Trust No One

It is better to be feared than loved, if you cannot be both.

Niccolò Machiavelli

***

[Филлип Грейвз] Филлип Грейвз ждать ненавидел — но чертовски хорошо умел. В искусстве терпеть до последнего, до того самого сладкого, созревшего до идеального состояния момента, он был ебаным виртуозом. Ожидание было его грязным, повседневным ритуалом. Контракты не подписывались по первому свистку, войны не заканчивались от одного звонка, а самые сочные куски мяса в этом мире варились на медленном огне. Фил не просто ждал — он выдерживал, как выдерживают дорогой виски в дубовых бочках, зная, что каждая лишняя секунда сделает вкус только глубже, а удар — только сокрушительнее. Он ждал, когда жадность в глазах партнёра перевесит осторожность. Ждал, когда страх в жилах конкурента забьётся чаще рассудка. Ждал, когда сама вселенная, устав от глупого сопротивления, раздвинет колени и скажет «заходи». Сейчас он ждал, откинувшись в кожаном кресле, закинув ноги в тяжелых ботинках на идеально отполированный стол из черного дерева. Дым от дорогой сигары тянулся к потолку ленивой, сизой струйкой, а Фил созерцал его, уже прикидывая в уме, какие дивиденды принесет ему ожидание. За панорамным окном открывался вид на взлетную полосу. Завтра самолет Шэдоу компани доставит ему, наконец, Мактавиша — немного потрепанного, наверное, но сияющего своей неподражаемо-нахальной ухмылкой победителя. Потому что с ним будет… оно. Его новое оружие, ствол последней модели, с которым Филу уже не терпелось поиграться. Сообщение пришло полчаса назад — такое же наглое, как его отправитель. «Лечу на крыльях любви. Везу подарочек.» Хорошая работа, Джонни. Задание было из тех, от которых у нормального оперативника задница сжалась бы в алмаз. Рискованное — даже для такого проходимца, как Мактавиш. Внедриться в армию Её Величества — не то же самое, что влезть в какую-нибудь ополченческую помойку в жопе мира. Там, если спалишься, можно или откупиться парой ящиков с автоматами местному вождю, или просто вырезать всех свидетелей — включая самого вождя, на всякий случай. Здесь же всё было опутано паутиной бумажек, протоколов и ебучей дипломатии. Расследования, которые тянутся годами и вытаскивают наружу всё, до последних грязных трусов. Международный скандал с британским флагом на заднем плане. Если бы Джон попался, вытаскивать его пришлось бы через чертовски темные, пахнущие старыми деньгами и порохом каналы, которые Фил берег как зеницу ока, не светил без угрозы полного разорения и апокалипсиса. А уж если бы всплыло имя Грейвза… Репутация Шэдоу Компани, которую он выстраивал годами, получила бы такой удар ниже пояса, что отмываться пришлось бы очень долго, полируя блядский логотип слезами и кровью. Филлип презирал политиков всей душой, но их благосклонность, купленная за наличные и компромат, была воздухом, которым дышал его бизнес. Терять её из-за того, что его агент слишком увлёкся ролью, было бы непростительным идиотизмом. Но Джон справился. Разумеется, блядь, справился. Фил и не сомневался — иначе он бы не вложил в эту авантюру столько ресурсов, связей и два месяца собственного спокойствия. Мактавиш был гением непрошенного вторжения. Умел втереться, куда угодно, влезть под кожу, как заноза — незаметно, но глубоко. Разъедал чужие барьеры не грубым взломом, а едкой кислотой, просачиваясь в самую сердцевину, в мягкую, незащищенную подкладку человеческой психики, и вытаскивал оттуда все, что нужно — так аккуратно, что жертвы даже не замечали потери. Без морали, без угрызений, с одной лишь наглой, солнечно-бесстыжей ухмылкой, которая заставляла верить, что тебя не обокрали, а осчастливили. Фил на своей шкуре испытал, как работает обаяние Джона. Сам когда-то клюнул на этот яркий, ядовитый крючок — и даже не сразу понял, когда стратегически выгодное приобретение «агент Мактавиш» незаметно перетекло в категорию «Джонни», превратившись в личную… слабость. Но это была слабость, которую Грейвз держал на коротком, стальном поводке. Он вытащил этого шотландского выскочку, этого болтливого афериста и виртуоза постельных интриг, из такой глубокой жопы, что несомненным следствием ее была пожизненная камера или, что более вероятно, немаркированная могила где-нибудь в портовом районе Глазго. Фил купил его лояльность — нет, он купил его самого, расплатившись не только деньгами, но и своим влиянием, своей защитой. И обеспечил ему жизнь, о которой тот прежде мог только мокро фантазировать: шелковые простыни, выдержанный виски, адреналин элитных операций и тепло постели самого Филлипа Грейвза. Это была лучшая инвестиция в его карьере. Мактавиш стоил каждого цента и каждой потраченной на него нервной клетки. Потому что помимо неоценимых профессиональных качеств, Джон приносил ему чисто животное, глубоко личное удовольствие. Фил обожал его трахать. Обожал это тело — гибкое, сильное, насквозь развратное. Обожал его темперамент — этот дикий, отчаянный огонь в постели, который никогда не гас, лишь приглушался до следующей искры. Джон был как породистый скакун: дорогой, капризный, иногда норовистый, но настолько прекрасный в движении, что все его выходки прощались. И он принадлежал Грейвзу. И именно эта принадлежность сейчас и глодала Фила изнутри, как голодная крыса. Он был абсолютно уверен, что Джон спал с Райли. Не мог не. Секс для Мактавиша был не просто развлечением или потребностью — это был его родной язык, самый острый и эффективный инструмент в арсенале. Столкнувшись с такой крепостью, как молчаливый лейтенант, Джон инстинктивно зашел бы через постель — самый короткий, самый верный путь к цели. Фил знал это — и пошел на это. Сознательно. Скрепя сердце, сжимая челюсти до хруста, но пошел. Ради результата. Вот только чем дольше тянулась эта ебучая операция, тем ядовитее становилась злость, точившая его изнутри. Каждый новый день, который Мактавиш проводил в казарменной конуре Прайса, был ещё одним днём, который его Джонни тратил на то, чтобы скакать на чужом хере. Лежать под тяжёлым, потным телом другого мужика. И, сука, получать от этого удовольствие — Фил в этом не сомневался ни на секунду. Больше всего бесило то, что Джон ни разу об этом не обмолвился. Не написал в отчёте мельком: «Кстати, сплю с целью, всё идёт по плану». Нет. Он делал вид, что ничего такого не происходит. А это значило только одно — ему это нравилось. Это была не просто тактика. Это была его, Джона, шлюшья, ненасытная натура, получившая на пробу новый, экзотический деликатес. И он наслаждался им, забыв, кому на самом деле принадлежит его дырка и всё, что к ней прилагается. Грейвз с силой раздавил сигару в пепельнице. Дым взметнулся в предсмертной судороге и растворился в прохладном воздухе кабинета. Ладно. Всё кончено. Они летят сюда, на базу Шэдоу, где каждый квадратный метр — территория Фила. Завтра он получит своё: и Джона, который, будь он неладен, всё-таки не облажался, и Райли — новую игрушку, трофей, живое доказательство того, что Филлип Грейвз может забрать что угодно у кого угодно. А потом он разберется со всем этим. Приведёт всё в порядок. Поставит Джона на колени — в прямом и переносном смысле. И начнёт играть со своим новым оружием. Он откинулся в кресле, и на его лице, лишённом теперь всякого выражения, кроме привычной холодной уверенности, мелькнуло что-то вроде предвкушения. Охота подходила к концу. Скоро начнётся самое интересное — обладание.

