Снежинки в твоих волосах

      Фейерверк отгремел. Всё стихло. Гости начали разъезжаться, унося с собой остатки винного хмеля, обрывки музыки и золотой отсвет от салютов. Версаль спал, его величественные залы снова погрузились в вековую тишину.       Король и его будущий супруг не разошлись по разным роскошным покоям, отведённым им. Вместо этого они нашли убежище в небольшой, полузабытой библиотеке в западном крыле дворца — месте, где пахло старой бумагой, воском и спокойствием.       Единственным освещением здесь служили свечи, расставленные в канделябрах по периметру помещения. Их пламя танцевало на корешках кожаных переплётов, отбрасывая мягкие, движущиеся тени.       Они сидели на широком подоконнике, плечом к плечу, укрытые одним тяжёлым бархатным пледом, принесённым верным слугой из покоев Короля. Здесь не было золота, не было толпы, не было обязанностей. Только они двое и тишина, которая теперь не была пугающей, а была целительной.       Чонгук не говорил. Он просто смотрел на профиль Тэхёна, освещённый дрожащим пламенем. Он видел не Его Высочество, не будущего супруга, а того самого юношу, который когда-то так приглянулся ему своей нежностью и чистотой.       Тэхён также молчал. Он чувствовал тяжесть и тепло руки Чонгука, лежащей на его колене. Он мог бы сейчас говорить о планах на завтра, о предстоящих государственных делах, но он не хотел нарушать это хрупкое мгновение. Он испытывал трепет от этого застенчивого прикосновения.       Тишина была их общим языком. Это была тишина после бури — после страха представления герцогам, лордам и королеве-матери, после напряжения, после всего шума, который сопутствовал церемониям. И именно эта тишина говорила громче любых клятв.       Она будто кричала: «Мы пережили всё, и теперь мы можем просто быть».       Наконец, Тэхён, не поворачивая головы, прошептал:       — Спасибо.       Чонгук слегка сильнее сжал его колено.       — За что? — Он не понимал, что вызвало такой искренний всплеск в этом уже ставшем родным сердце.       — За тишину, — ответил Тэхён, и в его голосе прозвучало удивление, как будто он только сейчас осознал её ценность. — За то, что нам не нужно ничего доказывать сейчас. За то, что это наша тишина. Наша крепость. И она будет принадлежать нам всегда, даже когда вокруг бушевать буря. Эти минуты молчания — самое ценное, что у меня есть.       А за их спинами, за стеклом панорамного окна, плавно опускался на дорожки первый декабрьский снег, также покрывая лабиринты дворцового парка зимней тишиной.