Trust No One

When you gaze long into an abyss, the abyss also gazes into you.

Friedrich Nietzsche

***

[Джон Мактавиш] Анхель Перес принадлежал к благословенному виду — высокопоставленной бюрократической акулы, которая питалась преимущественно взятками, дорогими подарками и ощущением полнейшей безнаказанности. Важный хрен на местной таможне, он был для Фила Грейвза человеческим воплощением слова «решаемо», золотым ключиком, который открывал Мексику, как консервную банку. По одному его звонку границы таяли, как лед под техасским солнцем, бумаги подписывались сами собой, а контейнеры с «сельхозоборудованием» пролетали досмотр быстрее, чем мысль о возможных последствиях. Сейчас Перес пребывал в состоянии вульгарной истерики. Метался по люксу Фила в роскошном отеле, размахивал руками, рвал на себе волосы и разве что сопли по лицу не размазывал. Джон прислонился к стене, скрестив руки на груди, и с ленивым презрением наблюдал за этим спектаклем. Как выяснилось, у акул тоже есть слабости — и слабостью Анхеля, помимо бездонного желудка, оказался его отпрыск Энрике, смазливый мажорик, чей основной талант заключался в конвертации отцовских откатов в тусовки, кокаин и услуги пластических хирургов, делавших его губы такими пухлыми и нецеломудренными. Именно этого «ценного кадра» похитили отморозки из картеля Лас-Альмас и теперь пытались использовать в качестве рычага, чтобы перевернуть на хрен всю логистику региона. Они требовали от Переса то, что было равносильно политическому самоубийству — влезть в войну картелей, перекрыть кислород их главным конкурентам — Лос-Койотес. Закрыть на карантин ключевой портовый терминал «Койотов» — это всё равно что собственноручно нарисовать у себя на лбу мишень и пригласить федералов и парней из DEA на групповой анальный секс без смазки. Пойти на это Перес не мог, но сыночку хотел получить обратно целеньким. Бежать в полицию или армию, когда у тебя в шкафу столько скелетов, что ими можно замостить шоссе до Мехико, тоже такой себе вариант. Так что он сделал то, что делают все напуганные до усрачки толстосумы: вызвонил самого большого и злого пса, которого знал — Филлипа Грейвза. И Фил, предвкушая головную боль, рванул в Мексику, прихватив с собой Джона — свою персональную затычку для любых дыр. — Филлип! Ты должен что-то сделать! — визжал Анхель. — Верни моего мальчика! Это в твоих интересах, черт возьми! Если я пойду на дно, твоим грузам здесь конец. Ты не сможешь провезти даже ебучий патрон без моей подписи! Грейвз сидел в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу и выпуская в потолок густые кольца сигарного дыма. Выглядел как сама блядская невозмутимость, но Соуп, знавший своего босса до самых темных и грязных уголков, видел, как он недовольно двигает челюстью. Фил терпеть не мог две вещи: когда у него пытались отжать кусок пирога и когда ему, мать его, угрожали. Но сраный Перес был прав. Рухнет он — и вся отлаженная, щедро смазанная деньгами машина Шэдоу компани в Мексике превратится в груду бесполезного железа. А выстраивать систему заново — это долго, дорого и чересчур хлопотно. Ледяной, прищуренный взгляд Фила пересекся с насмешливым, понимающим взглядом Джона. «Придется разгребать это дерьмо, Джонни», — читалось в его глазах.

***

Именно поэтому Мактавиш сейчас и парковал арендованный Тахо напротив входа в клуб El Infierno. Пошленькое банальное название, но что взять с наркоторговцев — тонким вкусом они никогда не блистали. Их эстетика заканчивалась там, где начинались сейфы, набитые наличными, и золотые цепи толщиной в палец. Джон бросил оценивающий взгляд в зеркало заднего вида, поправляя рукой с безупречным маникюром расстегнутый на две пуговицы ворот черной рубашки от Hugo Boss. Дорогая ткань льнула к телу, идеально очерчивая широкий разворот плеч и намекая, что под этим шикарным шмотьем скрывается не изнеженный клерк, а хорошо откормленный хищник. На запястье тускло блеснули часы, стоившие больше, чем годовая зарплата мексиканского копа, даже с учетом всех честно собранных им взяток. Идеальный кадр. Мактавиш хорошо знал правила игры: в такие места нельзя заходить, как проситель. Ты должен выглядеть так, будто пришел купить это заведение вместе с потрохами его владельцев, просто еще не решил, стоит ли тратить на него твои карманные деньги или проще сжечь к чертям и построить что-то более приличное. Первое впечатление нельзя произвести дважды, а в логове Лас-Альмас второго шанса тебе просто не дадут. Рядом Гоуст натянул балаклаву. Обычная черная тряпка — без пафосного черепа, без истории, просто дешевый кусок трикотажа с прорезями для глаз, чтобы спрятать рожу. Гоуст сейчас — призрак в квадрате, дезертир, сбежавшее оружие, ходячая проблема, которую Прайс до сих пор искал по всем горячим точкам. Не следовало светить его лицом без особой необходимости. Джон смотрел, как ткань натягивается на знакомый, ненавистно-желанный профиль, скрывая скулы, линию челюсти, всё, что делало это лицо живым. И внутри, под рёбрами, шевельнулось острое, раздражение, смешанное с почти физическим голодом. Саймону маска шла. Она была его кожей, его броней, его способом спрятать изувеченную душу от мира, которому он больше не доверял. Без балаклавы он был чем-то вроде голой черепахи без панциря. Странно. Неправильно. Неуютно. С Гоустом всё было иначе. Гоусту эта поебень не шла категорически. Джона бесило на это смотреть. Бесило до зуда в кончиках пальцев, до дикого желания вцепиться в черную ткань и сорвать ее к чертям собачьим, как презерватив с набухшего члена — грубо, одним рывком. Это лицо — живое, подвижное, полное злой насмешки — заслуживало того, чтобы его видели. Оно должно быть показано. Миру. Ублюдкам, которых он будет разбирать на запчасти. И ему, Джону, больше всего. Потому что Мактавиш хотел смотреть, как изогнутся эти бледные губы, когда под кулаком Гоуста хрустнет кость. Какой огонь загорится в этих темных глазах, когда нож войдет в мясо по самую рукоять. Прятать это лицо было преступлением против эстетики насилия. Впрочем, в этот раз никаких сломанных костей, никаких ножей, торчащих из глоток, не предвиделось. Единственным оружием сегодня были языки. Длинные, изворотливые, отточенные до остроты бритвы. Его — чтобы давить и торговаться. Языки картеля — для того, чтобы согласиться на его условия. — Ты закончил на меня пялиться, сахарок? — насмешливо спросил Гоуст. — Может, мне выйти и подождать, пока ты подрочишь? — Заткнись и иди за мной, — фыркнул Мактавиш, выходя из машины. Даже грязный язык Райли сейчас не мог сбить его с курса. Привычный, сладкий прилив адреналина уже поднимался изнутри, разливался по венам, делая мир резче и чище. Это была его стихия. Тонкий лед переговоров, где каждое слово — это шаг, а каждая улыбка — занесенный для удара нож. План был прост, как выстрел в затылок. Джон собирался спокойно и доходчиво объяснить усатым парням из Лас-Альмас, что Перес порт не закроет. Не потому что не хочет — а потому что не может. Это медицинский факт, как и отсутствие мозгов у их босса. Его сметут конкуренты, федералы и просто плохая карма раньше, чем успеют подсохнуть чернила на приказе. Но не стоит расстраиваться. Потому что Шэдоу Компани, в лице его прекрасной особы, готова предложить что-то поинтереснее. Кое-какие данные со спутников. Партию ПЗРК «для самообороны», чтобы они сами, не напрягая папочку Переса, могли порешать свои территориальные споры с максимальным эффектом. И, конечно, немного наличности — для блеска в глазах и приятного ощущения, что сделка всё-таки удалась, и ты не выглядишь полным лузером перед своими же подчинёнными. Лучшего предложения у картеля сегодня не будет. Это не вопрос выбора. Это математика. Либо они получают инструмент для победы и остаются с лицом, либо получают в это лицо. А если с мальчишкой что-нибудь случится, «Апачи» Грейвза с полной подвеской заглянут в гости на уютные базы мексиканцев — и им за это ничего не будет, потому что юридически Шэдоу здесь нет. Просто плохая погода и серия трагических совпадений. Мактавиш был на сто двадцать процентов уверен в убедительности своих аргументов, а тяжелая туша Гоуста за спиной давала приятную надежду, что он может войти в ад, пройти его насквозь — и выйти живым, даже не испачкав рубашку.