***

Самолет Шэдоу компани — угловатая, хищная тень на фоне свинцового неба — мягко, с шипящим вздохом коснулся колесами полосы и покатился к ангару. Фил стоял, засунув руки в карманы тренча, неподвижный как скала — и наблюдал. С ним шесть его вооруженных Теней, и еще два снайпера — на всякий случай. Грейвз никогда не играл в «авось». «Авось» хоронило людей и губило империи. Он играл в «наверняка». Трап уперся в бетон, и почти сразу же из салона выскочил Мактавиш — не солдат, а чисто голливудская звезда на красной дорожке. Джон, конечно, первым же делом избавился от казенной формы, сменив ее на черные джинсы, туго обтягивающие его дерзкую задницу, и кашемировый свитер цвета бордо, который стоил, наверное, как месячное жалование рядового Шэдоу. Улыбка на его лице была шире ангарных ворот — нахальная, ослепительная, заряженная до краев адреналином победы и до зубовного скрежета фальшивая. Или нет? Фил поймал себя на том, что вглядывается в этот белый оскал, в эти синие, слишком искренние глаза, пытаясь разгадать — то ли это непритворная радость от встречи после долгого расставания, то ли нервная бравада виноватого пса, который виляет хвостом, надеясь, что хозяин не станет спрашивать, где и с кем он бегал последние два месяца. Впрочем, в случае с Джонни Мактавишем одно другому никогда не мешало. Он мог искренне радоваться и при этом — яростно, с наслаждением — врать тебе в лицо. Пока Фил раздумывал, из проема появилась вторая фигура. Лейтенант Саймон Райли. Гоуст. Этот был все еще в своем тактическом камуфляже, пыльном и покрытом пятнами крови — хотя на борту для него подготовили форму Шэдоу. Принципиальный. Или упрямый. Или просто хотел показать, что клал он на местные правила. Но главное — он был без балаклавы. Филлип ощутил короткий, острый укол жадного любопытства. До сих пор ему не удалось найти ни одной фотографии лейтенанта — ни утечек, ни случайных кадров, ни чёртовых селфи. Человек-призрак. И это бесило до белого каления. Но теперь призрак материализовался перед ним во плоти. У Райли оказались грубые, резкие черты, перекрытые несколькими старыми шрамами, упрямая линия челюсти, холодный, внимательный взгляд. Красавцем его язык бы не повернулся назвать, но к несчастью, Грейвз прекрасно знал: Мактавишу насрать на внешность. Этот потаскун всегда западал на силу. На давление. На угрозу, обтянутую мышцами. А в Райли этой силы — сырой, брутальной, воняющей мускусом — было с избытком. Едва ботинок Гоуста коснулся бетона, бойцы Фила окружили его. Тот даже бровью не повел — остановился, врос в бетон, будто всегда тут и стоял, медленно оглядел кольцо нацеленных на него стволов. Взгляд его был плоским, пустым и при этом откровенно скучающим. Так смотрят не на угрозу, а на назойливую рекламу, которую нельзя — но очень хочется — пропустить. — Филлип, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько мерзкой, нарочитой интимности и ядовитой сладости одновременно, что Грейвза едва не передернуло. — Какой душевный прием. А где, блядь, цветы? Неужели за предательство платят так мало, что хватило только на эту дешевую массовку? Фил усмехнулся одним уголком рта. — Это страховка, Райли. — Ой, боюсь, — осклабился Гоуст. — Сколько из них разбежится, если я чихну? Или теперь ты набираешь ребят посмелее? Грейвз проигнорировал этот неприкрытый укол, зато Джон тут же вмешался, поднял руки в примирительном жесте. — Эй, эй, Фил, расслабься! — зачастил он искусственно-бодрым тоном. — Не надо этого. Он послушный, я же говорил. Все под контролем. Гоуст повернул голову, бросил на Мактавиша быстрый, кривой взгляд — и ухмыльнулся шире. — Ага. Послушный, как щеночек на поводочке, — подтвердил он с откровенно хищной насмешкой. — Только держи покрепче, Фил. А то знаешь, как бывает: щенок вырастает, начинает кусаться… и уже не поймёшь, кто кого выгуливает. — В изолятор, — коротко приказал Грейвз. Стволы дёрнулись, единодушно указывая направление — туда, в нутро базы, в ее стальную утробу. Райли не двинулся. Стоял, ухмыляясь, и смотрел куда-то сквозь оружие, сквозь людей, в какую-то свою, только ему видимую точку, в которой приказы Филлипа нихера не значили. Тогда один из бойцов сделал шаг вперед, собираясь физически придать ему нужный вектор. Это была, конечно, ошибка. Грейвз даже моргнуть не успел — только мелькнуло движение, смазанное до нереальности. Не удар, а щелчок, хрусткий и отчётливый, как звук ломающейся под коленом ветки. Автомат с глухим стуком шлёпнулся на бетон, а его владелец, побледневший до цвета мела, издал звук, средний между стоном и хрипом, вырванным из-под диафрагмы, и согнулся пополам, держась за руку, вывернутую в такое неестественно-противное положение, что аж тошно стало. — Гоуст, блядь, мать твою! — взвыл Мактавиш, подскакивая к нему, как на пружине. — Кончай! Отпусти его, ты что, охуел?! Рука Фила дернулась — команда стрелять уже прыгнула на кончик языка, готовая сорваться. Он до боли впился зубами во внутреннюю сторону щеки, останавливая ее — и замер, наблюдая, как его шотландский щенок пытается оседлать волкодава. Райли смерил Джона оценивающим взглядом, хмыкнул и разжал пальцы. Боец тут же отшатнулся, прижимая кисть к животу, лицо его было белым от шока, а глаза — огромными и влажными от непрожитой ещё боли. Ободренный успехом, Мактавиш продолжил — мягким, убаюкивающим воркованием, как с буйным психбольным: — Иди с ними, ок? — он сделал шаг ближе, удерживая зрительный контакт. — Так надо. Скоро тебя выпустят, обещаю. — Так надо, — передразнил Гоуст, перекатывая слова во рту. — Ну, раз ты так вежливо просишь, сахарок… Ведите, ребята, раз надо. — Он сделал шаг вперёд, и круг стволов попятился вместе с ним. — Только лапы свои похотливые приберите, а то решу, что флиртуете. Я-то не против, но вам может не понравиться. Он бросил последний, полный насмешливого презрения, взгляд на Грейвза. Потом развернулся в сторону базы и пошёл, широко шагая, как хозяин, который просто решил осмотреть новые владения. Тени его окружили, но держались на почтительном расстоянии, как будто не пленника провожали, а опасный радиоактивный груз. Филлип хмыкнул. Картина вырисовывалась занятная. Мини-презентация нового оружия прошла на ура. Да, он видел запись Джона, но ​​между пикселями на экране и этой трехмерной, дышащей угрозой перед ним — пропасть, которую не измеришь. Эта скорость, нечеловеческая, стирающая границы между подготовкой и действием. Эта абсолютная, животная уверенность в каждом микродвижении. Чертовски впечатляюще. Однако характер приобретения оставлял неприятный осадочек. Гоуст, очевидно, клал хер на саму идею субординации, игнорировал приказы Грейвза и агрессивно проверял границы — но при этом слушался Мактавиша. Как-то криво, с выебонами, но слушался — позволил же привести себя сюда. Значит, какой-то способ управлять им имеется. Есть поводок на эту бешеную гиену — просто