Тепло осеннего солнца

В классе стояла звенящая тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Роман все еще дрожал мелкой, послесудорожной дрожью, прижимаясь к груди Никиты, завернутый в его пиджак. Запах их союза — дождь, дерево, мед и что-то новое, островатое и общее — висел в воздухе густым маревом. Никита осторожно поглаживал его спину, вдавливая пальцы в напряженные мышцы. Он целовал макушку Романа, шепча что-то бессвязное и нежное: «Всё, всё, я тут, моя хорошая, всё прошло». Но внизу живота у Романа, сквозь наступающую истому и слабость, тлела новая искра. Острее, настойчивее. Его тело, уже познавшее альфу, уже отмеченное, требовало больше. Требовало закрепления, полного подчинения и полного обладания. Он потянулся, протерев щеку о грудь Никиты, и посмотрел на него снизу вверх. Его глаза, еще влажные, были темными и полными новой, не стыдной, а вызывающей мольбы. — Никит... — его голос сорвался на хриплый шепот. Он потянулся рукой вниз, скользнув ладонью по твердому, плоскому животу альфы, к тому, что уже снова напряглось и горячило кожу. — Еще... Не всё. Я... я не насытился. Никита замер, его глаза расширились. Контроль, который он с таким трудом вернул, снова дал трещину. Он видел следы своих пальцев на бедрах Романа, свой укус на его шее. Видел его взгляд, полный дерзкого доверия и желания. — Ты уверен? — спросил он, и его собственный голос был чужим, хриплым от натуги. — Ты еле стоишь. В ответ Роман, собрав последние силы, отодвинулся от него. Он встал на колени на холодный линолеум, его движения были неуверенными, но решительными. Пиджак Никиты сполз с его плеч. При свете осеннего солнца его тело, стройное и бледное, казалось отмеченным тенями и любовными признаками. Он не отводил взгляда от Никиты, медленно, почти театрально, стягивая с себя собственные брюки и трусы до конца, сбрасывая их в сторону. Он остался на коленях перед сидящим Никитой, полностью обнаженный, уязвимый и прекрасный в своей дерзости. — Я хочу, — просто сказал Роман. И его рука потянулась к ширинке на Никите. Никита задышал чаще. Он не мешал. Он только смотрел, как дрожащие пальцы Романа расстегивают пуговицу, стягивают молнию. Как он освобождает его уже полностью возбужденное, тяжелое напряжение. Роман на мгновение замер, глядя на него, словно в первый раз. Потом он обхватил его основание ладонью и, наклонившись, коснулся губами горячей кожи, оставив нерешительный, влажный поцелуй. Никита резко вдохнул, его руки впились в волосы Романа. Не чтобы контролировать, а просто чтобы держаться за что-то. — Делай, как хочешь, — выдавил он, и это было одновременно и разрешение, и мольба. Роман не был искусен. Его движения были неумелыми, робкими. Он обхватил губами головку, скользнул языком, пробуя солоноватый вкус кожи, смешанный с их общим соком. Потом попытался взять глубже, давясь, но не останавливаясь. Его свободная рука ласкала мошонку, тяжелые яйца, поглаживала внутреннюю сторону бедер. Он делал это не как омега, стремящийся услужить, а как любовник, познающий, исследующий, дарящий то, что может. И в этой неумелости было больше эротики, чем в любом мастерстве. Никита склонил голову назад, упираясь затылком в стену шкафа. Его живот вздымался, мышцы на ногах напряглись до дрожи. Зрелище Романа на коленях, его губ, растянутых вокруг его члена, его преданного, влюбленного взгляда снизу вверх, было сильнее любого феромона. — Хватит... — прохрипел он наконец, не в силах больше выдержать. Он потянул Романа за волосы, мягко отстраняя. — Иди ко мне. Сейчас. Он встал, его тело, сильное и покрытое легким потом, возвышалось над Романом. Он подхватил омегу под мышки и поднял, как перышко, усадив краешком на тот же учительский стол. Потом развернул его к себе спиной. — Держись, — приказал Никита низким, властным голосом, и Роман послушно ухватился руками за противоположный край стола, выгибая спину, подставляя себя. Никита взял свой член в руку, провел головкой по влажной, воспаленной промежности, собрал вытекшую смазку и собственные капли слюны Романа. Он не стал готовить его снова — тело омеги было открыто для него, податливо и жадно. Одним сильным, точным толчком он вошел до конца. Роман вскрикнул, и крик его был полон не боли, а дикой радости и полного принятия. Его пальцы побелели, сжимая край стола. Никита не стал медлить на этот раз. Он схватил Романа за бедра, впиваясь пальцами в синяки, оставшиеся от первого раза, и начал двигаться. Глубоко, резко, по-хозяйски. Каждый удар бедрами вгонял Романа вперед, заставляя его тереться животом о холодный стол. Звук шлепков кожи о кожу, влажных, неприличных звуков соития и прерывистых стонов оглашал пустой класс. Никита наклонился над ним, покрывая своим телом, его зубы снова нашли место укуса, сжимая уже затянувшуюся ранку, посылая новый электрический разряд прямо в мозг Романа. — Мой, — рычал он ему в ухо с каждым толчком. — Мой навсегда. Моя метка, мой запах, мое семя внутри. Никто больше. Никогда. Роман что-то бормотал в ответ, бессвязное, полное бреда и обожания. Его собственное возбуждение, зажатое между животом и столом, было мучительным и восхитительным. Предыдущий оргазм казался лишь прелюдией. Теперь его накрывало медленнее, но вернее, собираясь в каждом нервном окончании, в каждой клетке, отданной на волю этого человека. — Никита, я... я сейчас... — застонал он, и его тело начало сжиматься судорожными спазмами. — Вместе, — приказал Никита, его движения стали хаотичными, резкими. — Со мной. Сейчас! Его последний, глубокий толчок, сопровождаемый низким стоном, совпал с криком Романа. Омега кончил, размазывая белые полосы по темному дереву стола, его тело билось в мелкой дрожи, полностью покоренное и опустошенное. Никита, тяжело дыша, оставался внутри него, заполняя его новой порцией горячей жидкости, закрепляя свою метку изнутри. Он медленно вышел, давая Роману почувствовать, как всё вытекает. Потом осторожно подхватил его, почти безвольного, и прижал к себе, не давая упасть. Своими брюками, скомканными в руке, он нежно вытер живот и бедра Романа, а потом свои. Они снова оказались на полу, в углу между шкафом и стеной. Никита сел, прислонившись к стене, и усадил Романа к себе на колени, закутав в оба их пиджака. Роман не мог говорить. Он лишь мычал что-то, уткнувшись лицом в его шею, полностью истощенный, опустошенный и абсолютно счастливый. Его тело ныло в сотне мест, но каждое нытье было сладким напоминанием. Никита обнял его, глядя в окно на опускающиеся сумерки. В тишине до них донесся скрип уборщицы в дальнем конце коридора. Реальность медленно возвращалась. Но теперь она была другой. В ней был этот запах. И этот мальчик в его arms. Его омега. — Всё, — тихо сказал Никита, целуя его в волосы. — Теперь всё по-настоящему. Домой пойдем?