***

Внутри оказалось удивительно тихо для преисподней. Музыка была приглушена, танцпол пустовал, столики сияли стерильной чистотой. Заведение явно прикрыли на «спецобслуживание» ради них — какое, блядь, уважение. У барной стойки, подсвеченные мертвенно-синим неоном от полок с бутылками, сидели несколько головорезов Лас-Альмас. Их тяжелые изучающие взгляды мазнули по Джону — не заинтересовались и сразу, как магнитом, притянулись к фигуре за его спиной — к этой безликой, дышащей угрозой черной глыбе. Их перехватили двое широкоплечих типов с лицами, на которых привычка к насилию отпечаталась чётче любой татуировки. Без лишних слов, быстрыми, безжалостно эффективными движениями они облапали их с ног до головы. Джон терпел скольжение чужих потных ладоней по рёбрам, под мышками, по ногам, с каменным лицом, хотя внутри всё выворачивало от брезгливого бешенства. Касаться его имели право очень немногие, и эти усатые ублюдки в список не входили. Убедившись, что «гринго» чисты, их проводили по короткому коридору в отдельный кабинет в глубине здания. Здесь музыка была едва слышна, заглушённая до назойливого фонового гула плотной дверью и ковром на стене. Воздух пах дорогим табаком, старым деревом и ощутимым напряжением. Внутри уже ждала небольшая делегация — Соуп сразу же пробежался по ним взглядом, раскладывая по полочкам. За массивным столом сидели двое. Один мужчина постарше, с сединой на висках и умными, хитрыми глазами бухгалтера, который знает, где спрятаны все скелеты. Другой — помоложе, с холодным, пустым взглядом киллера, для которого люди — просто мишени с разной степенью живучести. Вдоль стен замерли ещё трое, на первый взгляд без стволов — маскарад под названием «дипломатическая встреча» соблюдался неукоснительно. Но Джон не обольщался: если что, им понадобится одна секунда, чтобы открыть огонь и устроить здесь кровавую баню. Он мысленно отметил укрытия, углы, расстояние до двери. Бухгалтер встал, приветствуя Джона и Гоуста. — Bienvenido, señores, — заговорил он дружелюбно, жестом указывая на стулья. — Меня зовут Рафаэль. Мой коллега — Эмилиано. Молодой коротко кивнул, не поднимаясь. Всё его существо излучало презрительное равнодушие. — Кабальерос, — протянул Мактавиш с самой ленивой из своих улыбок, усаживаясь. — Рад, что вы нашли для нас окошко в своём плотном графике. Меня зовут Джон. Я здесь представляю мистера Грейвза и нашего общего друга Анхеля Переса. Райли молча встал позади него, превратившись в немую зловещую тень. Мексиканец бросил на него быстрый взгляд. — У вашего спутника проблемы с лицом? — обратился он к Соупу с сильным, но понятным акцентом, в котором проскользнула едва различимая издевка. — У него аллергия на глупые вопросы, — парировал Мактавиш, не моргнув глазом. — Не обращайте внимания. Он здесь, чтобы слушать. Говорить буду я. Эмилиано недовольно перекатился на стуле. Рафаэль медленно кивнул с понимающей улыбкой. — Что ж, — сказал он. — Давайте поговорим. Что предлагает ваш… работодатель? — Сначала товар, — отрезал Мактавиш, мгновенно стирая с лица улыбку. — Мне нужно видеть Энрике Переса. Живого, вменяемого и без лишних дыр. Пока я не увижу, что он дышит, мы не обсудим ни одного гребаного цента. — Разумеется, — согласился мексиканец. Он кивнул одному из своих шестерок: — Приведи мальчика, — сказал по-испански. — Пусть наш уважаемый гость убедится. Тот немедленно исчез за дверью. Джон откинулся на спинку стула, всем своим видом демонстрируя расслабленность, и принялся медленно, лениво разглядывать комнату. Рафаэль встретил его взгляд с мягкой улыбкой, и сразу же отвел глаза — старый лис не желал ввязываться в эти детские игры. Зато Эмилиано оказался отличной мишенью — он сначала дерзко зыркнул в ответ, но очень скоро заерзал, начал яростно играть желваками и в итоге сдался, уставившись в стол. Массовка у стен была скучной — эти смотрели строго перед собой, в нирване профессионального безразличия. Наконец, дверь снова открылась, и на пороге появился Энрике Перес. Парня вёл невысокий, жилистый тип со зловещим кривым шрамом, вспарывающим левую щеку от виска до подбородка, — будто ему когда-то раздодрали рожу тупым камнем и так и не удосужились собрать обратно. Лицо выглядело перекошенным навсегда, как криво собранный пазл. Энрике казался целым — синяков видно не было, ходил сам, не хромал — формально товар в надлежащем состоянии. Но вид у младшего Переса был такой, будто его вытряхнули из стиральной машины после полного цикла с максимальным отжимом: лицо бледное, под распухшими, зареванными глазами — тяжелые синие тени, пухлые губы искусаны до крови. Он уставился на Мактавиша мокрыми, полными немой мольбы глазами. Соуп коротко кивнул, не вставая. Жив, вменяем. С этим можно работать. Он перевел взгляд на Рафаэля, собираясь продолжить разговор, и вдруг понял — что-то изменилось. Джон почувствовал это кожей на загривке, инстинктом, скрутившимся в животе. Взгляды всех в комнате — и охранников у стен, и хмурого Эмилиано, и даже перепуганного Энрике — разом, словно по молчаливой команде, съехали с Мактавиша и впились в точку за его спиной, застыв там с напряжённым вниманием. — ¿Qué está haciendo?.. — пробормотал кто-то из мексиканцев. Да что там такое, блядь? Мактавиш медленно, чтобы не выдать внезапно сжавшей глотку тревоги, обернулся. Гоуст снимал балаклаву. Медленно, нарочито медленно, словно танцевал стриптиз перед толпой, жаждущей зрелища. Чёрная ткань сползала вверх, обнажая подбородок, искаженные оскалом губы, бешеные веселые глаза. — ¿Qué pasa, amigo? — ядовито протянул Эмилиано. — Аллергия прошла? Или жарко стало? Джон проигнорировал колкость. Он смотрел — и не мог не смотреть. Замер, завороженный этим преображением. На секунду забыл, где они и зачем. Просто пялился на это живое, злое, прекрасное лицо, открывающееся наконец-то для всеобщего обозрения. Балаклава сползла полностью, оставив короткие светлые влажные от пота волосы