Trust No One

Never attempt to win by force what can be won by deception.

Niccolò Machiavelli

***

[Лейтенант Саймон Райли] Саймон шел в свой кабинет. Этим гордым словом звалась каморка на два шага шириной: стол, стул, шкаф, набитый бумагами, — и узкий проход, куда Райли втискивался боком. Было еще место для воображаемого посетителя — реальные сюда не совались. И правильно делали. До брифинга оставалось полчаса — вполне хватило бы, чтобы просмотреть отчеты разведки, которые скинул ему Прайс. И он бы успел — если бы не… Мактавиш. Разумеется. Соуп шел по коридору навстречу, и вместо того чтобы цивилизованно съебать к чертям, встал перед ним, перекрыв своей тушей узкий проход, как упрямый бык поперёк дороги. Саймон остановился в шаге от него и молча уставился из-под балаклавы испепеляющим взглядом — сверху вниз, придавливая авторитетом. Сукиному сыну полагалось шваркнуться об стеночку и пропустить старшего по званию — но соблюдение субординации в Мактавише всегда страдало хроническим отсутствием. Охуевший сержант стоял, задрав голову, смотрел своими проклятыми синими глазами прямо в глаза лейтенанта с неприкрытым вызовом, а его губы растянулись в наглой ухмылке. Будь они сейчас в вестерне, где-нибудь зазвенели бы шпоры, завыла тревожная гармоника, ветер прогнал перекати-поле через коридор — и оба потянулись бы к своим стволам. У кого длиннее — тот и ковбой. Самая раздражающая рожа на Диком Западе. — Проблемы, лейтенант? — сладко-ядовитым тоном осведомился Соуп. — Проблема в том, что ты стоишь у меня на пути, сержант, — процедил Райли. Джон изобразил замешательство и оглядел себя с преувеличенной серьезностью. — Оу, извините, сэр. Не помещаюсь, — он шагнул чуть ближе, сократив и без того небольшую дистанцию между ними. Его голос понизился до интимного, провокационного шепота. — Видите ли, у меня кое-что увеличилось в размерах с тех пор, как вы здесь появились. И теперь с пространством настоящая беда. Мактавиш качнул бедрами вперед, почти коснувшись ноги Саймона. Идиот. Бессмертный, наглый, самодовольный идиот. Мысль отшвырнуть его плечом в стену и пройти мимо была яркой и соблазнительной. Совершенно правильной. Ее подсказывала рациональная часть его мозга, все еще пытавшаяся исполнять свои функции. Но та часть, что была погрубее и попримитивнее, уже взяла верх — как всегда, когда дело касалось этого шотландского засранца. Саймон молча, одним резким движением, схватил Мактавиша за локоть и, развернув, грубо толкнул вперед — к двери своего кабинета, до которой не дошел всего пару метров. Открыл ее — и впихнул сержанта внутрь. Джон влетел в комнату с захлебывающимся смешком, который тут же оборвался, когда Саймон вошёл следом, захлопнул дверь и повернул ключ. Глухой щелчок прозвучал как выстрел. Мактавиш отступил, упираясь задницей в стол — жалобно скрипнувший, словно почуяв, что сейчас будет использован не по назначению. Райли сделал шаг вперед, прижимаясь к нему вплотную. — Ну, давай, сержант, — процедил он сквозь зубы, — покажи, что у тебя там выросло, раз уж ты так жаждешь похвастаться. Соуп похабно ухмыльнулся, ничуть не смущенный, и положил ладонь прямо на пах Саймона, с нажимом вычерчивая пальцами через ткань штанов твердый контур набухающего члена. — Только если ты первым покажешь, что у тебя, элти, — промурлыкал он, сжимая сильнее. — По моим, так сказать, тактильным наблюдениям — у нас тут палка о двух концах. И твой тоже заметно прибавил в калибре с тех пор как я рядом появился. — Как же ты заебал своей болтовней, Мактавиш, — покачал головой Райли. — Ты всегда можешь заткнуть меня, лейтенант, — подсказал Джон, и сам заткнулся, резко вмазавшись губами в рот Саймона. А дальше было не до разговоров. Соуп судорожно стянул с себя штаны и развернулся, улегся грудью на стол, подставляя свою охуенную, упругую задницу. Стоило Саймону лишь глянуть, как хер отозвался сладко-болезненным спазмом, а сам он едва не взвыл — в розовой тугой дырке Мактавиша торчала подтекающая смазкой анальная пробка. — Твою мать, — только и смог выдохнуть он. — Оставь мою старушку в покое, она ни в чем не виновата, — ухмыльнулся Соуп через плечо. — Лучше вставь уже ее сынишке, куда следует. Я, блядь, с самого утра об этом мечтаю. Саймон, не в силах отвести взгляд, взялся за торчащий наружу кончик и медленно — с мокрым чавкающим звуком — вытащил пробку. Освобожденное колечко ануса, растянутое, влажное и воспаленно-красное, запульсировало, на мгновение сомкнулось, но так и осталось приоткрытым, соблазнительно зияя. Он прогладил подушечками пальцев по его вспухшему горячему краешку, чувствуя, как все внутри Джона отвечает на прикосновение мгновенной жадной судорогой. Сколько времени этот ебнутый идиот ходил так по базе — с этой штукой внутри? Был ли он уже закупорен полчаса назад, когда они столкнулись в столовой? Или вставил только сейчас, устраивая свою блядскую провокацию в коридоре? — Перед обедом, элти. Я хожу с ней уже больше часа, — с торжествующей ухмылкой ответил Мактавиш на незаданный вопрос. — Хотел сделать тебе сюрприз. Райли ненавидел сюрпризы. Но для этого готов был сделать исключение. Он рванул молнию и вытащил совершенно каменный, готовый нахер разорваться член. Сплюнул на ладонь, растер по всей длине и без всяких прочих прелюдий вошел уже в эту гостеприимно распахнутую для него мокрую плоть.

