Пробуждение света Астреи

Давид ворвался в комнату так резко, что дверь с глухим стуком ударилась о стену. Его дыхание было сбитым, движения — резкими и нетерпеливыми. На нём не осталось ни одного чистого места: лицо было перепачкано, кровь засохла на коже неровными пятнами, руки казались тёмными до запястий, а чёрная рубашка с закатанными рукавами только подчёркивала это. Микаэль сидел на краю кровати, не двигаясь, сосредоточенный, с поднятыми над головой Одри руками, от которых исходило мягкое, ровное свечение. Белые простыни под ней потемнели. Давид на мгновение замер, взгляд метнулся к Одри. Он искал раны и не нашёл — кожа была чистой. Это заметное отсутствие боли сразу отпустило что-то внутри него, но лишь на секунду. Микаэль медленно поднялся. Движение было плавным, но в нём чувствовалось напряжение, как будто он сдерживал себя из последних сил. Его лицо исказилось — не от удивления, а от нарастающей злости. Он уже понял. По одному виду Давида, по этим рукам, по следам, которые невозможно было объяснить иначе. Свет в его ладонях погас. — Как она? — спросил Давид. Ледяные глаза Микаэля, словно выточенные из зимнего стекла, впились прямо в Давида. — Что ты сделал? — То, что должен был, — процедил он сквозь зубы, не сводя взгляда с Микаэля. — Ты хоть понимаешь, какими будут последствия? — голос Микаэля стал тише. — Думаешь, меня это волнует? — ответ прозвучал резко, почти равнодушно. — Должно — Микаэль сделал несколько шагов вперед, остановившись совсем близко. — Я не смогу это скрыть. — Я и не прошу. — Давид дернул плечом, словно сбрасывая с себя чужие слова. — Я тот кто я есть. Их диалог прервало появление Кассиэля. Напряжение мгновенно сменилось взрывом, глаза Давида вспыхнули красным. — У тебя была одна задача — следить за ней. Удар был таким мощным, что Кассиэля буквально отбросило через всю комнату, и его тело с глухим треском врезалось в старый книжный шкаф; древесина не выдержала, полки лопнули, и в следующий миг воздух наполнился грохотом падающих досок и шорохом разлетающихся книг, страницы которых, как испуганные птицы, закружились в воздухе, прежде чем опуститься на пол в беспорядочном хаосе. Давид дернулся вперед, намереваясь броситься к Кассиэлю, но Микаэль одним резким, почти неуловимым движением отшвырнул его в сторону, и тот с грохотом врезался в стену, сдвинув тяжелый стол, который со скрежетом опрокинулся на бок. — Вы оба не справились! — голос Микаэля разорвал пространство, в нем больше не осталось ни холода, ни сдержанности — только ярость. На шум распахнулась дверь, и в комнату почти одновременно ворвались Фелония и Рафаил. — Что здесь происходит? — резко крикнула Фелония, окидывая взглядом разгромленное помещение, где среди обломков мебели и рассыпанных книг тяжело поднимались двое.

***

Больно. Ломило каждую кость, каждую мышцу, и не было ни одного места, где можно было бы укрыться от этого ощущения. Всё вокруг было красным — густым, пульсирующим, словно мир растворился в крови, и редкие капли с тихим, мерным звуком падали куда-то вниз. Я плыла по поверхности странно плотной воды и течение медленно, неотвратимо уносило меня куда-то вглубь. Сил не было даже пошевелиться, даже вдох казался чужим. — Добро пожаловать, дитя моё, — раздался глухой голос. Я попыталась спросить, кто это, но губы едва шевельнулись, и из груди вырвался только слабый, бессмысленный звук. — Теперь ты моя, — продолжил он. — Ты принадлежишь мне так же, как кровь принадлежит телу, как тьма принадлежит ночи, и чем дольше ты сопротивляешься, тем сильнее становишься частью меня… Слова тянулись, вязли, переплетались, заполняя всё вокруг, пока внезапно нечто резкое и живое не прорвало эту тяжесть — чья-то рука схватила меня за запястье, крепко, до боли. Мир дернулся. Краснота лопнула, как тонкая пленка, и в тот