взъерошенными, будто кто-то только что сжимал их в кулаке, не особо заботясь о комфорте. Карие глаза в упор уставились на одну точку. Джон, резко вынырнув из оцепенения, повернул голову обратно, лихорадочно пытаясь проследить за этим взглядом, навестись на ту же цель, вычислить причину этого сосредоточенного внимания. И наткнулся на мужика со шрамом. Тот отпустил Энрике и заторможенно, как в кошмарном замедленном кино, прижимал ладонь к щеке, к тому самому уродливому рубцу, будто пытался на ощупь убедиться в его реальности. Его пальцы дрожали. Цвет с лица сходил так быстро, что кожа стала похожа на воск. Губы зашевелились раньше, чем голос нашёлся. — Tú… estás muerto… — выдохнул он хрипло, и голос сорвался на визгливый шепот. — Ты же мёртв. Ты должен быть мёртв. Комнату накрыла гробовая тишина, в которой раздался тихий смешок Гоуста. — Как видишь, не до конца, — произнес он на ломаном испанском. — Плохая это идея, ублюдок, — хоронить своих врагов заживо. Они иногда выкапываются. В этой жуткой фразе прозвучало что-то запредельное. Не угроза — приговор, уже приведенный в исполнение. Такой нечеловеческий абсолют, что у Джона по спине прокатился ледяной озноб — смесь панического ужаса и восхищенного трепета. Он успел подумать только: Всё. Всё кончено. А потом кончилось и время думать. Райли сорвался с места, как будто внутри него, наконец, распрямилась тугая, годами сдерживаемая пружина. Только что он стоял у Джона за спиной — и вот уже отшвырнул Энрике в сторону, сгреб попятившегося было мужика за шею и, не сбавляя хода, со всего размаха впечатал его мордой в дверной косяк. Раздался сочный, мокрый хруст — звук, от которого у Джона свело зубы. Как если бы перезрелый арбуз швырнули об асфальт с высоты. Стена украсилась чем-то тёмным и мерзким, а тело в руках Гоуста мгновенно обмякло, лишившись всякого сопротивления. Но он не отказал себе в удовольствии приложить его еще раз. На секунду повисла тишина. А потом кабинет взорвался. Стволы появились будто из воздуха. Крики и выстрелы загрохотали одновременно, окончательно добивая все возможности дипломатического решения проблемы. — ¡Mátalos! — взревел Эмилиано, вскакивая из-за стола. Мактавиш выдал в пространство многоэтажный шотландский мат, и рыбкой нырнул на пол, пока пули прошивали воздух на том месте, где секунду назад была его голова. Адреналин ударил в мозг ледяным шквалом, переключая реальность на боевой режим. Мир рассыпался на чёткие, резкие, замедленные кадры. Что, блядь, этот ебаный псих Райли устроил?! Он прокатился в сторону, влетел всем своим весом в ноги ближайшему мексиканцу. Завалил на пол, впечатал локоть в кадык, услышав хриплый, захлёбывающийся звук. Не глядя, вырвал пистолет из разжимающихся пальцев, приставил дуло к груди и продавил спуск. Прозвучал короткий, глухой хлопок, тело под ним дёрнулось и затихло. Минус один. Джон осторожно поднял голову — и сразу увидел Эмилиано с поднятым стволом. Он снял его с одного выстрела, и в кабинете внезапно повисла тишина, почти оглушительная после всего этого безумия. Нарушал ее только тихий скулеж Энрике, сжавшегося в углу. Мактавиш поднялся на ноги, оценивая обстановку. Похоже, Гоуст за эти считанные секунды успел закрыть вопрос со всеми, кто ещё дышал. Но иллюзий Джон не питал — стрельба уже разнеслась по клубу, и подкрепление Лас-Альмас мчалось сюда на всех парах. Начавший весь этот пиздец ублюдок стоял как ни в чем не бывало и спокойно натягивал балаклаву обратно на свою ебучую голову. — Ты совсем оху… — Соуп уже открыл рот, собираясь уточнить, какая именно блядская муха укусила Райли в мозг, и тут увидел. На груди его куртки, чуть правее центра, расползалось мокрое пятно. Ткань темнела на глазах, как будто её кто-то медленно заливал маслом. Ранен. Гоуст. Сука. Ранен. В грудь. Тревога сжала все внутренности Джона в ледяной панический ком. Нет. Нет-нет-нет, только не это. Не сейчас. Не его. Этот отморозок не чувствует боли, но пуля — не кулак. Она могла задеть всё что угодно. Лёгкое, артерию, хребет. Это могло быть концом. Его концом. Нужно было валить. Немедленно. Хватать этого ревущего мажора, уходить, бежать, пока они вообще ещё могут бежать. Пока Гоуст на ногах. Как можно скорее добраться до места, где эту чёртову дыру в его груди можно будет заткнуть. Заткнуть любой ценой. Долбаный Райли со всем справится, не может не справиться, он же сраный суперсолдат! Джон бросился к Энрике, попытался встряхнуть, поставить его на ноги — бесполезно. Парня трясло с такой силой, будто его включили в розетку. Паническая атака, полный обрыв связи с реальностью, только хриплое дыхание и стеклянный взгляд. Гоуст подошёл сзади и, не тратя ни слова, ни секунды, просто ебанул его прикладом трофейного пистолета по затылку. Энрике рухнул, как мешок с песком. Соуп дёрнулся, но тут же нервно кивнул сам себе, принимая это решение как оптимальное в текущей ситуации. Он подхватил бесчувственное тело и закинул себе на плечо, чувствуя, как чужой вес неприятно придавливает вниз. Он сделал это, потому что Гоуст пойдёт первым. Потому что Гоуст — таран, клинок, катастрофа в человеческом обличье. Тот, кто проломит им дорогу, переломает всё, что встанет между ними и выходом. Но помимо этой холодной, тактической логики, в голове Джона мелькнула и другая мысль — не к месту личная. Ему нельзя сейчас напрягаться, тащить лишний вес. Не с дырой в груди. Они вылетели в коридор. Навстречу уже неслись бойцы картеля. — ¡Están aquí! ¡Mátalos! Стратеги Лас-Альмас рассудили, что десятка человек хватит против двоих гринго. Что ж. Джон был искренне этому рад. Неприлично доволен тем, что стратеги Лас-Альмас не были знакомы с Гоустом — и теперь расплачивались за свое легкомыслие. Он добежал до внедорожника, закинул Переса на заднее сиденье и завел мотор. Через секунду рядом плюхнулся Райли — и машина рванула с места, оставляя за собой клуб El Infierno, который только что полностью оправдал свое пафосное название.