***

Как Саймон и боялся, после первого раза в душевой он захотел повторить. И ещё. И ещё. И наконец повтор стало проще искать, чем избегать. За несколько недель между ними сформировались странные, непонятные ему самому отношения. Черт его знает, как это вышло, как он это допустил — да он даже не заметил момента, когда все перекосилось. Это случилось исподволь, как тихий переворот. Мактавиш — ебаное Мыло — проскользнул туда, куда он он не пускал никого и никогда. Возможно, все дело было в том, что Соуп его не боялся. Не шарахался, не держал почтительную дистанцию — да он сам эту блядскую дистанцию разрушил, смёл бульдозером своего нахального обаяния, вломился в его личное пространство с упрямством танка, не спрашивая, можно ли. Другие себя так не вели. Другие, как правило, смотрели на него снизу вверх, как на мину на боевом взводе, которую лучше не трогать. Другие видели в нем Гоуста, молчаливую угрозу. Мактавиш видел что-то иное. Сержанта не пугали его шрамы — наоборот, они, казалось, заводили его еще сильнее. Его не отпугивала закрытость, угрюмость, раздолбанная психика Саймона — для Джона все это было не красными флажками, а вызовом. Соупу было интересно. Вместо того чтобы отступить, Мактавиш делал шаг вперёд. Не остерегался, не жалел и не пытался исправить — он хотел изучить, пролезть под скорлупу, найти то, что скрывается под сухой военной функцией. Найти обычного мужика. И эту атаку Саймон отразить не смог — к такому он готов не был. Он говорил себе, что дело только в сексе. И тот действительно был охуенным. Саймон не был романтиком и никогда им не станет, но он мог оценить качество. Джон оказался идеальным партнером — доступным, опытным, понимающим с полуслова. Он не требовал объяснений, подстраивался под ритм, отвечал на любое давление. Горячий и тугой внутри, уверенный и совершенно бесстыжий снаружи. Он знал, чего хочет, и не стеснялся этого требовать. И Саймон мог пользоваться этим регулярно — не нужно идти в бордель, тратить время, деньги, нервы, искать шлюху, чтобы пристроить свой член. Но никакой, даже самый феерический секс, не мог оправдать то, что Саймон засыпал рядом с Джоном. Да, ему приходилось спать с сослуживцами — в условиях многодневной операции в поле без вариантов. Тебе приходится довериться и закрыть глаза, положиться на то, что бодрствовать и прикрывать твою спину будет кто-то другой. В конце концов, это твои боевые товарищи. Но боевые товарищи предавали Саймона чаще, чем разрешала статистика, — паранойя перестала быть дефектом и стала инстинктом. Поэтому спал он всегда одетый, в обнимку с винтовкой и сжимая в кулаке нож — чутко, нервно, готовый вскочить по первому шепотку. С Джоном он засыпал голый, безоружный, повернувшись спиной. И почти не дергался, когда тот в своем бесконечном, бесящем до крайности движении — даже во сне — ворочался, толкался или закидывал на него ногу. Никакой секс не мог оправдать того, что Саймон был с Джоном без балаклавы. Да, сначала это было мучительно, странно, сложно — нервный тик дергал рот в сторону и вверх, заставляя чувствовать себя уродливым и обнаженным. Но Джон просто смотрел, и понемногу это вечное напряжение в лице ослабевало. Не исчезло совсем, но перестало быть пыткой. И уж точно никакой блядский секс не мог, сука, объяснить, почему он Джону доверяет. Почему тот стал вторым — и единственным после Прайса — человеком, которого он начал считать безопасным. Шумный, назойливый, безумно раздражающий Мактавиш каким-то непостижимым образом стал для Райли тихим местом. Рядом с ним тревожность уменьшалась, и в голове наступала невозможная, драгоценная пустота. Кошмаров стало меньше — и Саймон не мог сказать, было ли это следствием выматывающего регулярного секса или того, что ночью его грел чужой, нагло занявший половину койки, но такой теплый бок. В итоге Мактавиш вписался в пространство Саймона так, будто там всегда был свободный слот под одного шотландца. Стал привычкой. После операции Саймон всегда знал, что Джон придет. Будет секс — резкий, грубый, нужный. Будет разрядка. Потом — тяжёлое забытьё, в котором можно утонуть без страха. И он ждал, рассчитывал на это. В его шатком мире, где даже на свою память не всегда можно надеяться, эта стабильность, повторяемость ощущалась бесценной. Но и внезапные спонтанные порывы Соупа почему-то тоже ему нравились. Когда он налетал на него, вот как сейчас, в коридоре, и выводил на быстрый безумный секс, удивительным образом точно зная, за что в Саймоне нужно дернуть, чтобы он, рыча и огрызаясь, все равно повелся. Ни о какой влюбленности Райли, конечно, не думал. Идиотские формулировки. Любовь — это не про него. Это что-то для нормальных людей, у которых есть будущее, семьи, стабильность. У него же только война, ночные кошмары и знание, что любой, кто станет по-настоящему дорог, будет уничтожен. Поэтому слово «люблю» он аккуратно переставил на самую дальнюю и пыльную полку сознания, и выбрал выражение попроще. Мактавиш удобен. И все. Нет ничего больше, чем то, что есть. Они никогда не будут держаться за руки, обмениваться томными вздохами и валентинками. Саймон не будет мечтать о тихом домике в горах или устраивать сцены ревности. Если у Джона и были подобные мысли, то к счастью, он их не показывал, не грузил и ничего не требовал. И Райли за это был ему безмолвно благодарен. И именно поэтому всё это пока что работало.