же миг всё погрузилось в грохот — раскат грома разорвал пространство, ослепительная молния вспорола небо, и меня резко вырвало из вязкой глубины. Я захлебнулась воздухом и водой одновременно, резко вдохнув, и поняла, что больше не плыву — меня швыряет. Вокруг бушевал океан, темный, бескрайний, и волны поднимались стенами, обрушиваясь с оглушительным ревом. Крики. Еще грохот. Дождь бил по лицу, по глазам, по губам, смешиваясь с соленой водой, и не было ни берега, ни неба — только разорванные молниями облака и безумное, неуправляемое движение. Сквозь рев бури и ослепительные вспышки молний я вдруг увидела её — Элали, чьё лицо казалось единственным неподвижным пятном в этом безумии, единственной точкой, за которую можно было зацепиться. — ОТКРОЙ ГЛАЗА! — её голос прорезал шум, перекрывая гром и ветер. Я зажмурилась изо всех сил, будто это могло остановить всё происходящее, и в следующий миг, с усилием разжав веки, увидела уже не небо и не воду — а знакомый потолок своей спальни. Резкий, судорожный вдох разорвал грудь, воздух обжег горло, и я резко поднялась, всё ещё ощущая на губах привкус соли и крови, которые никак не хотели исчезать. Давид бросился к кровати, почти не чувствуя пола под ногами. — Одри! Я тяжело дышала, захлебываясь кашлем, и, увидев его, невольно попятилась назад, упираясь в спинку кровати, всё ещё не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность; но он, казалось, этого не заметил и уже в следующее мгновение оказался совсем близко — слишком близко. Его лицо, его руки — всё было покрыто чем-то тёмным, густым, блестящим в тусклом свете. — Ты жива… В его голосе дрогнула почти невыносимая смесь облегчения и страха, и он потянулся ко мне, будто боялся, что я исчезну, если он не удержит. Я не думала — рука сама взметнулась вверх, и резкий звук пощёчины разрезал тишину. Он отпрянул, замер, широко раскрыв глаза, в которых на мгновение отразилось нечто уязвимое, почти человеческое. Я посмотрела на свою руку. Она дрожала. Ладонь была в крови. Я судорожно огляделась: простыни, подушка, собственная одежда — всё было пропитано алым, как будто комната стала продолжением того кошмара, из которого я только что вырвалась. Паника поднялась резко, волной, сжимая горло. Вокруг царила разруха, словно здесь пронеслась буря: перевёрнутая мебель, разбросанные вещи и в ту же секунду в голове вспыхнули образы: его глаза, налитые красным светом, Рут в его руках, и то, с какой нечеловеческой жестокостью он разрывал её плоть. - Не приближайся… — пробормотала я, едва слышно, отступая ещё дальше, пока не упёрлась в холодную стену. — Одри… — тихо произнёс он, неуверенно протягивая ко мне руку, и я не могла оторвать взгляда от этой руки, покрытой кровью. — НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ КО МНЕ! — в истерике закричала я. — ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ! Я резко вскочила с кровати, и боль, острая и жгучая, пронзила тело так, что на мгновение потемнело в глазах, но остановиться я уже не могла — меня трясло, дыхание сбивалось, мысли рвались на части. Микаэль оказался рядом быстрее, чем я успела отступить, и крепко схватил меня, удерживая, несмотря на то, как я билась и вырывалась, теряя последние остатки контроля. Давид резко повернулся к Рафаилу, и в его голосе не осталось ничего, кроме отчаянной решимости: — СОТРИ ВСЁ! Я продолжала кричать, захлёбываясь словами, чувствуя, как паника разрастается внутри, становится больше меня самой, и никакие руки уже не могли её удержать. — Может стать ещё хуже, — сдержанно произнёс Рафаил. Давид сделал шаг вперёд, но этого оказалось достаточно — меня будто прорвало, страх вспыхнул с новой силой, и я закричала ещё громче, почти срывая голос. — КУДА ЕЩЁ ХУЖЕ?! — крикнул он. Рафаил сжал моё лицо в ладонях. Мгновение — и темнота.