***

Когда стало окончательно ясно, что погони нет, Соуп, наконец выдохнул. Не сразу — рвано, с надрывом, будто лёгкие забыли, как это делается без стрельбы и криков на фоне. Он бросил взгляд на Гоуста, который уже снял балаклаву, расстегнул куртку и теперь с интересом разглядывал новое отверстие в своем теле. Выглядел он так, будто оценивает царапину на машине, а не огнестрел в грудь. Кажется, умирать прямо сейчас сукин сын не собирался, дышал нормально, без хрипов, — и Джон даже удивился, как много облегчения принесло ему это осознание. А следом за облегчением, медленно, как густой сироп, пополз восторг — тягучий, липкий, пьянящий. Охуенно. Это было так охуенно! Адреналин нёсся по сосудам, заставляя их стенки яростно вибрировать, превращал кровь в электрифицированный спирт, порождал невыносимый божественный зуд, охвативший все тело. Каждый нерв кричал, требовал ещё, сильнее, глубже, ближе к краю, где пахнет смертью — и жизнью. Джон Мактавиш жил ради таких моментов. Только здесь, на грани — между «успел» и «проебал», между ощущением, что ты на вершине мира, и превращением в кровавое месиво на полу чужого клуба, он чувствовал себя по-настоящему, до мозга костей, до дрожи в пальцах — живым. Соуп стиснул руль и злобно усмехнулся, пытаясь загнать этот дикий восторг обратно под контроль, в клетку цинизма и расчёта. — Ну и какого хрена это было? — прошипел он, не отрывая взгляда от мечущихся в свете фар теней деревьев. — Ты чуть не сдох. Мы оба чуть не сдохли. Ради чего, блядь? Что за гребаный мужик? — Это человек из моего прошлого, Джонни, — негромко отозвался Гоуст. Его голос звучал на удивление чисто, не искаженный обычной ехидной насмешкой. — Один из тех, кто развлекался со мной тогда. Единственный ублюдок, которого я не смог найти, когда вернулся за остальными. Как сквозь землю провалился. Но сегодня земля его выплюнула — прямо мне в руки. Соуп бросил на него быстрый взгляд. В тусклом свете приборной панели лицо Гоуста виднелось смутно. Он был расслаблен. Веки чуть прикрыты, уголки губ приподняты в легкой ухмылке. Райли не злорадствовал — он выглядел глубоко, искренне удовлетворенным. Был спокоен сытым спокойствием хищника, который наконец-то догнал и придушил добычу, ускользавшую годами. Поставил последнюю кровавую галочку в своем списке. И что-то внутри Джона коротко и мощно дернулось, зажглось жарким, запретным пламенем. Ему безумно, до тошноты в горле, до дрожи в коленях понравилось это выражение. Оно было прекрасно. В нём была завершённость, сила, абсолют. В голове сама собой, нагло и бесцеремонно, расцвела картинка: Райли, содрогающийся в оргазме, с точно таким же выражением абсолютного, выжигающего все остальное удовлетворения, сосредоточенной пустоты, тяжёлой, выдохшейся довольности. Во рту пересохло. Возбуждение — темное, липкое, горячее — медленно разгоралось внизу живота, скручивалось в тугой узел, требовало выхода. Джон хорошо знал это чувство. Знал, как адреналин и насилие сплетаются в одно целое, как кровь и порох превращаются в самый сильный афродизиак. Как после боя хочется трахаться — грубо, жестко, до потери сознания, чтобы выжечь из себя всю эту энергию, весь этот огонь. Он хотел увидеть это снова. Хотел стать причиной, тем, кто выжмет из этого монстра такую же реакцию — но уже своими руками, своим телом, своей наглостью. Заставит эту каменную глыбу потерять контроль и излиться — и снова стать вот таким. Мысль прожгла до самого нутра, и он быстро отвёл глаза на дорогу, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. Гоуст коротко, сухо рассмеялся, нарушая порочный ход его мыслей. — Какое невероятное совпадение, а? Из всех щелей в этой ебаной стране твой сахарный папочка послал тебя именно туда, где затаился этот таракан. Карма, блядь. Саймон будет рад. Словно ледяная вода хлынула за шиворот. Всё пьянящее возбуждение, весь сладкий зуд под кожей смёл резкий, тошнотворный спазм. Саймон. Черт. Черт. Черт. За этот месяц — месяц тренировок, операций, ядовитых шуток и этого невыносимого, давящего желания — Джон забыл. Нет, не просто забыл — сознательно вытеснил, отправил на самую дальнюю полку в своем мозгу — что там, за этой витриной из шрамов и жестокости, всё ещё теплится кто-то другой. Саймон. Тот, кто боялся. Тот, кому было больно. Тот, кто смотрел на него, Джона, как на свою слабость. Тот, кого он предал. Призрачный оригинал, чьи обломки Гоуст заботливо оберегал. И внезапно Джона накрыл ледяной, парализующий страх. Не за реакцию Фила, не за проваленные переговоры и даже не за пулю в груди напарника. Он испугался, что Саймон может вернуться. Что этот последний акт возмездия заполнил какую-то дыру в его душе, и теперь это прекрасное, смертоносное оружие начнет «исцеляться». Если Саймон вернется, Джон потеряет Гоуста. Потеряет это изломанное совершенство, этого виртуоза насилия, ледяного убийцу, который так идеально резонировал с его собственной темной стороной. Так и не прикоснувшись по-настоящему, он потеряет возможность попробовать эту стихию на вкус, узнать, каково это — быть разорванным бурей и выжить. Мактавиш стиснул зубы, чувствуя, как в нем разгорается слепая, иррациональная ярость. Он не хотел Саймона. Ему был нужен Гоуст. Страх подливал масла в огонь желания, делая его острее, безрассуднее. Он хотел этого. Прямо сейчас. Пока Гоуст ещё здесь, пока он ещё дышит этим удовлетворением, пока Саймон спит. Пока не стало слишком поздно.