***

С трудом выравнивая дыхание после этой внезапной бешеной случки, Саймон заправил обмякший, липкий от смазки хер в штаны. Бросил взгляд на удовлетворенного Мактавиша, который уже стоял, застегивая ремень, и лыбился так, будто только что выиграл джекпот, а не был стремительно вытрахан в каморке начальства. — Пора на брифинг, — сказал лейтенант коротко. — Уже? — Джон театрально охнул и прижал ладони к груди. — Я тут только разогрелся! Рассчитывал еще на один раунд. Хотя бы овертайм, элти! — Мактавиш, — раздраженно выдохнул Райли. — Ладно-ладно, иду, иду! — Соуп поднял руки в показном смирении. Его пальцы ловко подцепили валявшуюся на столе анальную пробку. Он поймал взгляд Саймона и медленно, демонстративно, опустил её в карман, ухмыляясь до ушей. — Ну что, сюрпризик удался? — В следующий раз принеси затычку для своей пасти. Более полезная вещь, — холодно отрезал Райли. — Так она у тебя в штанах, элти, — тут же парировал Джон, сияя от самодовольной наглости. — Универсальная модель. Подходит для всех моих проблемных отверстий. Саймон выдохнул что-то среднее между рычанием и стоном, распахнул дверь и почти вытолкнул шотландского провокатора в коридор. Сам же остался в кабинете, прислонился к косяку, зажмурился. Нужны были эти чертовы пара минут. Не только для проформы, чтобы их не засекли вместе. Чтобы перезагрузиться. Вдохнуть-выдохнуть, вогнать обратно в клетку распалённую плоть, заткнуть наконец уши, в которых всё ещё стоял хриплый стон Джона. Переключить мозг с похабного режима на боевой. Глубокий вдох. В легкие ворвался запах сраного тропического геля для душа Мактавиша. Сладкий, липкий, нихера не подходящий взрослому мужику аромат, которым провонял весь кабинет. Выдох. И он вышел, наконец, следом.