пока не у него. Сахарок, блядь… От этого ебучего, слащаво-уничижительного слова, которое Гоуст выдохнул с такой похабной интимностью, Фила гадливо передернуло. Оно прямо указывало на природу их связи. На метод, которым Мактавиш его приручил. Грейвз повернулся к Джону, который выдохнул, казалось, всем телом, и снова сиял своей наглой рожей триумфатора, только что доказавшего, что может управлять принципиально неуправляемым. — В мой кабинет, сахарок, — сказал он коротко. — Сейчас. По пути Мактавиш трещал, не затыкаясь. Лил восторженную дичь про их нового «друга» — про скорость, про силу, про то, как он там шестерых, блядь, голыми руками… Фил пропускал слова мимо ушей, сквозь плотный туман собственной, животной необходимости. Гоуст на время испарился из его сознания, вытесненный более насущным, более жгучим делом. Дверь кабинета захлопнулась за ними с тихим щелчком. Джонни сделал пару шагов вглубь — и непринужденно крутанулся на каблуке, повернувшись к нему лицом со своей блядской, всезнающей улыбкой, полной абсолютной уверенности. Он знал. Знал, как его хотят. Как Фила прямо сейчас разрывает изнутри бешеная, удушающая похоть, замешанная на ярости. Желание завалить этого поганца, вжать в пол и снова — грубо, без спросу — взять его, присвоить себе, убедиться, что за эти два сраных месяца нихера не изменилось. Что его вещь всё ещё отзывается на прикосновения хозяина. Филлип схватил Джона за ворот свитера и с силой притянул к себе, врезаясь в его губы с требовательной, болезненной жадностью, которую даже не пытался скрыть. Два месяца. Два ебаных месяца он ждал этого — вкуса его рта, запаха его кожи, этого знакомого тепла под руками, которое ни с чем не спутаешь. Джон ответил мгновенно — охотно, страстно, как всегда. Гибкое, податливое тело прилипло к Филу, руки обвили шею, пальцы зарылись в волосы на затылке. Он целовался так, будто и правда соскучился. Будто хотел этого так же яростно. Что-то внутри, сжатое в тугую пружину, стянутое напряженным, болезненным узлом, дрогнуло и начало отпускать. Ничего не изменилось. Его Джонни — все еще его. Все еще отвечает на прикосновения, все еще прогибается под его руками, все еще принадлежит ему. С рвущимся из горла рычанием, Грейвз толкнул его к своему массивному столу. Мактавиш тут же запрыгнул на него задницей и бесстыже раздвинул колени, приглашая Фила занять местечко между ними. Как его переебывало от этого местечка. От того, как сильные, тренированные ноги обхватывали его, перекрещивались в лодыжках и давили на задницу, притягивая к себе, вжимая болезненно разбухшим, пульсирующим хером прямо в раскрытую промежность Джона. От этого взгляда — синего до безумия, развратного и наглого, полного вызова и обещания, выглядывающего из-под нарочито опущенных длинных ресниц. — Джонни… — прохрипел Грейвз, наваливаясь сверху всем телом, укладывая Мактавиша на спину, прямо на разбросанные на столе бумаги — ебучие счета за коммуникации, кому они нахер сдались — впиваясь губами и зубами в открытую над воротом шею, оставляя свои отметины на соленой от пота коже. — Фил, — выдохнул Джон, запрокидывая голову и еще сильнее подставляясь. — Блядь, я так соскучился. Соскучился он, маленькая, наглая шлюха. Это Филлип провел два месяца в аду своего воображения, с одним лишь собственным кулаком — потому что больше никого не хотел, ни на кого не вставало с такой обжигающей, унизительной силой, как на этого шотландского ублюдка — пока Мактавиш радостно насаживался на член Райли, прикрывая это миссией. — Заткнись, — пробормотал Грейвз сквозь стиснутые зубы и задрал его свитер, чтобы присосаться жадными губами к груди, упругому животу, пройти языком по твердым выпуклостям пресса, проехаться подушечками больших пальцев по чувствительным соскам Джонни — господи боже, как же его выгибало от этой стимуляции, от пощипываний, от нежных укусов. Каждый мускул натягивался струной, кожа покрывалась мурашками. Мой отзывчивый сладкий мальчик. Пока Фил расстегивал ему джинсы, стягивал их — сука, нихуя не просто, они так туго обжимали зад, так облепляли бедра, словно вторая ебучая кожа — Мактавиш уже стащил с себя свитер и майку и раскинулся на столе во всем своем обнаженном великолепии. Грейвз замер на мгновение, выласкал взглядом его загорелое тело, выстроенное до последнего крошечного мускула, что перекатывались под кожей при каждом прерывистом возбужденном вдохе. Член Джона торчал колом вверх, нагло покачивая мокрой на кончике багровой головкой. Ебаное произведение искусства. И все это — его. Сам Фил даже не стал раздеваться. Только расстегнул ремень, рывком спустил молнию и вытащил напряженный член — большего и не требовалось. Ему нужно было только это — войти. Владеть, обладать, стереть все чужое. Утвердить своё право на то, что принадлежит ему. Он потянулся к ящику стола за смазкой — и его взгляд упал на бедро Мактавиша. И намертво прилип. Синяки. Небольшие, яркие, свежие синяки. Отчетливые, яростно-фиолетовые отпечатки чужих, грубых пальцев на его собственности. Ярость вспыхнула в груди белой, ослепляющей вспышкой. Горячей едкой кислотой разлилась по венам. Ёбаный Райли. Ёбаный Гоуст. Его руки были здесь, на Джоне, его пальцы впивались в эту плоть еще совсем недавно, держали эти бёдра, раздвигали их, входили между ними. Оставляли свои грязные метки на том, что принадлежит Филлипу Грейвзу. Он ничего не сказал. Какой смысл устраивать сцену из-за того, на что он сам дал молчаливое разрешение. Тем более сейчас, когда этот сукин сын разложен тут для него и только и ждет, когда его возьмут. Стиснув челюсти, Фил выдавил холодную смазку на пальцы и вставил их в Мактавиша — грубее, чем собирался. Прости, сладкий, но ты меня выбесил. Быстро растянув Джонни под его стоны, перемежающиеся с болезненным шипением, Грейвз, наконец, приставил головку к разработанной дырке и вошел — резко и глубоко, заставив его завопить от боли пополам с кайфом, судя по тому, как его член дёрнулся и выплеснул каплю прозрачной жидкости на живот. — Ёбаный… Фил… да… да, блядь. Филлип схватил его за бёдра — именно там, где цвели сраные эти синяки, ебучие метки ебучего Райли. Перекрыл их своими, вдавил пальцы в твердую плоть, стирая чужие следы со своей собственности, переписывая историю. Джон скулил, хныкал, выстанывал его имя, цепляясь за край полированной столешницы. Его лицо пылало, ясно-синие глаза заволокла влажная дымка наслаждения, губы, приоткрытые в немом крике, казались неестественно красными — и Грейвз снова впился в них своими, не переставая натягивать это восхитительное тело на свой член. Он кайфовал, сходил с ума — от обжигающе тесного и жадного его нутра, от бесстыжих звуков, которые издавал Мактавиш, принимая его. От вида своего члена, скользящего в этом теле, которое, чёрт побери, было создано для него. Стоило. Стоило вытащить этого выскочку из самой глубокой задницы. Потому что лучшего