Aqua Regia

Тео застыл на месте, остался стоять посреди кухни, гостиной, прихожей и лестницы на второй этаж, не видящим взглядом скользя по пространству вокруг. Снаружи послышался шум колёс остановившейся машины, рокот двигателя и несколько хлопков. Его финальные аплодисменты. Тело наконец отмерло, снова стало подчиняться, и Тео побрёл вверх по ступенькам, почти кожей ощущая оглушительную тишину дома, словно его целиком – снаружи и внутри – обили звуконепроницаемым материалом. Даже шорох собственных шагов не отражался от стен, ткань одежды не шуршала, не скрипнули полы, когда он прошёл по коридору в спальню. Оглянулся. Она действительно всё забрала. Ни одежды, ни косметики, ни прочих мелких вещичек, к которым он так привык за прошедший год. На комоде больше не стоял ноутбук, на прикроватном столике не змеился провод зарядки, на подоконнике не бликовало стекло рамки с их совместной фотографией с Рождества. Она забрала всё. Забрала свою жизнь назад. Ему остался только запах её волос на подушке, который просто ещё не успел выветриться. Он упал в неё лицом и попытался втянуть родной аромат как можно сильнее, пропитать им лёгкие изнутри, насытиться в последний раз, но тот предательски истончался, исчезал, когда в носу начало щипать. Тогда он откатился на свою сторону, лелея последний след присутствия Серены в его доме, в его жизни, и пролежал так несколько часов кряду, лишь молча задавая себе один и тот же вопрос: «Почему ты меня не остановил?!» Но отвечать на него никто не собирался. Под утро, когда тело затекло от мертвенной позы, разум провалился в сон. Он вновь оказался в огромном зале среди тысяч зеркал, в свете сотен прожекторов, снова гнался за копной светлых волос, что бледным призраком маячила где-то впереди, снова терял её в отражении, но теперь, когда он протянул к нему руку, зеркало обратилось водной гладью, пошло волнами, пустилось дробной рябью, искажая его лицо, пока вместо привычных черт в серебристой дымке не проступила сперва серая тень, а затем и чёрный ореол вокруг неё. Тревожное мерцание ускорялось, становилось всё мельче, пока не достигло состояния покоя, и тогда он увидел её – маску с золотой каймой на своём лице. Он повернулся, и маска тоже сдвинулась. Он поднял руку, и фигура в отражении, облачённая в тяжёлую накидку с оторочкой, повторила жест. Тео отшатнулся от обманчивой плоскости, и силуэт последовал за ним, но не назад, а вперёд, преодолевая зыбкую грань, что разделяла их, шагнул наружу и предстал перед ним. Вессел. – Ну, вот мы и встретились, – из-под маски виднелся только белоснежный оскал на фоне обсидиановой кожи, – долго же ты убегал и прятался от меня. – Кт… чт… я… – Тео пытался вымолвить хоть слово, но губы словно прошила невидимая глазу нить. – Добро пожаловать в мою обитель, – с прежней самодовольной улыбкой произнёс Вессел и нарочито наигранно поклонился перед своим единственным зрителем. – Вот здесь ты держал меня все эти годы. Он обвёл рукой бесконечно огромное пространство, ещё мгновение назад уставленное зеркалами, но теперь они стали разбиваться и рушиться, опадая хрустальным дождём на пол, обнажая авансцену, на которой они остались вдвоём. – Смотри, как я тут всё обставил, нравится? – Вессел вновь взмахнул напряжёнными пальцами и указал в сторону арьерсцены, которая теперь начала заполняться разными вещами, сонмом разного старого хлама. Первая гитара, которую он купил себе самостоятельно, диван из гостиной в доме его родителей, коробки с одеждой, которые он подписывал при переезде, прежние маски, какие-то старые книги, выброшенные давным-давно подарки от бывших, изрезанная ножницами футболка с логотипом группы, которую он любил в детстве, фоторамка, исчезнувшая с подоконника прошлым днём, и ещё сотни, тысячи предметов, происхождение которых он наполовину забыл, а на половину хотел забыть. Мебель, музыкальные инструменты, бумаги, машины, даже фасады домов. Иллюзорные предметы всё появлялись и появлялись, заполняя уже всю площадь сцены, уходя высоко вверх, под своды потолка, огибая их двоих, пока не оставили лишь небольшой пятачок свободного пространства. – Уютно, правда? – из-под золотой каймы вновь показались острые клыки в обрамлении угольных губ, теперь изогнутых в усмешке. Тео попытался что-то сказать, но рот по-прежнему ощущался намертво сомкнутым. – Ах, да, пардон, – Вессел демонстративно приложил руку к груди и слегка склонился, – мне так надоел твой пиздёж, что я не мог отказать себе в этой маленькой шалости, тем более что здесь, в моих владениях, я могу делать всё, что захочу. Даже с тобой, – он щёлкнул пальцами, и шнур, заставлявший Тео молчать, пропал. – Какого хера тут происходит?! – тут же закричал он что было сил. – Ты что, блять, творишь? – но уже в следующую секунду губы вновь оказались стянуты плотными стежками. – Здесь мы играем по моим правилам, так что будешь орать – будешь молчать. А станешь говорить нормально, и я дам тебе такую возможность, понял? – злобно, но всё ещё улыбаясь объяснил ему Вессел и подождал, пока Тео не кивнул. – Так-то лучше. Снова раздался звонкий щелчок, но вместе с ним не только растаяли нити на лице, но и декорации вокруг немного сменились: в центре образовалась всё та же привычная гостиная, в которой он проводил так много вечеров в последнее время. Вессел