***

В брифинг-руме стоял оживленный гул. Прайс пришел раньше всех и уже маячил у экрана, перекатываясь с пяток на носки и улыбаясь своей таинственной капитанской ухмылочкой. Сразу было ясно: новости есть, и новости — серьёзные. — Джентльмены! — воскликнул он торжественно, когда все собрались. — Мы нашли Хасана Аль-Фарида. Райли хмыкнул. Ну наконец-то, мать его. Они охотились за этой мразотой уже несколько месяцев, но ублюдок каждый раз ускользал. Аль-Фарид был как шакал на своей проклятой земле — чуял погоню за версту и прыгал из убежища в убежище быстрее, чем они успевали вытряхнуть песок из своих ботинок после очередной пыльной бури. — Небольшая база боевиков, горный массив на границе, естественные пещеры. Он прибыл туда два дня назад и, вероятно, пробудет до конца недели. Мы должны взять ублюдка живым, — Прайс лихо сжал кулак и хищно прищурился. Парни переглянулись. Радости в этих тяжелых взглядах не было — одно матёренькое понимание того, во что они сейчас полезут. Штурмовать горную нору — это всегда удовольствие уровня «засунь руку в зад медведю и надейся, что он не заметит». Узкие проходы, нафаршированные растяжками, каменные стены, от которых пули рикошетят как бешеные, бесконечные туннели, которые эти твари копали не хуже дождевых червей. — Основные силы под огневым прикрытием пойдут через главный вход. Прайс ткнул в карту, где красный флажок беспечно торчал прямо посреди горной гряды. Палец заскользил на восток — к синему флажку в некотором отдалении. — Разведка обнаружила еще один вход, примерно в двух километрах к востоку. Гоуст, ты пойдешь через него. Возьмешь с собой Мактавиша, если понадобится что-то взорвать или разминировать. Услышав слова «Гоуст» и «взорвать» в одном предложении, Соуп тут же осклабился. — Постарайся как следует прикрывать мой зад, элти, пока я буду возиться с C4, — выдал он мечтательным тоном. Господи, заткнись. Прайс выдал тот самый усталый вздох человека, который слишком хорошо знает, что его подчинённые — законченные идиоты. Саймон по привычке закатил глаза. Но краешек рта под балаклавой дернулся в ухмылке — совсем чуть-чуть. И когда, блядь, это случилось? Когда его перестали бесить эти дебильные подкаты? Когда он начал втайне радоваться, что их поставили в пару? И дело было не только в том, что Мактавиш — отличный сапер. Хер его знает, в чём было дело. — Вылет в четыре ноль-ноль, — закончил Прайс. — Постарайтесь отдохнуть, дамы. Там спать будет некогда и негде. Райли поднялся, уже собираясь последовать за остальными, но капитан остановил его. — Саймон, задержись на минутку. Дверь закрылась за последним бойцом. Прайс приблизился, и его взгляд, тяжелый и пристальный, впился в узкую прорезь для глаз в балаклаве. — Как ты себя чувствуешь? Ни от кого другого таких вопросов Райли бы не потерпел — зарычал бы и ушел, хлопнув дверью. От мерзкого привкуса жалости и сочувствия в них всегда поднимался кислый ком в горле и хотелось блевать — тошнило от самой идеи, что кто-то считает себя вправе интересоваться его состоянием. Какая, в пизду, разница, как он себя чувствует, если он работает? Если он безусловно эффективен, выполняет приказы и ни разу не дал повода усомниться в своей пригодности. Его тело было зарегистрированным оружием — никто же не спрашивает ствол, не давит ли ему затворная рама, перед выстрелом. Особенно бесили ебучие психологи — эти штатные разгребатели мусора в чужих головах. Он вынужден был ходить к ним, чтобы продолжать получать таблетки, и каждая сессия была пыткой. Те все время пытались вывести его на самокопание, хотели поболтать о папочке-наркомане или порыться в мексиканском аду. Их глаза были самыми мерзкими: мягкими, понимающими, влажно-эмпатичными. «Ох, Саймон, бедный травмированный мальчик…» — он слышал это даже тогда, когда они молчали. Хотелось схватить стул и вышибить из них всю эту ебучую эмпатию вместе с зубами. Они были уверены, что его можно «починить», как сломанную игрушку. Хотели вскрыть его, вынуть всё нутро, разложить по полочкам, а потом собрать обратно в аккуратную, социально приемлемую версию. Придурки не понимали, что его шрамы — не дыры, требующие латки, а опорная конструкция, броня, в которую он превратил их сам. Нахуй психологов. Он прекрасно знал, где у него трещины, и умел заклеить их так, чтобы никто не видел. Но Прайс… Прайс был единственным исключением в этой ебучей вселенной лицемерия. Единственным человеком, которому он позволял вторгаться в свои границы, задавать вопросы, смотреть в лицо и не получать за это в глаз. И этот иммунитет капитан заслужил не званием, а действиями. Прайс не тащил его из ада за руку — он просто стоял рядом, пока Саймон вырывался сам, оставляя за собой кровавый след из тех, кто пытался его сломать. Он дал ему право быть монстром, пока это было нужно, а потом — аккуратно, но жёстко — вернул к людям. Позволил снова встать в строй — не инвалидом, а бойцом. Правá кэп не требовал. Он заслужил их. Так что когда Прайс спрашивал, как он себя чувствует, с этой искренней заботой в глазах, Саймон просто затыкал свое выворачивающееся наружу нутро и отвечал: — Нормально, сэр. — Провалы были? — Нет. Прайс кивнул, не отводя взгляда. — Эта операция может быть тяжёлой для тебя, Саймон. Туннель, замкнутое пространство, возможные взрывы. Все это может… спровоцировать твои симптомы. Саймон напрягся. Панические атаки и провалы в памяти — вот его симптомы. И они ни разу не помешали ему в деле. Он научился бороться с ними, выталкивая за край сознания, отодвигая во времени, и принимая удар двойной силы — но уже после операций, когда было безопасно, когда от него не зависела ничья жизнь и можно было упасть мордой вниз и трястись хоть час. — Справлюсь, — отчеканил он, глядя в стену за спиной Прайса. — Я знаю, что справишься. Капитан положил руку ему на плечо, и волна дрожи продрала все тело, от затылка до копчика. Саймон замер, вцепившись в себя изнутри, удерживая на месте. — Но я хочу подстраховаться. Связь там дерьмовая, я могу не заметить, если тебе станет хуже. Зайди к медикам до вылета, пусть сделают укол. — Понял, сэр. Зайду вечером. Прайс кивнул и отпустил его. Но не успел лейтенант открыть дверь, как его снова окликнули. — Саймон… Этот тон — будто капитан сам не уверен, стоит ли говорить дальше. — Да, сэр? — Мактавиш. Произнесенная голосом Прайса фамилия ударила как подзатыльник. Неужели он уже в курсе того, чем они занимаются. В душевых, в кладовках, в его крошечном кабинете — черт, они были не то чтобы осторожны. — Что с ним? — спросил он ровно, без эмоций. — Он может быть… раздражающим. Бесящим, назойливым, сука, бесконечно невыносимым комком энергии, который хрен заткнешь. Саймон облегченно выдохнул и кивнул. — Так точно, сэр. Я справлюсь. Прайс хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Вот и отлично. Тогда иди и постарайся сегодня выспаться.