шпиона ему было не найти — и лучшей, самой отзывчивой, самой развратной дырки — тоже. Грейвз кончил первым, не в силах сдерживаться долго, разъебанный горячей всепоглощающей волной удовольствия. Излился в тугую задницу Джонни, слил в нее все накопленное напряжение, ярость и ревность, и мир на несколько секунд сузился до одной точки — места, где они соединялись, где он заполнял его собой, метил изнутри. Мактавиш закончил сам — в несколько быстрых движений кулаком. Выгнулся, захлебнулся тихим стоном, спустил себе на живот — и забрызгал, сука, горячей спермой стол Фила — после чего развалился, раскинув руки, с блаженной, уставшей, абсолютно довольной улыбкой измученной, но счастливой шлюхи на лице. Грейвз медленно выскользнул, ощущая, как перегретые внутренности Джонни нехотя отпускают его член, застегнул брюки и направился к бару в глубине кабинета, оставляя за спиной картину своего только что совершённого владения. Мактавиш повернул голову вслед за ним, проводил заинтересованным взглядом. Стоило показаться бутылке виски двадцатилетней выдержки, цвета темного янтаря, с обещанием роскошного дымного послевкусия, как этот чертов ценитель моментально ожил. Потянулся всем телом, как кот, приподнялся на локтях, и в его позе читалось немое, но красноречивое требование: «И мне». Фил налил два бокала и перенёс их в свою маленькую приватную зону — два роскошных, глубоких кресла из чёрной кожи, повёрнутых к панорамному окну, и низкий столик из тёмного дерева между ними. Раньше кресло было одно. Второе появилось, когда стало ясно, что Джонни Мактавиш собирается окопаться в его личном пространстве основательнее, чем того требовала любая субординация. Грейвз опустился на мягкое сиденье, свободно откинулся на спинку, ощущая, как дорогая кожа принимает форму его тела, и расслабился. Теперь, когда первая волна голода схлынула, оставив после себя приятную тяжесть в мышцах и кристальную ясность в голове, он снова мог думать. Планировать. Контролировать. Алкоголь был не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы отметить переход — от зверя к стратегу. Мактавиш резво соскочил со стола, оставив на полированной поверхности влажные отпечатки, и плюхнулся во второе кресло — голышом, как был. Схватил свой бокал, закинул одну ногу на подлокотник, развалившись с вызывающей, царственной небрежностью, вывалив на обозрение все свое хозяйство. Из слегка приоткрытой, покрасневшей дырки подтекала белая, вязкая струйка спермы — не то, чтобы его это как-то смущало. Даже наоборот — это было частью его дерзкого спектакля. Наглядным доказательством только что состоявшегося обладания и его собственной, непробиваемой уверенности. Чертов наглый, прекрасный шотландский ублюдок. И хоть Фил и кончил всего несколько минут назад, оторвать взгляд от этой картины было невозможно. Мактавиш действовал на него с силой первоклассного наркотика — заставлял дуреть, хотеть снова и снова, сводил с ума этим гремучим коктейлем из абсолютной доступности и такой же абсолютной, дикой, неподконтрольной самостоятельности. — А теперь докладывай, Джонни, — сказал Филлип, пригубив виски. Напиток обжёг губы, горячей, бархатистой волной прокатился по горлу и разлился в груди приятным пожаром, добивая последние, отдалённые всплески адреналина. Успокаивая. Возвращая в реальность, где он — босс, а развалившийся рядом голый красавец — его сотрудник, который должен отчитаться о проделанной работе. — Ну-у, — протянул Джон, лениво болтая ногой, закинутой на подлокотник. Виски в его бокале плескалось золотистой волной. — Плохие новости для твоей влажной фантазии про фабрику суперсолдат. Райли — это не опытный образец, Фил. Никаких тебе чипов, генной инженерии и мутаций. Это крыша у него поехала, понимаешь? Он усмехнулся, делая глоток, смакуя и напиток, и произнесенные слова. — Гоуст — это… типа вторая личность. Защитный механизм для психики. Когда Саймон не вывозит, его подменяет вот этот. Грейвз недовольно скривился — и в воздухе ощутимо повисло разочарование. Не то, чего он хотел. Вместо технологии, которую можно воспроизвести на конвейере, запатентовать и продавать правительствам — штучный, единственный в своем роде товар. Да еще и с браком, с фатальным дефектом в виде психиатрического диагноза. Не солдат, а инвалид. Пусть и смертоносный. — Значит, не сверхчеловек, — резюмировал он. — Просто сумасшедший. И на кой черт ты его тогда притащил? Чтобы я его кормил и оплачивал сеансы психотерапии? Мактавиш прихлебнул виски — и широко, до ушей, ухмыльнулся. Зубы сверкнули ослепительной белизной на фоне загорелой кожи. — Да потому что он охуенный, Фил! Ты же видел, черт возьми! Джон оживился, приподнялся, сел прямо — и Грейвз ощутил острый укол раздраженной потери, когда его ещё влажная и покрасневшая дырка скрылась из виду. В глазах загорелся настоящий, неподдельный, почти детский восторг. — Он отбитый, нахуй отбитый! — выдохнул Мактавиш, размахивая бокалом для выразительности. — Сильный, быстрый, боли вообще не чувствует! Пятерых разобрал, как детский конструктор! Без оружия! Аль-Фариду обе руки сломал! — он наклонился вперед, понизив голос до конспиративного восхищенного шепота. — А видел, как с твоим парнем разобрался? Ты же сам хотел суперсолдата, Фил! Вот он, твой суперсолдат! — Твой… энтузиазм немного подозрителен, Джонни, — перебил его Филлип, и в голосе прорезалась стальная, ядовитая нотка. — Он такой же пылкий, как обычно бывает у тебя после хорошей ебли. Не связаны ли эти два восторга? Может, он долбил тебя так сильно, что ты забыл, на кого работаешь и чьи приказы выполняешь? Джон замер. Его сияющая, победная улыбка на мгновение сползла, сменившись гримасой неожиданной обиды, а затем — знакомой, дерзкой маской. Он фыркнул, отмахнулся, но жест показался неестественным, напряженным, оборонительным. — Ой, да иди ты в жопу, Фил. Работа есть работа. Как я, по-твоему, должен был его расшевелить? В друзья ему втереться? Чай с печеньками пить? Он же никого к себе на пушечный выстрел не подпускал! Я просто использовал все доступные средства. И они, между прочим, сработали! — Работа, говоришь, — повторил Грейвз, не сводя с него ледяного, пристального взгляда, который заставлял Джона ёрзать на месте, несмотря на всю его наглость. — Ладно, пусть будет работа. Использовал средства. Молодец. Но теперь работа закончилась, Мактавиш. Ты меня понял? Или нужно повторить медленнее с переводом на шотландский? В глазах Джона что-то промелькнуло — быстрая, яркая вспышка раздражения? Глухой, затаенный вызов? Но он сморгнул это, проглотил, как горькую пилюлю — и сразу же перешел в режим примирения. Его плечи обмякли, выражение лица стало виновато-умильным, поза — менее вызывающей. — Да понял, понял. Фил, блядь, я же не специально. Я и сам узнал, кто он такой, только когда этот Гоуст наружу полез. А уж когда полез — отступать было поздно. Он бы и так не остался