***

Солнце было очень ярким, слепило даже сквозь веки. Когда я открыла глаза, свет ударил в них так резко, что понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Давид спал в кресле. Я всмотрелась в него — ничего необычного, всё как всегда. Мне снова приснился кошмар. В горле пересохло. Я попыталась тихо встать, чтобы его не разбудить, но он открыл глаза. — Одри, — тихо произнёс он, и, заметив, что я пытаюсь подняться, тут же вскочил. — Хочешь пить? Он взял со стола графин и налил воды в стакан. — Мне было плохо? — слабым голосом спросила я. — Да. Ты пролежала два дня. — Мне приснился такой ужасный сон, будто… Он внимательно посмотрел на меня, протягивая стакан. — Рут? Где она? — спросила я. — Не знаю. Мы её не нашли. Но, в любом случае, хорошей подругой её не назовёшь. Постарайся не думать о ней. Он тяжело опустился в кресло. — Я помню церковь. Она ударила меня по голове… — я огляделась. — Как я здесь оказалась? — Это последнее, что ты помнишь? — Да. Потом какие-то обрывки, как из сумасшедшего кошмара… Ты… полёт… Голова ныла, и я машинально потерла лоб. — Летала во сне? — усмехнулся он. — Понравилось? — А кому не понравилось бы летать? — с вызовом ответила я. — Хочешь, прокачу? — подыграл он. Я невольно рассмеялась. — На Пегасе? — Если хочешь Пегаса — не вопрос, достанем, — сказал он, поднимаясь. — Только не сегодня. Сейчас принесу тебе завтрак. — Давид, что произошло? Его лицо сразу стало серьёзным. Я всматривалась в его глаза — чистые, голубые. Размытый образ с красными, дьявольскими глазами — лишь плод моего воображения. Ведь так? Почему тогда он снится мне именно таким?.. — Рут сговорилась с сектантами и заманила тебя в ловушку. Бог знает, что они собирались с тобой сделать, если бы полиция не подоспела вовремя, — сказал он. — Рут… — прошептала я. — Она была так зла на меня… — Одри, перестань переживать о тех, кто этого не достоин. Он взял со стола какую-то бумагу, подошёл и мягко поцеловал меня в лоб. — У меня для тебя подарок. — Ещё один? — Этот тебе точно понравится. Он протянул мне лист. Бумага была плотной, с официальной печатью внизу. Я нахмурилась, пробегая глазами по первым строкам, но уже через мгновение сердце пропустило удар. «…по решению судебной комиссии…» Я моргнула, перечитала ещё раз, медленно, боясь ошибиться. «…восстановить лицензию на осуществление медицинской деятельности… по специальности врач-психиатр…» Пальцы невольно сжали край листа. Буквы расплылись, и я резко втянула воздух, пытаясь удержать нахлынувшие эмоции. — Это… — голос предательски дрогнул. — Это правда?.. Я подняла на него глаза, всё ещё не до конца веря. — Меня… восстановили? В груди стало тесно, будто там разом стало слишком много воздуха и слишком много света. Всё, что казалось потерянным, вдруг вернулось — не во сне, не в обрывках кошмара, а здесь, в реальности. Я снова посмотрела на документ, уже жадно, цепляясь за каждую строчку, словно боялась, что он исчезнет. И вдруг рассмеялась — тихо, почти неверяще, а потом уже по-настоящему, сквозь подступившие слёзы. — Давид… Я прижала лист к груди, как что-то хрупкое и бесконечно ценное. — Ты серьёзно?.. Я потянулась к нему и, не сдержавшись, обняла, уткнувшись лбом ему в плечо. — Я думала… я думала, что всё кончено. Слёзы всё-таки вырвались, но это были уже совсем другие слёзы — лёгкие, почти счастливые. — Спасибо… Я подняла голову, его лицо было так близко. Я сама потянулась вперёд, касаясь его губ своими. Я прижалась к нему сильнее, всё ещё улыбаясь сквозь этот поцелуй, сквозь дыхание, сбившееся от нахлынувших чувств. В груди было светло и легко — впервые за долгое время. Он на мгновение замер от неожиданности, а затем крепко обнял её, чувствуя, как она сама тянется к нему — доверчиво, открыто. Сейчас она была рядом. Сама. Но он помнил другое. Помнил, как эти же глаза смотрели на него — широко раскрытые, полные ужаса. Как она отстранялась. Как пыталась уйти, словно он… Монстр. Он до сих пор чувствовал это — тот взгляд. Она боялась меня. Мысль была короткой, но тяжёлой, как удар. И хуже всего то, что он не мог её в этом винить. Он закрыл глаза, уткнувшись щекой в её волосы, будто пытаясь удержаться в настоящем. В этом моменте, где она живая, тёплая… Но память уже не отпускала. Запах сырости и горящих свечей. Он