***

Саймон честно собирался выполнить приказ Прайса и выспаться, как велено. Не торчать до трёх ночи в зале, не залипать в отчёты, не дрочить на разработанные схемы до головной боли, а тупо рухнуть в койку и отключиться. Завтра будет пиздец, Прайс редко ошибался в прогнозах. Разобравшись с бумагами и проверив с нервной педантичностью, что всё по операции подготовлено, он зашёл вечером в медпункт, когда уже нельзя было больше оттягивать. Получил свой укол — быстрый, почти безболезненный, но почему-то сейчас плечо жгло, будто туда загнали расплавленный гвоздь по самую шляпку. Уколы ему делали редко — в основном после тяжелых операций, когда мозги Саймона все-таки отказывали. Прайс мягко отправлял его в медпункт за дозой экстренной психиатрической контрацепции, чтобы не разъебался окончательно. Прямым текстом не называл это «срывом», но они оба знали, чем это было на самом деле: маленькой, аккуратной заплаткой на треснувшей голове. Перед операциями тоже бывало — как сейчас, когда капитан жопой предчувствовал проблемы. Саймон эти уколы ненавидел всеми доступными ему нервными окончаниями — они были прямым доказательством его «поломанности». Ты неисправен, парень, держись на искусственных костылях. И тело щедро превращало эту ненависть в жгучую боль на месте укола, хотя сами препараты были мягче воды. Он привычно отмахнулся от ощущения — жжёт и хуй с ним. Потерпит. Дошёл до своей комнаты и упал на кровать, даже не раздеваясь. Только задрал балаклаву до носа — ощутить воздух, вдохнуть глубже, успокоить мозг, который всё ещё рыскал по углам в поисках угроз. Пяти минут не прошло, как в дверь настойчиво забарабанили. Райли тяжело выдохнул, спустил балаклаву обратно и открыл. — Разумеется, — прохрипел он. — Ты. Наглая рожа за дверью сияла самодовольной улыбкой. — Чего тебе? — спросил Саймон ровно. — Пустишь? — Нет. — Ну ладно, — Мактавиш пожал плечами и всё равно протиснулся — проскользнул — мимо него в комнату. — Я сам зайду. Саймон закрыл дверь, повернулся к нему. Сержант уже восседал на его кровати, как у себя дома. — Прайс сказал выспаться, — напомнил он. — Ну так мы и выспимся, — Джон похлопал по матрасу рядом с собой. — После. Нужно расслабиться перед операцией, элти. А то мы теперь на несколько дней без траха можем остаться. Представляешь? Несколько дней. Это же гуманитарная катастрофа! Саймон даже не стал отвечать — просто схватил его за шиворот и дернул к себе, потому что да, он вымотан, ему нужно спать, и черт побери, Прайс будет недоволен… Но тело уже приняло решение, пока мозг ещё пытался бубнить что-то про дисциплину. Через минуту сержант уже стоял задом кверху, а Саймон насаживал его на себя с животной яростью, впиваясь пальцами в упругие бедра, вымещая на этом теле всё накопленное напряжение и страх перед завтрашним днём. Джон стонал в подушку — приглушенно, но все равно слишком громко для казармы. Райли зажал ему рот ладонью: — Тише, сука. Мактавиш завыл еще громче — прямо в его руку, горячо и влажно. Ублюдок определенно кайфовал от этого. Когда спустя несколько минут, Саймон закончил и вытащил член, Соуп развалился на его кровати, как довольный кот. — Спасибо, элти, — ухмыльнулся он. — Теперь я точно усну, как младенец. — Вали, — Саймон кивнул на дверь. — Не-а, — Джон завозился, устраиваясь поудобнее. — Я остаюсь. Саймон нахмурился. — Мактавиш. — Что? — сержант воззрился на него самым невинным взглядом из своего арсенала грешника. — Прайс сказал выспаться, а я лучше сплю в обнимку с тобой. Саймон посмотрел на наглеца пару секунд. Стоило его выпнуть, пожалуй, отправить давить собственную койку. Но он не стал. По какой-то причине с Джоном он спал лучше. Спокойнее. Без кошмаров, без пробуждений в холодном поту, без паники, сжимающей горло. Поэтому Саймон просто вздохнул, смирившись с неизбежным, и начал раздеваться. Стоило только лечь, как неугомонный шотландец снова завозился, разворачиваясь, пристраиваясь широкой