***

Джон свернул с узкой грунтовки в заросли сельвы. Колеса зашуршали по корням и грязи, листья заскребли по бокам машины. Деревья сомкнулись над головой, превращая ночь в кромешную тьму, разрезаемую светом фар. Он проехал поглубже — от города, огней, возможной погони — и заглушил мотор на небольшой поляне. Густая, почти осязаемая тишина тропического леса навалилась сразу, нарушаемая лишь стрекотом насекомых и тяжёлым, шумным дыханием Энрике на заднем сиденье. Гоуст рядом непривычно молчал. Просто сидел, глядя в темноту за окном, одна рука лежала на груди, прижимая окровавленную тряпку к ране. Джон бросил на него взгляд, хотел что-то сказать — но вместо этого полез за телефоном. Сначала — Грейвз, отчет, эвакуация. Потом — всё остальное. Он закрыл глаза всего на миг, собирая мысли в плотный, аккуратный ком. Историю нужно было не просто рассказать — продать, вдавить в уши так, чтобы Фил ее проглотил и не подавился. Чтобы ни на секунду не возникло ощущения, что всё пошло по пизде не из-за мексиканских психов, а потому что Гоуст решил закрыть личный гештальт прямо посреди переговоров. — Босс, — сказал Джон, когда на том конце щелкнуло соединение. Голос его звучал ровно, не прикопаешься. — Перес у нас. Живой, целый. В отключке, правда, но дышит. — И что случилось? — холодно спросил Грейвз. — Да нарко́ты там на нервах, Фил. Поняли, что папочка не сдаёт порт, и решили надавить посильнее. Начали вертеться, угрожать мальчику прямо при нас. — Он сделал паузу, вкладывая в неё нужную долю профессионального разочарования. — Один псих вообще ствол достал. Пришлось реагировать. На том конце помолчали. Джон слышал, как Грейвз медленно выдыхает дым. — Сколько трупов? — наконец спросил Филлип. — Ммм… — протянул Мактавиш. — Все. Ещё одна пауза. Более долгая. — Блядь, Джонни, — прошипел Фил, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалось раздражение. — Вы должны были просто поговорить. — Они первыми начали стрелять, — сказал Соуп твёрдо. Строго говоря, это была даже не ложь. Стрелять мексиканцы действительно начали первыми. — Мы защищались. Хотел, чтобы мы там красиво легли и сдохли? — Нет, — отрезал Грейвз. — Но теперь придётся разбираться с этим дерьмом. Лас-Альмас не простят такого. Фил помолчал, потом тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Хрен с ним. Перес у вас — это сейчас главное. А с картелем… придумаю что-нибудь. Мактавиш почувствовал, как напряжение в плечах немного спало. Фил не злился — не по-настоящему. Он был недоволен отдельными моментами, да, но доволен тем, что миссия в целом удалась. — Вы оба живы? — спросил Грейвз. — Да, — ответил Джон. — Гоуст словил пулю, но ничего критичного. Сидим в зеленке. — Хорошо, — кивнул Фил. — Эвакуация будет через два часа. Координаты скину. Держитесь там, не светитесь. И, Джонни? — Да? — Хорошая работа, — сказал Грейвз тише. — Несмотря на весь этот бардак — хорошая работа. Ты справился. Джон усмехнулся. — Принял, босс. — Жду вас на базе. Фил отключился. Джон отшвырнул телефон, откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Всё. Пронесло. Пока, по крайней мере. Конечно, ему еще предстоит изложить Грейвзу полную версию, но у него будет достаточно времени продумать все тонкости. Свидетелей из Лас-Альмас не осталось, а значит, никто не сможет уличить его во лжи. — Слышал? — бросил он, не оборачиваясь. — У нас два часа. И я только что продал Филу пиздец, который ты устроил, как «вынужденную самооборону». Так что теперь ты мой должник, Райли. — Твой должник? — повторил Гоуст, и этот звук провибрировал у Джона где-то в районе солнечного сплетения. — И какая же цена у твоей верности, сахарок? Мактавиш весело хмыкнул. — Выметайся из машины, — бросил вместо ответа и первым выскочил в липкую духоту ночи. — Нужно тебя обработать. Он обошел внедорожник, вытащил тяжелую аптечку Шэдоу компани — и разложил ее на капоте. Гоуст вылез следом, подошел, на ходу стягивая куртку и футболку. Небрежно бросив окровавленные тряпки, он облокотился на машину, включил фонарик и направил на свою грудь. Соуп на мгновение застыл перед ним, забыв, как делать вдох. Тело. Боже, это тело. Мощная обнаженная плоть, с которой он жаждал столкнуться, под которой мечтал сдаться, прогнуться, потеряться, позволить стереть себя до состояния дрожащего остатка, размазанного по металлу и чужим ладоням. — Ну что, доктор, — насмешливо спросил Райли, глядя на Джона в упор. — Жить буду? — Если не перестанешь бросаться на людей, как бешеный пес, вряд ли, — огрызнулся Мактавиш. Правая сторона груди украсилась новым, нештатным, но весьма аккуратным отверстием, из которого все еще подтекала вишневая кровь. Пуля, судя по всему, застряла где-то в этом мышечном массиве — спасибо, блядь, его спортзальному мазохизму, отрастившему натуральный бронежилет из мяса и упрямства. Вокруг раны уже наливался синюшно-багровый ореол, похожий на раскрывшийся под кожей цветок. Картина, в целом, была обнадёживающей: не хлюпало, не пузырилось пеной, не било фонтаном. Просто дыра в плоти, которую предстояло заткнуть. Джон натянул перчатки и занялся обработкой. В большой аптечке Шэдоу было дохрена полезных вещей — даже смазка, чтобы наемники на долгих миссиях могли сами себя развлечь. Был и наборчик для извлечения пуль, но Соуп решил не рисковать, мало ли, что она там задела, лучше оставить до нормальных врачей. Благо, уже через несколько часов они будут на базе. Поэтому ограничились остановкой крови и закрытием раны. Перематывая Гоуста бинтом, чтобы зафиксировать окклюзионную повязку, Мактавиш уже был на взводе от этого слишком близкого, слишком интимного взаимодействия. Только он успокоился, взял себя в руки, когда звонил Филу, но сейчас его накрывало, все внутри снова дрожало, рассыпалось от возбуждения. От тела напротив исходил жар — жар силы, адреналина, яростной неостановимой жизни. Штаны стали тесными. Невыносимо тесными. — Трясешься, Джонни, — протянул Райли. — Боишься, что я сдохну? Или хочешь, чтобы я тебя трахнул? Соуп замер. — Что? — У тебя стоит, — коротко констатировал Гоуст. Джон зачем-то посмотрел вниз, будто не поверил ему. На болезненно напряженный бугор между собственных ног. На такой же — между ног Гоуста. Проклятый ублюдок. Ранен, истекает кровью, и все равно стоит так, будто всё это — перестрелка, побег, дыра в груди — просто долгая, извращённая прелюдия. Это все было так просто. Так, мать его, просто. Снять штаны, подставить задницу под этот восхитительный член, позволить ему разобрать себя по кускам, стереть остатки контроля, превратить в откровенное «хочу». Да какого хера! Почему он должен… Из салона донесся приглушенный стон — проклятый мажор, причина всего этого пиздеца, который имел наглость не оставаться в благоприобретённом нокауте. Джон резко обернулся. В голове щелкнуло. Это идеальный момент. До эвакуации больше часа. Фил далеко. Тени не видят. Камер нет. Только черная, душная сельва, запах крови и этот наполовину голый сукин сын, который дразнит его, как последнюю суку. Он шагнул к задней двери и рванул её на себя. Перес, ошалело вращая глазами, пытался сесть. Мактавиш не думал даже — просто вложил весь свой накопившийся адреналин в один короткий, сокрушительный удар в висок мексиканца. Энрике обмяк, снова превращаясь в кусок мяса. Соуп захлопнул дверь и повернулся. — Какой суровый, Джонни, — весело хмыкнул Райли, наблюдая за ним. Джон сделал шаг вперед, еще один, уничтожая расстояние, вторгаясь в его личное пространство — вплотную прижал себя к пылающему телу Гоуста, касаясь грудью повязки на ране, припечатал ладони к металлу капота по обе стороны от него. Желание, тлевшее под кожей всё это время, вспыхнуло ярко и яростно, сожгло последние остатки сомнений и страха. — Заткнись, — выдохнул он в склоненное к нему лицо, чувствуя, как его окончательно сносит с катушек. — Заткнись и трахни меня. Прямо сейчас. Здесь. Пока я не передумал и не пристрелил тебя к чертовой матери. Рот Райли растянулся в довольной ухмылке, а в его глазах вспыхнуло что-то безумное, отчего по спине пробежал мороз. — Как скажешь, сахарок, — пророкотал он. Большие, испачканные кровью ладони тяжело легли Соупу на талию, твердый хер уперся в живот. Джон судорожно выдохнул и потянулся вверх, к жестким сухим губам — впиться в них, укусить до крови, сцепиться в мокрой отчаянной схватке, которую он проиграет, обязательно проиграет. Но встретил только пустоту. Два пальца, обхватившие его подбородок, отвернувшие голову в сторону, были твердыми и безжалостными, как тиски. — Не надо этого, — скривился Гоуст и резким движением поменял их местами. Теперь Мактавиш оказался втиснут задом в прохладный бок Тахо. — Не целуешься на первом свидании, детка? — ухмыльнулся он, слегка выбитый из колеи происходящим, но не собираясь сдаваться так легко. Райли не ответил. Он ловко расстегнул ремень Джона, спустил джинсы и боксеры до колен — и сразу же развернул его, нагнул, вжал в капот тяжестью ладони между лопаток, не оставляя пространства ни для сомнений, ни для отступления. Навалился на него всей огромной тушей, потянувшись к аптечке за смазкой — вот где пригодилась чертова предусмотрительность Грейвза. Соуп крякнул от раздавившей его тяжести. — Ты слишком буквально воспринимаешь задачу прикрыть спину, Райли, — выдавил он. — Очень… блядь, буквально. Гоуст снова не ответил. Щелкнул колпачок — и через секунду уверенные пальцы скользнули между ягодиц с холодным гелем. Мактавиш дёрнулся, инстинктивно сжавшись, но тут же заставил себя расслабиться. Он хорошо знал эти пальцы — толстые, шершавые от застарелых мозолей и шрамов. Пальцы Саймона. Нет, сука, пальцы Гоуста — как Джон и мечтал весь ебучий месяц. Впрочем, двигались они в той же манере — не нежно, но аккуратно. Не