с Прайсом, после того, что я наговорил. Пришлось брать. Иначе бы получилось, что я зря два месяца торчал там и шкурой своей рисковал. Грейвз молча смотрел на него несколько секунд, давя всей тяжестью своего молчания, обдумывая. Да, он мечтал об армии суперсолдат — но он был достаточно умен и реалистичен, чтобы понимать: такое бывает только в дешевых фантастических романах. Даже то, что Райли действительно оказался особенным — а не просто случайным совпадением невероятных фактов и слухов — было, по большому счету, потрясающей удачей. Суперсолдат — даже дефективный, даже со своей личной психодрамой внутри черепа — это всё равно суперсолдат. Это всё равно оружие, которого нет ни у кого. А один такой — это уже на порядки лучше, чем ноль. Это не армия будущего, но это — абсолютное, бесспорное превосходство в одной, конкретной точке. А иногда одной точки достаточно, чтобы переломить ход всей войны. Поэтому Фил сменил гнев на милость. — Как им управлять? Это был самый главный вопрос. Единственный вопрос, который имел значение. Неуправляемый актив — даже если он мог одним чихом сносить головы — был бесполезен. Хуже того — смертельно опасен. Но Мактавиш, похоже, нашел ключик от этого чудовища. Вот только реакция Филу не понравилась сразу. Джонни вдруг напрягся, потянулся к бокалу, сделал долгий, размеренный глоток — словно пытаясь выиграть драгоценные секунды, чтобы сформулировать непростое. — У него… типа иерархия, как у волков, — начал он, избегая прямого взгляда, водя пальцем по ободку. — Он не принимает решений, Фил, вообще нихуя не решает. Поэтому ему нужен вожак. Один. Кто-то, кого он признаёт и слушается. Раньше это был Прайс. Джон замолчал, нервно крутя бокал в пальцах, и Грейвз снова начал раздражаться. Ясно, блядь, как белый день, что у этого шотландского мудака в рукаве припрятана какая-то херня. Фил ненавидел плохие новости, но еще больше он ненавидел, когда их от него скрывают. — А теперь — ты, я понял Джонни, — сказал он голосом, в котором сталь уже проступала сквозь напускное спокойствие. — Не тяни резину. Как его переоформить на меня? Где кнопка «сменить хозяина»? — Никак, Фил, — выдохнул Мактавиш резко, одним махом выдергивая болезненную занозу. — Нет кнопки. И заткнулся. Грейвзу показалось, что даже воздух в комнате сгустился и потяжелел. — Что значит «никак»? — спросил он ровно. Джон медленно, с преувеличенной аккуратностью поставил бокал на столик. Звон стекла о дерево прозвучал оглушительно громко. — Это не работает так, — сказал он со странной смесью досады и усталой попытки объяснить очевидное. — Не Гоуст решает, кто вожак, а Саймон. Базовая личность. Если Саймон доверяет — Гоуст будет слушаться. Если нет — хоть убейся. А Саймон… — он помолчал, подбирая максимально необидные слова, — тебя, мягко говоря, недолюбливает. Грейвз не двинулся. Не изменился в лице. Он просто поднял свой бокал и сделал огромный, обжигающий глоток. Так, чтобы алкоголь прошёлся по горлу огненной полосой, раздирая и выжигая всё на своём пути, чтобы боль заглушила первую, слепую волну ярости, поднимавшуюся из самого нутра к горлу. Потом медленно, с преувеличенным контролем, откинулся на спинку кресла. Скрестил руки на груди. Мактавиш беспокойно ёрзал рядом, его голое тело вдруг показалось уязвимым и неуместным в этой внезапно леденящей атмосфере. Но Фил уже не видел его. Он отключился. Внутри него бушевал холодный, методичный шторм из цифр, рисков и оскорблённого самомнения. Ситуация складывалась откровенно дерьмовая. Он заполучил оружие, да. Оружие даже было готово подчиняться. Но не ему. Это было как купить самый дорогой в мире снайперский комплекс, а потом узнать, что стреляет он только из рук того, кто его продал, потому что в прицел встроено распознавание лица. Смешно до пиздеца. Этот ёбаный контуженный психопат готов был слушаться Мактавиша. Мактавиша. Потому что тот так ловко прогнулся, что сумел пролезть не только в штаны, но и в какую-то щель в этой раздвоенной голове. А тому, кто всё это оплатил и организовал — нихуя. Из-за ебучих, старых, пыльных счетов. Злопамятная сука этот Райли. Не солдат, а обиженная баба с гранатой. Но через несколько долгих секунд молчания, пока виски делало свою работу, а холодный расчет бился в истерике с ослепляющей злостью, Филу удалось взять себя в руки. Не подавить ярость — загнать её в глубокую, ледяную клетку, где она могла тлеть, не мешая думать. Он выдохнул. Мысли, хаотичные и острые, стали выстраиваться в холодную, прагматичную цепочку. Гоуст подчиняется Джону. Джон подчиняется ему, Грейвзу. На первое время — вполне себе связка. Не идеально. Уязвимо, как хер знает что. Но работоспособно. Это лучше, чем если бы Райли остался у Прайса или вообще ушёл в никуда. Сначала нужно посмотреть на него в деле. Протестировать. Если он и правда так хорош, как его расписывает этот восторженный шотландец… что ж. Фил всегда находил способ перенастроить, перепрошить или сломать непокорное оборудование. Нужно только время, правильный подход и, возможно, правильный рычаг давления — может, подойдет вот этот, сидящий рядом, голый и нервный. Филлип Грейвз ненавидел ждать — но чертовски хорошо умел. — Ладно, — сказал он наконец, и его голос снова стал деловым, выхолощенным, лишённым эмоций и каких-либо следов только что бушевавшей внутри бури. — Примем пока как данность. Теперь детали. Как его отключить и включить? Ты узнал, что за уколы делал Прайс? Джон, видя, что шторм, кажется, миновал и небо прояснилось, немного расслабился. Он даже снова развалился в кресле, хотя и без прежней наглой небрежности. — Это не важно. Нам не нужно его отключать, — сказал он уверенно, с лёгким оттенком превосходства человека, который разобрался в сложном механизме. — Гоуст взял контроль, чтобы защитить Саймона. И он не уйдёт, пока не закончится то, из-за чего он вышел. Пока не минует угроза. А угроза… — Джон пожал плечами, — вряд ли исчезнет. Саймон теперь предатель, дезертир и вообще он с тобой. Его психике сейчас о-го-го как хуево, поверь. Гоуст никуда не денется. — Держать его в состоянии Гоуста постоянно? Уверен? — переспросил Фил, прищурившись. — Абсолютно, — кивнул Мактавиш, и в его глазах снова зажегся ебучий этот азарт. — Гоуст — лоялен, Саймон — нет. Если он вернется, то либо сам сдохнет, либо попытается тебя убить — и меня заодно. Нам он не нужен. Нам нужен этот. В этом была своя железная — пусть и циничная — логика. Зачем возвращать хрупкого, сломленного, ненавидящего тебя человека, если можно оставить у руля его же собственную, смертоносную и послушную тень? Зачем лечить болезнь, если её симптом сам по себе является идеальным оружием? Фил кивнул. — Хорошо. Примем и это. Он поднялся с кресла, сделал шаг к двери, затем обернулся, глядя на развалившегося шотландца. — Пойдём, Джонни. Посмотрим на твоего послушного пёсика. Хочу убедиться, что он стоит всех этих хлопот.