грудью к его спине. Провел по плечу в грубоватой ласке и нащупал уплотнение от укола. Он бесцеремонно ткнул в него пальцем — болезненный всплеск прошил плечо до самой лопатки. — Эй. А это что? — Не твое дело. — Укол? От малярии? — не унимался сержант. — Почему мне не сделали? — Не от малярии, — процедил Саймон. И добавил нехотя, — от башки. — А что с башкой? Вот тут бы разговор должен был закончиться. В лучшем случае молчанием, в худшем — выставленным за дверь голым и возмущенным Мактавишем. Но Джон продолжал водить пальцем по следу от иголки, прижимаясь к нему всем телом, чтобы не рухнуть с узкой койки. Джон горячо дышал в его шею. В животе разливалось приятная посторгазменная истома — и в этом тоже был виноват Джон. — Панички, — буркнул Саймон. — От чего? Если не секрет, конечно. Секрет. Эта страница его прошлого была безжалостно выдрана из всех досье и сожжена. — Плен. Несколько лет назад, в Мексике. Меня похоронили заживо. С трупом человека, который нас предал. А до этого два месяца пытали и накачивали наркотой, пока сознание не поплыло и не стало выдергиваться из тела клочьями. Саймон почти ничего не помнил — мозг старательно зачищал весь этот пиздец, оставляя только обрывки, запахи и всепоглощающий ужас. Соуп присвистнул. — Нихрена себе, — выдохнул он. — Я бы после такого, наверное, вообще с катушек слетел. — Кто сказал, что я не слетел? — хмыкнул Саймон. — На таблетках теперь пожизненно. — А уколы? — После операций, иногда перед. Прайс просит. Джон усмехнулся, прижался лбом к его затылку. — Так и знал, что ты псих, — хихикнул он и обнял Саймона за талию. — Спи, элти. Завтра будет долгий день. И он уснул — без маски, без оружия, без единого кошмара. Согретый дыханием Мактавиша.

***

Хер бы они нашли этот туннель сами. Вход так идеально прятался в складках горного рельефа, что обнаружить его можно было, только случайно ткнувшись мордой вплотную. Им охренеть как повезло, что какой-то мальчишка из кишлака в десяти километрах к западу за каким-то хером поперся на эту тайную базу — и нырнул внутрь именно здесь, вынырнув обратно через пару часов. Передавал, видимо, что-то боевикам — а разведка засекла. Ход оказался узким и душным. Шли по одному — Райли впереди, Соуп прикрывал сзади. — Что такое большое, твёрдое и заставляет меня стонать? — раздался у него в ухе шепот. — Мактавиш, — недовольно проворчал лейтенант. — Штанга, элти! Штанга! — тут же прошипел Джон, и Саймон почти физически ощутил его невыносимую самодовольную ухмылку. — Но ты ведь подумал о члене, да? Признавайся! Молчание. Не дождавшись признания, сержант продолжил. — А вот еще. Что такое горячее, твердое и входит в тебя без спроса? — Мактавиш! — Пуля, элти, пуля! — захихикал Соуп. — Но ты снова подумал о члене, правда? Саймон сжал челюсти. По всем законам этот идиотизм должен был вызвать в нем хотя бы раздражение — но вопреки любому здравому смыслу не вызывал. Хуже того, он поймал себя на мысли, что ему нравится слышать смех Джона. И совсем уж плохо было вот это: — Что такое — входит сухим, выходит мокрым, и все им довольны? Соуп застыл. В наушнике послышался короткий, захлёбывающийся звук — будто сержант подавился собственным языком. Чего уж греха таить, Саймон и сам не ожидал, что скажет эту херню вслух. — Эээ… — протянул ошарашенный Мактавиш. — Чайный пакетик, Джонни, это просто чайный пакетик, — тихо, но отчётливо произнёс Райли, и его собственные губы под маской дрогнули в подобии улыбки. — Но ты ведь подумал о члене, да? Почему он назвал его «Джонни» — Саймон и сам не смог бы объяснить. Просто вырвалась эта дурацкая, уменьшительно-предательская форма сама собой, идеально легла на язык и опалила губы своей внезапной и шокирующей уместностью. Джонни. Блядь. — Зачё-ё-ёт, элти! — радостно рассмеялся Мактавиш. — Да ты быстро… Закончить он не успел. Саймон резко взметнул сжатый кулак — сигнал «стоп». Впереди, в кромешной тьме тоннеля, послышался шорох.