жестоко, но грубо. Растягивали его чувствительный вход с максимальной эффективностью, от которой переебывало бешеной дрожью от дырки до загривка. Гоуст ввел третий палец, и Мактавиш заскулил от давления, распирающего его изнутри. — Эй… — выдохнул он, уткнувшись лбом в капот машины. — Знаешь, что общего… между мной и этим Тахо? Гоусту, похоже, было поебать, но Джон не унимался. — Чтобы нас завести… — он издал хриплый, сдавленный смешок, который тут же сорвался на стон. — Нужно три пальца… и все они уже в замке зажигания… умпф!.. — Заткнись, Мактавиш, — соизволил, наконец, ответить Райли. — Не еби мне мозги. Он вынул пальцы. Соуп обмяк и тут же снова напрягся в жадном нетерпеливом ожидании. — Только если ты прямо сейчас выебешь мне что-то другое, — ухмыльнулся он. Вжикнула молния, головка члена уперлась в приоткрытый вход — и Мактавиш задохнулся, когда Гоуст вдавил себя внутрь. Весь мир отвалился, осталось одно только ощущение невыносимого, растягивающего, божественного наполнения. Гоуст не искал нужный угол, не играл с темпом — он просто двигался, как поршень, каждым размашистым толчком вдалбливая Джона в Тахо, выбивая из него дух, мысли, все, кроме ослепляющего белого кайфа. Его член, чудовищный в своей идеальности, разрывал изнутри, забивал до самого горла, выжимал воздух из легких с несдержанными стонами, стирая границы между болью и наслаждением. Пуская слюни на капот, Мактавиш дрожал, выгибал спину, пытаясь поймать этот бешеный ритм, подставить себя глубже, двинуться навстречу, чтобы отдаться еще сильнее. — Не ерзай, — раздался над ним ровный, хриплый от движения голос. И ладонь, широкая и тяжёлая, прижала его спину, фиксируя на месте с силой, не оставляющей вариантов. Джон всхлипнул и замер. Это выбило из реальности окончательно. Он лежал, приколоченный, как насекомое для коллекции. Тело, раскачиваемое мощными толчками, переставало быть его телом. Оно становилось инструментом, сосудом, дыркой. Чувственной, отзывчивой, но лишённой собственной воли. Гоуст молчал. Не было стонов, тяжёлого обжигающего шею дыхания, грязного шепота, перемежающегося с ругательствами. Только монотонные влажные хлопки плоти о плоть и сдавленное, одинокое хрипение Джона. Не было горячих поцелуев в плечи и спину — ни одного. Не было ладоней, которые бы скользили, цеплялись, впивались, оставляя на коже обещания синяков и память яростного, слепого желания. Не было ничего от той безумной, испепеляющей жажды, что пожирала Саймона, заставляя его терять контроль в каждом толчке. Была только физика. Чистая, простая, бесчеловечная потребность. И Гоусту было абсолютно поебать, чего там хотел Джон, как ему было удобнее, какие фантазии витали в его больной голове. Он делал так, как хотел он. Как было удобно ему. И это… это было странно. Непривычно. Унизительно. И чертовски, до головокружения, охуенно. Джон Мактавиш вдруг… исчез. В этом леденящем безразличии он — великий манипулятор, виртуоз игры на чужих слабостях, ценнейший актив Филлипа Грейвза — растворился, стерся до тела на пути чужого желания. Он не значил ничего. Был никем. И это открытие оглушило его и — вместо того, чтобы раздавить — освободило. Он стоял, прижатый к капоту Тахо, с раздвинутыми ногами и голой задницей, и ему не нужно было ничего делать. Не нужно было улыбаться, шутить, подстраиваться, рассчитывать, льстить, лгать, играть. Не нужно было быть кем-то — потому что Гоуста все это не интересовало. Его использовали — и в этом использовании была странная, извращённая чистота. Он был функцией. Предметом. И его мозг, наконец, отключился, захлёбываясь в волне чисто физиологического экстаза. Он перестал пытаться что-то контролировать. Перестал даже думать. Просто чувствовал. Каждый сокрушительный толчок, каждый хриплый стон, вырывавшийся из его горла, каждую пульсацию глубоко внутри. Он тонул в этом. В кайфе быть никем. В блаженстве полной капитуляции. В ослепительной, оглушающей свободе от самого себя. Мир сузился до точки трения, до тяжёлой руки на спине и до этого восхитительного ствола, который методично, безжалостно, безразлично перепахивал его изнутри, стирая всё, что было Джоном Мактавишем, в мелкую, трепещущую пыль. Он кончил от этого безумного чувства, неожиданно и стремительно, не трогая даже свой болезненно возбужденный член. Выплеснулся на землю, на бок машины, на собственные спущенные штаны, чувствуя, как пульсирует внутри, как внутренности сжимаются вокруг толстого хера Райли. Как тот ускоряется от этого еще сильнее, долбя его, словно отбойный молоток — и наконец вжимается до упора и замирает, накачивая его жидким огнем. Мактавиш рванул головой, оторвав щеку от металла, и повернулся, насколько позволяла ладонь, всё ещё лежащая на его спине. В размытом свете фар лицо Гоуста было едва различимо — но, присмотревшись, Джон разглядел. Увидел то самое удовлетворенное выражение, что было после убийства его последнего мучителя. Разрядка. Завершенный акт. Контрольный выстрел. Это он. Безумное осознание прорвалась сквозь остатки кайфа, пронзило мозг, как раскаленная игла. Он, Джон Мактавиш, сделал это. Он не «никто». Он — причина. Он заставил эту слепую, бесчувственную стихию захотеть. Он выдержал её натиск. Он принял её в себя — и довёл до этого финального, животного извержения. Этот ебучий ураган, этот ходячий апокалипсис, эта машина для убийств — кончил в него. Потому что хотел его. Только его. Его задницу, его тело, сам факт его существования здесь и сейчас. Только он может довести этого монстра до такого состояния — до этого глухого, беззвучного рыка завершения, до этого выражения полного, тотального удовлетворения. Тело отозвалось быстрее, чем Мактавиш успел осознать эту мысль. Все внутри него сжалось снова, судорожно и болезненно — и он кончил второй раз, без спермы, потому что все резервы уже были исчерпаны. Это было не излияние — это был сухой, истерический оргазм, отклик чистого эго. Внутренний взрыв — сотрясение пустой оболочки, беззвучный крик мышц, сжимавшихся вокруг уходящего члена. Конвульсия обладания там, где нечем было обладать. Его бёдра дёрнулись, спина выгнулась в немой судороге, и из горла вырвался не стон, а сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между рыданием и торжествующим смешком. Стихия хотела его. И он доказал, что может её принять. А значит, может и владеть. Гоуст вышел из него, отошел, застегивая штаны, а Джон еще какое-то время лежал, распластавшись, как выброшенная волной на берег рыба. Тело было тяжёлым, непослушным, пропитанным до костей чужим жаром и своей собственной дикой разрядкой. Голая, липкая от спермы задница была выставлена на прохладный ночной воздух. Ноги дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, словно после марафона, а не ебли. Звуки сельвы — стрекот насекомых, шелест, какие-то попискивания — медленно просачивались обратно в сознание, вытесняя оглушительный гул крови в ушах. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть себе контроль над конечностями. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы заставить мышцы спины сократиться и отлепиться от капота. Он сполз, едва удерживаясь на ногах, и прислонился к боковине машины, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает тёплая, вязкая струйка. И вот тогда, вместе с первым ясным вдохом, пришла паника — острая, как удар ножом прямо под ребра. Грейвз. Он меня уничтожит. Мозг, прочищенный двумя оргазмами до кристальной ясности, мгновенно выхватил из памяти картину: тот первый день на базе Шэдоу, когда Джон привел Райли. Ярость в глазах Фила, когда он, собираясь трахнуть его после двух месяцев разлуки, увидел на бёдрах свежие, яростно-фиолетовые отпечатки чужих рук. Он вспомнил, как пальцы Грейвза впивались тогда в те же самые места, сжимая до боли, стирая чужие следы своими, заливая их своей злобой и спермой. Его голос, полный холодного, собственнического гнева: «Ты мой, Джонни.» Сердце рванулось в горло, забилось там, как пойманная в силки птица. Он схватил фонарик и лихорадочно оглядел себя — бедра, талию, бока — ища доказательства своей гибели. Искал синяки от этих сильных рук, которые только что держали его. Искал следы зубов, засосы — любые улики, которые Гоуст мог оставить на его коже в порыве этого безумного, безэмоционального насилия. Не было. Кожа была чистой. Немного покрасневшей от трения, горячей на ощупь, но без единого синяка, без единого кровавого укуса. Гоуст не оставил на нём следов. Он использовал его, излился в него — и отпустил. Без меток. Без утвержденного права собственности. Как будто брал в аренду, а не покупал. Сначала это осознание вызвало странный, почти обидный укол. А потом — волну такого всепоглощающего, пьянящего облегчения, что ноги у Джона снова подкосились, и он едва не рухнул на колени. Грейвз не узнает. Улик не было. Значит, не было и преступления. Была только эта липкость между ног, которую он сейчас же стер салфетками из аптечки, и воспоминание, которое можно было запереть поглубже в черепной коробке. Он мог скрыть это. Солгать. Натянуть маску верного щенка и снова войти в кабинет Фила, как ни в чём не бывало. И эта мысль — что ему сойдет все это с рук — заставила расслабиться с тихим, нервным выдохом, который больше походил на сдавленный смешок. На губах дрогнула привычная, наглая ухмылка. Он выпрямился и натянул, наконец, штаны. Дрожь в ногах сменилась твёрдой, уверенной позой. Он вытер ладонью пот со лба, провёл по лицу, сгоняя остатки оцепенения. Внутри, на месте паники, разгоралось что-то другое. Азарт. Ощущение, что он только что сыграл в русскую рулетку, нажал на спуск — и услышал лишь сухой щелчок. Он не просто не проиграл. Он выиграл. И если можно было выиграть один раз… почему бы не повторить?