***

Мактавиш не ошибся — Гоуст оказался чертовски хорош. Все проверки, тесты, спарринги, на которые Грейвз потратил неделю, показали невероятные результаты — на уровне «слишком охуенно, чтобы быть правдой». Райли не просто оправдал ожидания — он их превзошел. Его фантастический успех держался на двух столпах — простых, прекрасных и одинаково бесчеловечных. Во-первых, Гоуст не чувствовал боли. Во всяком случае, не так, как чувствуют её обычные люди. Его тело реагировало на повреждения с сухой, механической точностью — прием сигнала, оценка угрозы функционированию, коррекция действий. Ни паники, ни адреналиновой встряски, ни микроскопического замирания, когда мозг обычного солдата орет «АЙ, БЛЯДЬ!», перезагружая все системы — ничего, что могло бы замедлить или сбить с курса. Это позволяло ему выжимать из своей мускулистой, великолепно подготовленной туши всё, до последнего издёрганного нерва, до хруста перегруженных сухожилий. Он работал на износ, но износ этот, похоже, его не касался. А во-вторых, и это главное, Гоуст не думал. Совсем. Между стимулом и реакцией у него не было ни миллиметра мыслительного процесса — ни сомнений, ни расчетов, ни взвешивания рисков. Только обнаженная, отполированная до блеска рефлекторная дуга. И потому он был быстрее — быстрее любого тренированного оперативника, быстрее, чем успевал моргнуть глаз — почти нереальным, опережающим саму мысль о противодействии. Предугадать его следующее движение было невозможно, потому что он его не «придумывал» — оно просто «происходило». Для первой пробы Грейвз выбрал задачу попроще — влезть на укрепленную базу одного южноамериканского наркокартеля и вытащить оттуда ценного заложника. На такое дело он отправил бы отряд из шести человек — Гоуст пошел один, получив полный тактический карт-бланш и одно четкое указание: «Взять живым». Он вышел через десять минут, вырезав половину базы и перекинув бесчувственный объект через плечо, как мешок с картошкой. Вырубил его сам, потому что тот дергался и ныл — раздражал. Бухгалтер в голове Грейвза, холодный и беспристрастный, тут же щёлкнул костяшками счётов. Экономия на людях — зарплаты, страховки, бонусы за риск. Экономия на планировании и разведке. Экономия на времени. Экономия на боеприпасах — Гоуст потратил половину магазина, и то, скорее, для антуража. Экономия на последующем медико-психологическом сопровождении. Цифры складывались в красивую, крайне удовлетворительную сумму. Актив окупался с первой же операции. Более того — он демонстрировал потенциал к сверхприбыли. Дальше стало только лучше. В более сложных и точных кампаниях Гоуст эффективно заменял собой целый отряд оперативников, а порой еще и навороченную штурмовую технику с ее аппетитом к горючему и ремонту. Боеприпасы он расходовал скупо, как скряга — предпочитал обходиться вовсе без них, всецело полагаясь на собственные кулаки, ножи и хитроумные захваты. Пуля стоит денег. Сломанная шея — бесплатно. Но главный, поистине бесценный бонус, который никак нельзя было отразить в отчетах, заключался в другом: Гоусту было глубоко насрать. На кого наводить ствол, кого душить в темноте, чью жизнь оборвать как побочный продукт миссии. В его оперативном ландшафте не существовало категории «гражданские». Существовали «цель» и «препятствие». Если кто-то мешался ему на пути между точкой А и точкой Б — будь то вооружённый охранник, любопытный сторож или просто не вовремя вышедшая покурить прачка — Гоуст не тратил время на обходные манёвры, переговоры или угрозы. Он устранял помеху. Быстро, тихо, или не очень, без удовольствия и без малейшего колебания. Это экономило драгоценные секунды, а в их мире секунды решали всё. И сам Грейвз, и его парни не были образцами высокой нравственности и добродетели — но и они иногда колебались. Мораль, совесть — весь этот человеческий мусор замедлял работу, подвергал опасности. У Гоуста этого не было. Он был идеальным исполнителем: слепой к цене, глухой к оправданиям, видящий только задачу. Фил был настолько очарован этой блестящей, кровавой эффективностью, что научился… нет, не терпеть, а игнорировать дерьмовый характер и скотское поведение контуженного ублюдка. Гоуст не выказывал ему ни капли уважения, откровенно хамил и издевательски огрызался. Каждый раз, встречаясь взглядом, он отпускал какую-нибудь колкость. И никогда не упускал случая ткнуть Фила носом в их общее прошлое. Несколько лет назад отряд Прайса, ведомый железной рукой генерала Шепарда, вляпался в одну из тех классических африканских заварушек, где демократия измеряется калибром ствола, а власть отчетливо пахнет порохом и кровью. Их задачей был красивый, благородный жест: захватить очередного мятежного маршала, узурпировавшего власть. Восстановление конституционного порядка, сэр. По дивному стечению обстоятельств Шэдоу оказались в то же время в том же месте — и высокопоставленный наниматель Грейвза договорился с Шепардом о «взаимовыгодном сотрудничестве». Вот только на африканского ублюдка ему было плевать — какая разница, чья задница сидит сегодня на тростниковом троне, если через пару недель его прирежут во сне собственные полевые командиры. Филлипа интересовало кое-что более осязаемое: пачка документов в сейфе на вилле маршала. Компромат, долговые расписки, схемы откатов — тихая, ничем не пахнущая валюта, которая всегда в цене. Грейвз использовал штурм как прикрытие для своей изящной кражи — и как только бумаги оказались в его руках, отозвал своих парней, чем крайне удивил и капитана Прайса, и всю его команду. Оставшись внезапно без поддержки посреди вражеской базы с поднятой по тревоге охраной, они были вынуждены уносить ноги под градом свинца, не выполнив задачи. Именно тогда Фил и увидел Гоуста впервые — не зная еще, конечно, что это за тварь. Лейтенант Райли, прикрывая отход своих, превратился в смерч из огня и движения. Это было невероятно. Это было прекрасно. И в голове Грейвза, адепта высоких технологий и новейших разработок, щелкнуло: «Суперсолдат. Эксперимент. Хочу». Романтичная, в общем, хуйня. Виноватым Грейвз себя не считал. Он лично Прайсу ничего не обещал и действовал в рамках контракта. Все вопросы — к заказчику, который решил