***

Боевиков было шестеро. Вооруженные калашами, они спешно драпали, очевидно, спугнутые основным штурмом Прайса. Саймон мгновенно выхватил знакомую по фотографиям рожу в центре группы — Хасан Аль-Фарид. Взять живым. Стрелять начали одновременно. Мактавиш снял одного террориста, Райли — другого. Остальные вместе с Аль-Фаридом успели отступить за тактически удобный выступ туннеля. Маякнув Соупу, чтобы прикрыл, Саймон бросился на сближение — а навстречу ему подло бросилась граната. Он едва успел среагировать, прыгнув вперед, краем глаза фиксируя, как Джон отскакивает в противоположную сторону. Взрыв громыхнул прямо между ними, в эпицентре пустоты. Никого не задел. Однако известняковую стену туннеля тряхнуло с неожиданной силой. Сверху с нарастающим скрежетом поехал каменный пласт. Первый камень угодил в плечо, отозвавшись тупой, оглушающей болью. Второй — по спине, выбив воздух. Третий — по шлему, оглушив звоном в черепе. И посыпалось — град острых и тупых ударов, молотьба по всему телу. Сначала небольшие, потом — крупнее. А вместе с ними — земля и мелкая каменная крошка, забивающаяся под броник, в щели шлема. Стук. Стук. Стук. Тот же сухой, сыпучий шорох земли, падающей на деревянную крышку гроба. Тот же утробный мрак, вжимающийся в глазницы, заливающий легкие тяжелой, вонючей жижей. Он давил, вытесняя кислород, вытесняя свет, вытесняя настоящее. Тот же спертый, влажный воздух, но теперь в него вплетался другой, навязчивый и знакомый до тошноты — сладковато-гнилостная вонь разложения, мертвого мяса, пробивающаяся сквозь годы, таблетки и все попытки забыть. Тяжесть сверху нарастала, давила, прижимала его к земле, только вместо нескольких килограммов породы — холодное, окоченевшее тело майора Вернона. Предателя, продавшего своих, с которым его похоронили в одном гробу — как наказание, как издевательство, как последний ебучий плевок в лицо. Нет. Нет. Нет, блядь, нет… Горло свела знакомая, ледяная удавка паники. Он попытался крикнуть, отдать команду, позвать Соупа, но смог издать лишь короткий, дохлый хрип. Легкие, парализованные страхом, отказались вдыхать. Он снова захлебывался воплем, которого никто не слышал, — землей, тьмой и памятью. Задыхался. Задыхался тогда и сейчас. Туннель исчез — и Саймон вместе с ним. Он снова был там, в темноте, под землёй, под трупом, под миром, который скрипел и осыпался прямо на него. И теплая, липкая, пахнущая смертью тьма, которую он носил в себе все эти годы, настигла его, потянула к себе, цепляясь за лодыжки, за горло, за сердце. Он провалился в неё, как тогда — беззвучно, беспомощно, с одним лишь назойливым стуком земли в ушах, засыпающей его живьем. Где-то далеко — так далеко, что казалось, в другой вселенной — кто-то кричал его имя. — Саймон! САЙМОН! Голос Джона. Но Саймон не мог ответить. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он был в гробу. Он всегда был в гробу. Он никогда оттуда не выбирался.