***

Последствия сорванных переговоров оказались куда менее катастрофическими, чем Джон предполагал в те минуты, когда вжимал педаль газа в пол, уносясь прочь от El Infierno. Разумеется, сначала бабахнуло. Грейвз метал громы и молнии, расхаживая по штабу и с наслаждением раскладывая, в какую именно бездонную, вонючую задницу они сейчас вляпались по самые яйца. А Джон стоял перед ним навытяжку, как образцовый офицер на параде: спина прямая, плечи расправлены, лицо — спокойная, холодная маска профессионала. Терпеливо ждал, пока буря пронесется. В глазах — ровно столько сожаления, сколько нужно, чтобы выглядеть виноватым, но ни капли настоящего раскаяния. Реакция Лас-Альмас была предсказуемой, но Фил купировал её с пугающей скоростью, продемонстрировав, как всегда, талант бюрократического эквилибриста и политического хищника. Он вышел на прямую связь с Эль Син Номбре — таинственным лидером картеля. Разговор был коротким. В качестве вежливого извинения за своих чересчур эффективных дипломатов, Грейвз слил ему свежие разведданные по их конкурентам и пообещал негласную поддержку в паре деликатных вопросов, получив ответные обещания содействия. Взвесив выгоду от дружбы с Шэдоу компани против сомнительного удовольствия мстить за кучку расходного материала, Лас Альмас предсказуемо выбрали выгоду. Перес получил своего драгоценного отпрыска обратно — живого, относительно целого и, главное, всё ещё способного самостоятельно дышать и жрать кокаин — и уверился в железной хватке и незаменимости Фила. То, что Энрике вернулся с лёгким сотрясением мозга Анхеля не заботило — главное, что его порочные связи остались в тайне. А уж проблемы Грейвза и вовсе волновали коррумпированного ублюдка примерно так же, как судьба муравьёв под каблуком его лакированных мокасин. В итоге Фил остыл. Более того, он выглядел почти довольным. Миссия выполнена, Перес на крючке, картель нейтрализован, Гоуст в очередной раз доказал, что он — идеальный инструмент, способный превратить ад в результативную операцию. Для Джона все закончилось удивительно гладко — и это ощущение безнаказанности ударило в голову, как самый крепкий, самый гремучий шотландский виски. Мир снова стал не системой жёстких правил и смертельных последствий, а пластилином в его ловких, наглых пальцах. Закрывшись в своей комнате и глядя на ладони, которые всё ещё помнили прохладный металл Тахо, Мактавиш буквально чувствовал, как внутри него расцветает опасное, пьянящее чувство вседозволенности. Он сделал это. Он выебал систему, выебал картель и выебал монстра. Ему снесло крышу окончательно. Жажда повторить тот животный, выжигающий душу акт в сельве стала его новой религией. И к похоти добавился еще более острый ингредиент — азарт. Ведь Грейвз, этот прожженный циник, считавший, что видит людей насквозь, даже не заподозрил, что его личная шлюха и его суперсолдат сплелись в кровавый узел прямо у него за спиной. Джон понял, что может водить Фила за нос. Может играть в его игры, получать его похвалы и одновременно разрушать все его правила в темноте, где существуют только он и Гоуст. Он чувствовал себя неуязвимым. Почти богом. Ведь если ему сошло с рук это, значит, теперь для него вообще не существует границ. Ждать пришлось почти неделю — пока рана Гоуста не перестала сочиться кровью и затянулась розовой пленкой нового эпидермиса. Неделю адского, сводящего с ума воздержания. Его ломало от невозможности повторить то, чего он теперь хотел больше всего, — то ощущение растворения, капитуляции, полного стирания себя в безразличном пожаре другого тела. Это был зуд под кожей, нарастающий гул в крови, навязчивая мысль, которая не отпускала ни на секунду. Похлеще любой ломки. И единственным лекарством была доза того самого безумия. И Джон получил ее — на следующей же миссии. Несколько ликвидированных охранников, один случайный коллатерал, успешно добытый жесткий диск — терпеть он больше не мог и подставил зад Гоусту прямо в тачке, на которой они добирались до эвакуации. Осторожность, страх, холодный расчёт и тот факт, что Райли с трудом мог развернуться в маленьком седане — всё это растворилось в одном всепоглощающем хочу. Но этого было мало. Мактавиш был слишком умен и слишком долго работал на Грейвза, чтобы строить иллюзии насчет приватности на базе Шэдоу. Он прекрасно знал, что все личные комнаты — и его собственная в первую очередь — просматриваются. Фил любил контроль, Фил любил знать о своих людях всё. Джон и раньше играл с этим знанием: иногда, лежа в постели, он специально дрочил, томно выгибаясь, ловя извращенный кайф от мысли, что Грейвз может наблюдать за ним в этот момент. Это была их молчаливая игра, часть контракта, добровольная демонстрация лояльности и отсутствия секретов. Эти камеры были закрытыми, не выводились на общий пульт. А вот всё остальное — коридоры, кабинеты, спортзал, столовая, ангары — находилось под постоянным электронным надзором. И Мактавиш подошел к вопросу с методичностью диверсанта — изучал слепые зоны, углы обзора и графики патрулей, пока не сделал чудесное открытие: пыльная, заваленная старым инвентарем подсобка рядом со спортзалом была абсолютно стерильна от наблюдения. Видимо, Грейвз посчитал, что в комнате со сломанными тренажерами и сдутыми мячами заговор не подготовишь. Этой же ночью он затащил Гоуста туда. Они шифровались, как школьники, задумавшие покурить за гаражами, и в этом был свой, особый сорт возбуждения. Сначала после поздней тренировки туда бесшумно проскользнул Райли. Спустя десять минут — непринужденно прогуливавшийся по коридору Джон. В пыльной, душной, пропитанной запахом резины темноте всё повторилось. Джон до крови кусал собственные пальцы, чтобы сдержать стоны, которые могли вырваться за пределы тонких стен. Гоуст молча, с той же методичной, безжалостной эффективностью затыкал его собой, превращая в дрожащий, безвольный сосуд. Они вышли порознь, с интервалом, растворяясь в полумраке пустых коридоров. Грейвз не узнал. С тех пор они ебались там почти каждую ночь. Или в те драгоценные окна, когда Фил уезжал с базы по своим безумно важным делам. Подсобка у спортзала стала их тайным убежищем, грязным, неудобным, восхитительным раем. Местом, где Джон мог на время перестать быть кем-либо, кроме тела, принимающего удар; а Гоуст — совершать простой, понятный акт разрядки, не задумываясь о последствиях. Джон окончательно тонул в этом омуте, и глубина его больше не пугала. Наоборот — он жаждал захлебнуться. Опираясь на груду старых матов и вгоняя свой член в тесную глотку Гоуста, который принимал его без малейшего сопротивления — жадно, глубоко, заглатывая с влажным чавканьем, Джон Мактавиш понял, что нашел лазейку в системе. Способ получить все, не отдавая ничего. И он не мог, не хотел это потерять. Призрак Саймона, спавшего где-то в глубине этого идеального, послушного монстра, стал для него не абстрактной угрозой, а конкретным, личным кошмаром. Если он проснется, если вернется — со своей болью, своим прошлым и своим правом на чувства, — не только Фил потеряет свое супероружие. Он, Джон, потеряет свой кайф, свою выжигающую все живое стихию. На одном из брифингов, услышав, что Грейвз собирается послать Райли на объект через узкий канализационный туннель, Мактавиш ясно вспомнил горное убежище Аль Фарида и обвал, из-за которого он и увидел Гоуста впервые. Иррациональная тревога сжала горло. Психика Райли была слишком нестабильной конструкцией. А вдруг очередной триггер что-то всколыхнет в нем, вдруг Саймон внутри почувствует, испугается — и проснется. — Фил, — сказал он, стараясь выглядеть невозмутимо. — Давай не полезем через канализацию. Там узко, грязно, долго. Там Саймон может решить, что его снова закапывают заживо. — Гоуст не любит тесные пространства. Лучше напрямую через забор, он вынесет охрану за минуту. Грейвз уперся, и Райли полез через узкий коллектор, а Джон весь день злился — на Фила и на себя, за то что не смог отстоять свою блядскую позицию.

