скорее тоска. — Это долгая история. Но не буду лукавить — в одночасье стать никому не нужным нищебродом было тем ещё испытанием. — И ты с ним справился. — я подняла бокал имитируя тост — Что было потом? — Потом моя богемная жизнь закончилась, и я пошёл учиться… решил стать полезным членом общества. — Почему именно юриспруденция? Он поднял глаза на город, где уже зажигались огни, и тихо ответил: — Мне казалось, что этот мир очень несправедлив. Я впервые увидела ту его часть, которая раньше пряталась за маской беззаботного весельчака. В этом спокойствии, в редкой откровенности он казался совсем другим — глубже, сложнее… и от этого только притягательнее. Вечер тек мягко, почти незаметно, и с каждой минутой меня всё сильнее тянуло к нему. Под столом я незаметно сняла туфлю и, играючи, коснулась его ноги — лёгкое, почти дразнящее движение. Он резко перехватил мою стопу, удержал, не давая отстраниться. Я подняла на него взгляд. — Ты правда думаешь, что я это проигнорирую? — тихо сказал он, едва улыбнувшись. — А ты правда думаешь, что я остановлюсь? — ответила я так же тихо. Он на секунду задержал дыхание, затем медленно провёл большим пальцем по моей стопе, не отрывая взгляда. — Ты играешь с огнём.

***

Мы почти ввалились в номер, смеясь вполголоса и не в силах разорвать поцелуй. Шампанское вскружило голову. Дверь захлопнулась где-то за спиной, и мир снаружи будто исчез — остался только он, его руки и это сбившееся дыхание между нами. Я весь вечер ждала этого момента. Ждала, когда мы наконец останемся одни. Он на секунду отстранился, посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но вместо этого снова притянул к себе — сильнее, ближе. Свобода. Ощущение, что никто не следит, не оценивает, не прерывает. Что можно быть такой, какая есть, не оглядываясь. То, чего так не хватало там, в особняке, среди правил и чужих ожиданий. — Ты даже не представляешь… — прошептала я, касаясь его щеки. — Тогда покажи, — ответил он тихо. Сильные руки внезапно подхватили меня, лишая опоры, и в следующее мгновение я уже была прижата к прохладной стене. Резкое движение выбило из груди непроизвольный вздох, почти стон. Он приблизился, и его дыхание коснулось моей кожи. Губы прошлись шее, аккуратно, словно пробуя на вкус. Я приоткрыла глаза и встретилась с его взглядом — в нём было что-то тёмное, напряжённое, и от этого внутри стало ещё жарче. Его губы накрыли мои резко, почти жадно. Я инстинктивно обвила его шею, прижимаясь, чувствуя его возбуждение через ткань. Шаги — быстрые, уверенные. И вот уже мягкость кровати под спиной, контрастирующая с его силой и теплом. Он наклонился надо мной, поцелуи стали медленнее, но глубже, будто он больше не спешил, а хотел прочувствовать каждую секунду. Я провела рукой по его плечу, ощущая напряжение в каждом движении, и снова потянула его ближе. Закинула ногу, обвивая его, притягивая ещё ближе, будто этого всё равно было недостаточно. Его ладонь скользнула по моему бедру и по коже пробежали мурашки. Пальцы чуть сжались и в следующий момент его зубы слегка прикусили мою нижнюю губу — не больно, но достаточно, чтобы я вздрогнула и тихо выдохнула. Всё происходило слишком быстро и одновременно мучительно медленно — как будто каждый момент растягивался, наполняясь ощущениями до предела. Поцелуи стали почти бесконечными — прерывистыми, жадными, ни один из нас не мог насытиться. Тонкая лямка платья соскользнула с плеча, и я издала слабый стон, когда его губы коснулись обнажённой кожи. Ещё пара минут — и между нами будто исчезло всё лишнее. Я почувствовала как его пальцы отодвигают кружевную преграду трусов и в этот момент я больше не могла дышать ровно, ощущая, как он заполняет всё пространство внутри меня. — Не снимешь? — прошептала я ему прямо в ухо. Ответ прозвучал почти на грани шёпота, с той самой хрипотцой, от которой всё внутри сжимается сильнее: — Слишком долго… Мои стоны заполнили пространство, а каждое движение усиливало возбуждение, которое как натянутая струна готово было вот-вот сорваться. Он не давал мне отстраниться даже на миллиметр, а я не пыталась вырваться, наоборот, сама всё глубже уходила в это ощущение. Мир сузился до прикосновений, до сбившегося дыхания, до жара, который постепенно вытеснял всё остальное. Напряжение, которое между нами нарастало всё это время, наконец достигло точки, где его уже невозможно было удерживать. Он входил и выходил, ускоряя ритм. Я перестала думать, перестала различать, где заканчиваюсь я сама и начинается он. Осталось только это волнообразное движение внутри — глубокое, захватывающее, лишающее опоры и одновременно наполняющее чем-то почти болезненно прекрасным. А потом всё медленно начало спадать — не резко, а мягко, оставляя после себя тёплую пустоту и лёгкую дрожь. Давид отстранился и лёг рядом, тяжело дыша. В комнате на несколько секунд повисла тишина. Он смотрел в потолок, пытаясь восстановить дыхание, но тело всё ещё хранило остаточное напряжение пережитого. Затем он вдруг повернулся ко мне, подперев голову рукой, и осторожно заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. В этом жесте было что-то неожиданно нежное, не совпадающее с тем жаром, который ещё недавно висел между нами. — Сон. Светлый, счастья сон мой, Эсмеральда… — тихо, почти на выдохе напел он, словно пробуя голос в полутоне. Я повернула голову к нему, и его ладонь мягко коснулась моей щеки, задержавшись там на мгновение. Он продолжил всё так же тихо, почти шёпотом: — Стон, грешной страсти стон мой, Эсмеральда… Его пальцы прошлись по моим губам — осторожно, будто он запоминал их форму. Я задержала дыхание, не успев понять, что происходит. — Он сорвался с губ и покатился камнем вниз… Движение было медленным, почти невесомым: вниз по шее, туда, где кожа особенно чувствительна. Затем — ещё ниже, к ключицам, к линии груди, низ живота. — Святая дева ты не в силах мне помочь… — он продолжал — любви запретной не дано мне превозмочь… От его прикосновений по мне пробежала щекотка, и смех вырвался сам собой. Давид улыбнулся, наблюдая за мной с тихим, внимательным теплом. — Не покидай меня безумная мечта… — он наклонился оставляя легкий поцелуй на моих губах — в раба мужчину превращает красота… Я смотрела на него так, будто всё вокруг постепенно теряло значение и размывалось по краям, пытаясь запомнить каждую деталь этого момента. Давид резко приподнялся, оказываясь сверху, и переплёл наши пальцы, прижимая мои руки по бокам. — И после смерти мне не обрести покой… Он наклонился ближе, и его голос стал почти тенью, скользнувшей по коже у самого уха: — Я душу дьяволу продам за ночь с тобой… Еще поцелуй. Он посмотрел на меня — тепло и испуганно одновременно, будто сам не до конца верил в то, что решился сказать. — Одри, я люблю тебя. Я очень хотела сказать ему то же самое. Правда хотела — так, что это почти причиняло боль. Но слова застряли в горле, не находя выхода, будто там вдруг образовался ком из всех невысказанных «да» и «я тоже». Вместо ответа я просто запустила руку ему в волосы, чуть сжимая пальцы, и поцеловала его.