кинуть своих же союзников. Но Фил, конечно, хорошо понимал, почему и Саймон Райли, и Джонатан Прайс, с которым они изредка встречались в кулуарах, с тех пор смотрели на него, как на говно на подошве. Так что — да, шансов «перезагрузить» лояльность Райли у него не было. Тот старый счёт был выжжен в его прямолинейной черно-белой солдатской психике кислотой, и Гоуст лишь озвучивал его с похабным удовольствием, смаковал каждую деталь старой обиды, напоминая, что некоторые вещи не покупаются за деньги. Поэтому Мактавиш стал интерфейсом Грейвза к этой бешеной псине, переводчиком с языка бизнеса на примитивный язык животной эффективности. Это дико раздражало — но отлично работало. Выстраивалась уродливая, но функциональная цепочка: Фил говорил Джону, Джон говорил Гоусту, Гоуст выполнял. Четко, эффективно, прибыльно. Ради этого Фил готов был проглотить и лишнее звено в цепочке командования, и выебоны долбанутого на голову отморозка — в конце концов, кому есть дело до того, что там думает инструмент, если он дает результат. Вот только Джонни, похоже, ошибочно стал считать себя владельцем этого инструмента, а не просто переходником. Филлип изначально опасался, что Гоуст будет лезть в стратегию, критиковать и оспаривать его решения, пытаться подорвать его авторитет командира — но ублюдок ограничивался личными оскорблениями, на все остальное ему было насрать. А вот Джону неожиданно стало не. Он вдруг начал активно включаться в обсуждения и вставлять свои пять центов на планерках с аналитиками. Но не с позиции оперативной целесообразности, не с точки зрения минимизации рисков или максимизации прибыли — а с той позиции, от которой у Грейвза сводило челюсти. С позиции блядских интересов блядского Гоуста. — Фил, — говорил он, развалившись на совещании с видом человека, знающего какую-то великую тайну. — Давай не полезем через канализацию. Там узко, грязно, долго. — Это самый незаметный вход, — холодно парировал Грейвз, чувствуя, как под кожей начинает закипать раздражение. — Да кому нужна эта незаметность? — отмахивался Джон, как от назойливой мухи. — Гоуст не любит тесные пространства. Лучше напрямую через забор. Ну, столкнёмся с охраной — и что? Он всех вынесет за пару минут. Быстрее, чем мы будем ползать по трубам. Грейвз поднял взгляд от карты. — Не любит? — повторил он ровно. — Ну… — Джон пожал плечами, — ему некомфортно. В замкнутых пространствах. — Некомфортно, — Фил откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. — Мактавиш, мне насрать, комфортно ему или нет. Через канализацию — безопаснее. Меньше шансов на провал. — Но через забор — быстрее, — настаивал Джон. — И… проще. Операция прошла успешно. Гоуст пролез через канализацию — молча, без жалоб, как и положено инструменту. Но Джон весь вечер был напряжённым и дёрганым, будто это его заставили ползти по дерьму. Это повторялось снова и снова. — Фил, давай не будем использовать взрывчатку, Гоуст не любит громкие звуки. — Фил, Гоусту нужно восстановиться после ранения, давай отложим операцию на день? — Фил, он устал, дай ему отдохнуть. В голосе Джона звучала уже не забота об успехе миссии, а какая-то сраная опека. Словно он говорил не о боевой единице, не о ебучем суперсолдате, а о капризной чихуахуа, которую нужно взять на ручки, потому что ей не нравится мокрый асфальт. Джон Мактавиш, циник, проходимец и законченный эгоист, слишком сильно увлекся своей новой игрушкой — и это начинало напрягать.

***

Грейвз вернулся на базу поздно ночью, после встречи, которая затянулась на четыре часа и не принесла нихуя, кроме головной боли. Многомиллиардный контракт в Африке, за который он боролся несколько месяцев, вцепляясь в бюрократическую вечную мерзлоту зубами и деньгами, теперь буквально уплывал из рук, как жирная скользкая рыбина. Всё из-за ебучего Шепарда, старого тролля, засевшего в своих пентагоновских катакомбах. Мстительный ублюдок все еще таскал за собой вонючую тень прошлого — того самого африканского прокола — и теперь методично и с очевидным удовольствием вставлял ему палки в колеса на самом высоком уровне — блокировал лобби, подкупал чиновников, распускал ядовитую пыльцу слухов о ненадёжности Шэдоу. Фил был зол. Раздражён до предела. Гнев, густой и тяжелый, как расплавленный свинец, залитый в полость черепа, давил на виски изнутри, пульсировал в такт сердцу тупой, неумолимой болью. Напряжение скапливалось в плечах, в сведённых челюстях, в сжатых кулаках, требуя выхода. Немедленного, физического, грязного. Он не стал будить Джона. Просто прошёл в свой кабинет, погруженный в бархатную темноту, плюхнулся в кресло, открыл ноутбук. Одной рукой достал из ширинки мягкий еще член. Сжал пальцами головку, прошелся ладонью по всей длине, оттягивая кожу. Другой — открыл интерфейс системы видеонаблюдения базы, нашел в списке камеру, установленную в комнате Мактавиша. Грейвз делал так иногда. Джонни спал голым, постоянно крутился, ворочался, разбрасывал руки и ноги — поэтому спать с ним в одной постели было невозможно. Он часто откидывал простыню, и тогда в инфракрасном свете камеры его тело являлось во всей своей вызывающей, животной красоте — гладкая загорелая кожа, сочные ягодицы, крепкие бёдра, широкая спина с россыпью темных родинок. Фил любил смотреть. Любил это тихое, абсолютное владение, знание, что он может в любую секунду вторгнуться в этот кадр, материализоваться из тьмы, разбудить его грубым прикосновением, войти в него — и Джон примет, откроется, отзовётся с удовольствием, потому что так было всегда, так и должно быть. Но сейчас он собирался быстро передёрнуть на это зрелище, разрядить статическое электричество, сбросить напряжение и лечь спать. Комната была пуста. Кровать — даже не смята. Простыня лежала ровно натянутая, холодная и нетронутая, словно хозяин и не заходил сюда. Лёд поднялся по позвоночнику, сразу же сменившись мгновенной волной адского жара, вырвавшейся из самого нутра. Нехорошее предчувствие удавкой затянулось на его горле. Пальцы, сжимавшие член, замерли. Он переключил камеру на комнату Гоуста. Пусто. Разумеется, пусто. Вместе. Мысль вонзилась в мозг не логическим выводом, а физическим ударом, от которого сердце, замершее