***

Джон бежал вдоль периметра базы, любуясь заходящим солнцем, окрашивающим небо в цвет свежей крови, и предвкушая, как через пару часов прокрадется в маленькое помещение рядом со спортзалом — и встретится лицом к лицу со своей зверюгой. Гоуст бежал рядом, поддерживая его темп, отпуская язвительные комментарии, когда Джон начинал уставать — он же не ебучая, не чувствующая горящих мышц машина, блядь. Джон уже привык к этому — к его присутствию, к этой насмешливой, угрожающей тени, которая стала неотъемлемой частью его пейзажа. Поэтому, когда этот безупречный ритм вдруг сломался, Джон заметил не сразу. Сперва мелькнуло в периферии зрения — небольшой сбой в шаге, едва заметный крен. Потом — резкий, сдавленный звук, похожий на болезненный стон. Он обернулся как раз в тот момент, когда Гоуст, будто споткнувшись о невидимую преграду, грузно рухнул на одно колено, а потом и на второе, вдавливая ладони в лицо. — Эй! — вырвалось у Джона. Он резко остановился, задохнувшись не от бега, а от внезапного приступа паники. Сердце гулко ударило о рёбра. Он рванулся назад, присел перед ним. — Райли! Что, чёрт возьми? Грудь? Голова? Гоуст не отвечал. Его плечи судорожно вздымались от дыхания, но звука не было. Джон схватил его за запястье, пытаясь оттянуть руку от лица, почувствовал под пальцами стальное напряжение мышц. — Гоуст, блядь, скажи что-нибудь! — он уже почти кричал. Медленно, с видимым усилием, Гоуст опустил руки. Лицо было бледным, на лбу проступили крупные капли пота. Его взгляд метнулся, сфокусировался на Джоне с трудом, будто продираясь сквозь густой туман. — Не я, — прохрипел он, и голос прозвучал чужим — сдавленным, без привычной ехидной интонации. — Это… он. Саймон. Имя повисло в воздухе, как приговор. У Джона похолодело внутри. — Что значит «он»? — спросил он, сжимая его запястье уже не для поддержки, а пытаясь силой удержать здесь, в своей реальности, рядом с собой. — Что с ним? Гоуст сделал глубокий, прерывистый вдох, выпрямил спину, но остался на коленях. Казалось, само усилие говорить требовало от него невероятных затрат. — После Мексики… — начал он, и каждое слово давалось с трудом. — Он пытается проснуться. Паника сжала горло Мактавиша ледяными пальцами. Мексика. Как он, блядь, и боялся. Завершение страшной мести Райли — а может и их регулярный теперь секс, в котором нуждался не Гоуст, а Саймон. Все это било по той, настоящей, спящей личности, раскачивало хрупкие замки, которыми Гоуст держал её взаперти. — Я должен уйти, — прохрипел Гоуст, и в его голосе впервые за всё время Джон услышал что-то, похожее на усталость. Глубокую, экзистенциальную усталость, полный износ системы. Нет. Нет, нет, нет. — Нельзя, — вырвалось у Джона резко, прежде чем он успел обдумать. — Ты не должен его выпускать. Ни в коем случае. Гоуст медленно поднял на него взгляд. В его тёмных глазах всё ещё плавали остатки внутренней бури, но уже проступало привычное оценивающее внимание. Джон понял, что совершил ошибку. Сказал слишком прямо. Надо было прикрыть. Облечь свой эгоистичный ужас в рациональные доводы. — Слушай, — быстро и сбивчиво заговорил он. — Ситуация… Ситуация сейчас не подходящая, понимаешь? Он проснётся — а вокруг что? Предательство Прайса. Предательство… — он чуть не сказал «моё», но вовремя поправился, — всего, во что он верил. Он здесь, у Грейвза. Ты же понимаешь, какой это для него удар? Он не выдержит, сломается окончательно. Только ты можешь с этим справиться. Ты ведь должен защищать его. Он впился взглядом в Гоуста, ища подтверждения, согласия — любого знака, что тот не отступит, не сдаст позиции. Что он останется. Что Джон не потеряет его. Гоуст помолчал, его грудь всё ещё тяжело вздымалась. В его отказавшейся от принятия решений голове происходило сейчас что-то ужасное, что-то недоступное Соупу. Потом он медленно кивнул. Облегчение, сладкое и пьянящее, хлынуло волной, такой сильной, что на мгновение перекрыло даже остатки страха. Он согласился! Гоуст останется. Он будет держать дверь закрытой. Соуп протянул руку, чтобы помочь подняться, его пальцы снова сомкнулись на твёрдом запястье — уже не в панике, а в утверждении, в закреплении этой молчаливой договорённости. Гоуст принял помощь, встал на ноги, слегка пошатываясь, но уже больше похожий на себя — монолитную, непробиваемую глыбу. — Пойдём, — глухо сказал Джон, не отпуская его руку, боясь, что связь порвётся и Саймон вырвется наружу. — Тебе нужно… отдохнуть. Они медленно пошли обратно к базе — и в тишине, нарушаемой только шагами тяжелых ботинок, до Джона начало доходить, что он сделал. Вступил в сговор с Гоустом против Саймона. По сути, приказал одной половинке раздвоенного, искалеченного разума подавить другую. Намеренно. На постоянной основе. Он на секунду попытался представить, что это значит — быть запертым в темноте собственной головы. Слышать, видеть, чувствовать мир через чужие — свои же, но чужие — глаза и руки. Осознавать, что твоё тело живёт своей жизнью, совершает поступки, к которым ты не имеешь отношения, а ты… ты просто там. Ты — пассивный, беспомощный свидетель. Пленник в крепости из собственных костей и извилин. Жуткая, тошнотворная клаустрофобия. Ад, в сравнении с которым любая физическая пытка казалась бы милостью. Ему стало страшно от этой мысли. От её абсолютной, нечеловеческой безысходности. От осознания, что он только что, своими словами, возможно, обрёк на это Саймона. Не на время. Навсегда. В горле встал ком. Воздух внезапно показался ледяным и разреженным. Он посмотрел на профиль Гоуста — твёрдый, сосредоточенный, уже почти вернувший себе привычное бесстрастное выражение. Того, кто только что дрожал от внутренней борьбы. Того, кто согласился быть тюремщиком. Прости, Саймон.