помнил, как увидел её на холодном каменном полу, истекающую собственной кровью. Слишком неподвижную. Слишком тихую. Как животная ярость накрыла с головой, затмевая разум, стирая границы, оставляя только одно: уничтожить. Всех. До последнего. Как она лежала на кровати. Бледная, почти прозрачная, словно жизнь покинула её, оставляя лишь хрупкую оболочку. Он помнил её крик. Резкий, надломленный — такой, что внутри всё рвалось на части. И как этот крик внезапно оборвался в тот момент, когда Рафаил склонился над ней, проникая в её разум. Микаэль действовал спокойно, почти бесстрастно. Он аккуратно уложил её и едва заметным кивком указал Давиду на дверь. Давид не хотел уходить. Ни на шаг. Но всё же развернулся. Среди обломков шкафа, в полутени, стоял Кассиэль. В глазах была тяжесть. И что-то ещё — почти незаметное, но настоящее. Сожаление. Когда Давид проходил мимо, даже не замедляя шага, Кассиэль тихо произнёс: — Мне очень жаль. Давид не остановился. Не посмотрел на него. Лишь едва заметно кивнул — коротко, почти автоматически — и пошёл дальше. Потому что если бы он остановился… Он не был уверен, что смог бы сдержаться. — Кого ты выпустил? — спросил Микаэль. Давид тихо хмыкнул, лениво заправляя руки в карманы, словно происходящее не стоило и капли серьёзности, а весь этот разговор казался ему чем-то вроде затянувшейся шутки. — А это имеет значение? Микаэль не ответил сразу; он медленно провёл пальцами по переносице. — Геройствуешь? Давид едва заметно повёл плечом, позволяя себе короткий, почти небрежный жест. — Нет, только не я… — произнёс он с тихой усмешкой, — и уж точно не после того, что она видела. — Ты думаешь, ей больше понравится злодей? — голос Микаэля стал жёстче. — Знаешь, Микаэль, — начал он медленно, словно смакуя каждое слово, — герой выберет мир, даже если это значит потерять ту, которую он любит…злодей же сделает в точности наоборот, даже если за это придётся заплатить всем остальным. Его губы тронула тень улыбки. — Я, пожалуй, выберу второй вариант… всё-таки это у меня в крови. Микаэль отвёл взгляд на мгновение. — Как бы Рафаил ни старался… — наконец произнёс он, — ты ведь понимаешь, что это временная мера. Давид поднял на него взгляд — тёмный и слишком уверенный. Конечно, он понимал. — Понимаю, — спокойно ответил он. — Что ты будешь делать потом, когда она всё вспомнит? — Подумаю об этом потом. Микаэль чуть сдвинул голову набок, внимательно наблюдая за ним, словно оценивая, насколько далеко всё зашло. — О твоей кровавой вечеринке быстро станет известно. — Тем лучше, — негромко бросил Давид. — Тебе нужно срочно отправиться к Габриэлю, — твёрдо сказал Микаэль. Он на секунду замолчал, прежде чем добавить: — Она поедет с тобой. Давид резко повернул голову. — Ты в своём уме? — в его голосе впервые за весь диалог прорезалось настоящее напряжение. — Если ты хотел этого избежать, нужно было думать раньше, — сказал Микаэль, уже разворачиваясь и уходя по коридору добавил — И смой с себя этот смрад. Давид медленно отстранился от Одри, будто не до конца хотел разрывать это хрупкое, почти невесомое расстояние между ними, и, позволив себе лёгкую, тёплую улыбку, сказал: — Как только тебе станет лучше, мы отправимся в небольшое путешествие. — Путешествие? — я удивлённо приподняла брови, не сводя с него взгляда. — Куда? — На самом деле это скорее командировка, — ответил он с почти невинным выражением лица, слегка приподнимая брови и разводя руками, словно оправдываясь за неизбежное, — но кто сказал, что нельзя совместить приятное с полезным? Ты уже была в Италии? — Нет, — я чуть прищурилась, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. — Тогда я надеюсь тебя не разочарует моя версия этой страны. Уже направляясь к двери, он будто между прочим бросил: — С беконом или без? — Что? — я растерянно моргнула, не сразу уловив резкий переход от его слов к чему-то настолько обыденному. Он обернулся вполоборота, и в его взгляде на секунду мелькнула тёплая насмешка. — Завтрак. — Точно… я совсем забыла, — тихо рассмеялась я, проводя ладонью по волосам. — С беконом. Давид коротко кивнул и без лишних слов вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Комната сразу стала тише, почти пустой без его присутствия, и я, не удержавшись, упала обратно на подушку, всё ещё улыбаясь.