на мгновение, рванулось в бешеный, хаотичный галоп. Один удар — о рёбра. Второй — в горло. Они вместе. А значит… Ярость вспыхнула белым, ослепляющим взрывом, сожравшим остатки усталости, прагматики, холодного расчёта. Он не думал — он знал. Знание это было грязным, похабным, готовым видеорядом, проигрывающимся у него под веками: сплетённые в темноте тела, вспыхивающие под инфракрасным глазом пятнами тепла, немые, открытые в стоне рты, влажный блеск кожи, ритмичные движения. Он лихорадочно заклацал тачпадом, пролистывая все доступные камеры. Коридоры, спортзал, столовая, ангары, кабинеты — только тишина и тени. Покинуть базу они не могли — он бы знал. Значит, они где-то здесь. Прячутся от него. На его территории. У него под носом. Где эта ебучая слепая зона? Где на этой блядской базе нет камер? Да нигде. Он установил видеонаблюдение повсюду — в каждом коридоре, в каждом помещении. Каждый ебаный метр был как на ладони. Полный контроль. Полная прозрачность. Вспомнил. Маленькие, ничтожные кладовки. Глухие каменные мешки, где хранился хлам, не стоящий даже кражи. Камеры там были, но выведенные из общего контура, их поток не стекался на центральный пульт, где иногда околачивался Мактавиш. Мёртвые электронные глаза, смотрящие в пыль. И все подходы к ним — под пристальным взглядом других камер. Идеальное, сука, укрытие. Теперь он был уверен на все сто. Они там. Прячутся в пыли и паутине. Лижутся, как животные. Сжимают друг друга в объятиях. Ебутся. Его шотландская шлюха и его конченый, купленный за большие деньги психопат. Гоуст трахает Джона. Или Джон трахает Гоуста. Картинка менялась, но суть оставалась чёрной, липкой, невыносимой. Они вместе. За его спиной. Трясущимися от злобы пальцами Грейвз открыл список неактивных камер. Включил первую. Кладовка возле медблока. Пусто. Только стеллажи с перевязочным материалом. Вторая. Кладовка на втором этаже. Пусто. Швабры, вёдра, чистящие средства. Сердце бешено колотилось, смешивая ядовитую желчь ярости с какой-то унизительной, слабой надеждой — а вдруг ошибся? Вдруг они просто на прогулке, смотрят на звёзды, болтают о высоком? Хохот, почти истерический, попытался вырваться из его горла, но застрял там, превратившись в спазм. Третья. Кладовка рядом со спортзалом. Забита до потолка мячами, гантелями и прочим спортивным хламом. Джон привалился к груде матов, едва держась на ногах. Его голова была запрокинута, глаза зажмурены, рот приоткрыт. А перед ним, на коленях, между его расставленных ног, на бетонном полу стоял Райли. Его коротко бритая голова ритмично двигалась — вперед-назад, вперед-назад — насаживаясь на член Мактавиша. Без остановок, без замедлений, без намека на усталость — быстро, ненасытно, как поршневой механизм. Звука не было. Но Фил услышал всё. Прерывистое, захлёбывающееся дыхание Джона, тихий стон, сорвавшийся с его губ. Влажное, похабное чавканье глотки Райли. И рёв собственной крови в ушах, заглушающий всё на свете. Член в его руке, до этого вялый и податливый, вдруг стал каменным, болезненно-твёрдым. Возбуждение — грязное, непрошенное, всепоглощающее — ударило по нему, как ток. Первое же движение ладони отозвалось сладкой, мучительной болью. Он не мог оторваться. Он смотрел, как его Джон, его собственность, его прекрасный, развратный шотландец, положил руку на затылок Гоуста. Дёрнул бёдрами навстречу, грубо вогнав себя в эту послушную глотку до самого основания. Теперь он буквально имел его в рот, использовал как рабочее отверстие, сменив механический монотонный ритм на яростную животную долбежку. И так же яростно задергалась рука Грейвза в тишине темного кабинета. Его разрывало. Слепая исступленная ненависть, потребность ворваться туда, уничтожить, раздробить кости, пролить кровь — все это смешивалось с диким, животным желанием. Желанием быть там. Быть на месте Гоуста. Или на месте Джона. Присоединиться к этому грязному, первобытному акту, стать его частью, осквернить и быть осквернённым. Он кончил — резко, мучительно, с тихим, сдавленным стоном, который застрял у него в горле, — ровно в тот миг, когда тело Джона на экране выгнулось в немой, протяжной судороге, а Райли, не отрываясь, не поперхнувшись, принял в свой отвратительно послушный, жадный рот всё, что ему дали, проглотил с такой же безразличной эффективностью, с какой выполнял любой приказ. Наступила тишина. Физическая разрядка оставила после себя не облегчение, а пустоту. Холодную, липкую, вонючую пустоту, осязаемую, как его же сперма, медленно стекающая по пальцам. Он развалился в кресле, превратившись в бесформенную тушу, и тупо наблюдал, как на экране Джон поднялся, поправил одежду, вышел, не оглядываясь. Гоуст простоял ещё несколько минут, абсолютно неподвижный, как выключенный робот, и всё это время Грейвз смотрел на него ненавидящим, остекленевшим взглядом. Ярость не ушла. Она осела. Кристаллизовалась. Превратилась в твёрдый, холодный, отточенный вывод в самом центре его существа. От Гоуста нужно избавиться. Да, он эффективен. Беспрецедентно, невозможно эффективен. Без него операции снова станут громоздкими, дорогими, сопряжёнными с риском потерь среди персонала, который нужно оплачивать и замещать. Но он может себе это позволить. Он — Филлип Грейвз. Он строил империю не на одном человеке — пусть даже сверхчеловеке. Он строил её на системе. На отлаженных процессах, взаимозаменяемых деталях, безличной и беспристрастной машине прибыли. А Гоуст стал вирусом в этой системе. Мутировавшим кодом, который не просто нарушал работу — он поразил самый ценный файл. Джона Мактавиша. Он переписал его лояльность, изменил приоритеты, заразил вредоносной эмоцией. Это было недопустимо. Вирус подлежит удалению. Полному, безоговорочному, без сожаления и без следа. Он медленно поднялся, чувствуя, как тяжёлые мысли уже сцепляются в чёткий, неумолимый план. Пошёл мыть руки. Вода была ледяной, но он не почувствовал ни холода, ни того, как смывает с кожи следы своего собственного унижения. Внутри всё уже было холоднее этой воды. Он принял решение. Осталось лишь определить где, когда и как. И убедиться, что Джон, когда всё будет кончено, вернётся в строй. На правильную сторону. Туда, где ему и место.