***

Когда Саймон пришёл в себя, он шагал по туннелю вперёд, пихая кого-то в спину стволом. Чужим стволом — калаш, хватка непривычная, баланс другой. Он мельком глянул на пленника. Аль-Хасан. Живой. Но руки сломаны — болтаются как тряпки. «Отлично…» — мрачно отметил Саймон. — «Задача выполнена, значит». И только после этого заметил ноющую боль и тёплую влажность на плече. Весь рукав пропитался кровью. Поймал пулю — но вроде неглубоко, повезло. Он тихо чертыхнулся. Провал в памяти. Снова. Сколько прошло? Часы? Минуты? Хрен знает. Оружие чужое, видимо, свое проебал. Но цель — в руках. Значит — он справился. Мозг пронзило паническое: «Джонни! Где Джонни?!» И только тут наконец-то включился звук — будто повернули ручку громкости. Сзади кто-то надрывно звал его: — Саймон! Блядь, Саймон! Он остановился так резко, что Мактавиш едва не врезался в спину. Джон поднял глаза — в них появилось огромное, непонятное облегчение. — Наконец-то! — выдохнул он, хватая его за рукав. — Это ты? Саймон, это ты? — А кто ещё, блядь, — раздраженно рявкнул Райли, не оборачиваясь полностью, не отпуская скулящего Аль-Хасана взглядом. Соуп сглотнул, лихорадочно водя глазами по его лицу. — Ты, может, и ты, но только что — ни хуя не ты был! Скажи, какую игрушку мы использовали перед вылетом! — Что? Пошел ты… — Скажи! — голос Мактавиша сорвался на фальцет. — Пробку, блядь! Пробку! — прошипел Саймон. — Хорошо, — похоже, Соупа это чуть успокоило. — Помнишь, что сейчас было? — Нет. Не помню. И это не важно. — Важно, твою мать! — вспылил Соуп, опережая его, перекрывая дорогу. — Ты знаешь, что ты сейчас сделал? Он сунул ему под нос экран своего телефона. Видео дрожало — снималось на бегу, но картинка была ясной. Райли узнал себя — крупная фигура в балаклаве с черепом, без оружия, влетела в группу боевиков и за считанные мгновения разбросала их, как кукол. Один успел выстрелить — плечо отбросило назад, но Саймон на видео даже не остановился. Он двигался быстро — чудовищно быстро, так что сначала показалось, что запись ускорена. Но противники двигались нормально — нет, слишком медленно по сравнению с ним. Вдруг в кадре появилась маленькая фигурка — мальчишка-посыльный. Видимо, тоже оказался на базе в момент штурма и пытался сбежать. В руках он сжимал автомат — неуверенно, неумело, вряд ли даже смог бы выстрелить. Саймон сделал шаг к нему, схватил рукой ствол — и резким мощным движением откинул пацана. Тот врезался в стену лицом, сполз и так и остался лежать. Райли же перехватил оружие и въебал прикладом Аль-Хасану, который пытался подняться. Схватил его за руку — и вывернул локоть в другую сторону одним резким движением. Потом второй — и на этом видео закончилось. Вся эта расправа длилась едва ли секунд тридцать. Саймон смотрел, и холод поднимался от копчика к затылку. Перед глазами осталось маленькое тело, упавшее у стены. Ребенок. Он швырнул ребенка в стену. — Я этого… не помню, — медленно произнёс он. — Что за херня? Мактавиш ткнул пальцем в экран. — А вот это и есть херня, Саймон! — заорал он. — Ты говорил со мной, но это был не ты! Как будто… как будто в тебе проснулся кто-то другой. Райли нервно фыркнул, пытаясь сбить стремительно нарастающее напряжение: — Не неси чушь. — Чушь? — Соуп резко приблизился. — Ты видел, что ты сделал? Да это какой-то ебаный эксперимент! Этот укол… который тебе воткнули перед операцией… он тебя включил! Прайс использует тебя как оружие, Саймон! — Что? — он уже нихера не понимал. — О чем ты говоришь? При чем тут Прайс? Джон нервно полез в телефон. — Вот! Вот, блядь, смотри! Я не мог сказать раньше, ты бы не поверил! Он развернул экран к нему. Фото какого-то журнала. Почерк Прайса Саймон знал слишком хорошо. «Операция Фарадей. Гоуст активен сорок минут. Цель захвачена. Ушел самостоятельно.» «Операция Красный рассвет. Гоуст активен три часа. Объект уничтожен полностью. Потребовалась седация при эвакуации. Увеличить дозу.» И еще десяток записей — каждая из которых соответствовала провалу. Ебаному черному пятну в его памяти. Все моменты, которые он не помнил. У Саймона внутри что-то оборвалось. Что происходит? О чем речь в этих записях? Про какое оружие говорит Соуп? Прайс скрывал что-то от него? Он попытался уцепиться за это — Прайс не мог. Что бы там ни было, Прайс не мог лгать ему. Но если он знал, что происходило во время его провалов… он лгал. Все эти годы он знал, что происходит, и… записывал это? Вёл журнал, как за лабораторной крысой? В голове что-то зашевелилось — что-то постороннее. Мир качнулся. Саймон успел увидеть, как Соуп тянет руку, будто пытаясь удержать его. И снова провалился в пустоту.