элегантно устроился в кресле, закинул ногу на ногу, сложил руки, касаясь каждого пальца лишь подушечками, а ему предложил занять место на диване. Тео послушно опустился на мягкий поролон, обтянутый голубым вельветом. – Сегодня мы наконец поговорим. Лицом к лицу, – неторопливо, цедя слова, начал Вессел. – О чём? – спросил Тео, незаметно для своего собеседника попытавшись себя ущипнуть, чтобы проснуться. – О том, как ты сломал то, что было мне дорого. – Я просил тебя помочь, но ты отказался, – едко выплюнул Тео, начиная понимать, что по своей воле из этого кошмара ему не выбраться, а снаружи не было никого, кто сейчас погладил бы его по спине или потряс за плечо, чтобы пробудить. – О нет, говнюк ты мой, сегодня речь подойдёт не обо мне, а о тебе, – Вессел на секунду сломал свой выверенный жест и указал пальцем на Тео. – Ты всё испортил. Ты всё разрушил. Ты даже заставил меня заткнуться, чуть не придушил до смерти, засунул в такие дебри, что я еле выбрался. Пока ты доламывал то, что ещё можно было спасти. – Я? Я пытался всё сохранить! – чуть повысил голос, и Вессел уже сложил большой и средний пальцы для нового щелчка, но Тео тут же прислонил ладонь к губам, испугавшись нового эпизода немоты. – Я решал проблему, которая возникла из-за тебя, – уже тише добавил он. – Твоя любимая заезженная пластинка, – скучая проговорил его визави и материализовал круг винила в своих руках. Повертел чёрный диск в поисках начала заглавия, а затем прочитал вслух: – «Это всё из-за Вессела». Классика. Так и не вышла из моды, – он ёрничал, издевался намеренно, отчего Тео только больше злился. – Так это и правда всё из-за тебя. – Да, да, – покачал головой Вессел, – и паника, и кошмары, и ссоры… Я переслушивал эту вещь миллионы раз, знаю наизусть каждую строчку. Вот только – какая жалость – в ней ложь в каждом слове, – улыбка пропала с губ, и теперь его облик стал куда более зловещим. Он поднялся с места и понёс пластинку к проигрывателю, старому, ещё отцовскому, который по воле Вессела воплотился возле кресла. Поставил иглу на дорожку, и из динамика полился голос Тео. «…ведёт себя как дрянь… хотя бы ответил, ублюдок… значится автором музыки… из-за тебя я не смог поехать с ней… его отношениях… тупой идиот… снова явится с порцией новых обвинений… чёрт ебаный… не может с ним примириться…» Поток его мыслей, записанных на винил, прервался резким скретчем, когда Вессел играючи нажал на поверхность пальцами и покрутил то в одну сторону, то в другую, как заправский ди-джей. – Классика, – самодовольно повторил он. – Но, честно говоря, я от неё пиздец как устал, – сказал, снимая пластинку и безразлично отбрасывая в сторону. – Хотя последняя строчка… знаешь… вот в ней всё-таки что-то есть. – Что есть? – наконец выдавил из себя Тео. – Примириться со мной. Это сильно. – Я тебя не понимаю. – О, смотри-ка, наконец ты мне не пиздишь, – Вессел почти радостно хлопнул в ладоши, но сарказм в его интонации звучал гораздо громче. – Ты меня не понимаешь. И никогда не понимал. Тео ошеломлённо смотрел на фигуру в чёрном капюшоне. – Тогда объясни мне, – медленно проговорил он, – или опять скажешь, что это слишком заёбно? Вессел вновь занял место в кресле напротив, только теперь широко расставил ноги и положил локти на колени, сильно сгорбившись. – Слишком. Но теперь у меня нет выхода. Потому что иного варианта мне ты тоже не оставил. Тео ощутил, как пристальный взгляд из-под маски прожигает в нём дыру. В этом мире он бы не удивился, если бы на груди действительно появилась подпалина. Вессел ещё какое-то время сидел так, не шелохнувшись, а затем откинулся на спинку, приняв совсем вальяжную позу, устроив руки на подлокотниках. Хлам вокруг начал исчезать, и они опять оказались в центре сцены только в компании друг друга и мебели из его гостиной. – Примириться со мной… – медленно, будто смакуя слова, начал Вессел. – Ты с самого начала думал, что Серена должна примириться со мной. Что ваши проблемы возникают из-за меня. А у меня с ней никогда и не было проблем. Она с первого момента готова была принять меня, хотела узнать меня, полюбила и никогда не отвергала. А я полюбил её. Он замолчал и принялся поигрывать кольцами на пальцах, снимая то одно, то другое, крутя их так и эдак, а затем нанизывая обратно на фаланги, прежде чем продолжить. – Однажды я допустил ошибку, признаю. Но она указала на неё, расставила границы для меня, и больше я их не нарушал. А вот ты, – теперь он вновь указывал напряжённым жестом прямо на Тео, – у неё всегда были проблемы только с тобой. Это ты стремился подчинить её, пока мне она отдавала всю себя добровольно. Свою заботу, поддержку, понимание. Ты стремился переиначить её жизнь, тогда как мне нравилось, что у неё есть свои интересы. Отличные от моих. Целый новый мир, в который я хотел и был готов погрузиться. Этим-то она и стала мне близка. Вессел опять сложил руки, широко расставив пальцы, и откинул голову назад, приподнимая подбородок выше, смотрел куда-то ввысь, словно предаваясь воспоминаниям. – Она не видела во мне Вессела, человека со сцены. Она видела во мне просто ещё одну сторону тебя, – он перевёл взгляд на Тео, и тот снова ощутил его жгучее касание. – И она была права, когда сказала, что ты уже заебал разделять нас на себя и меня. Но ты не послушал. Тео с усилием сглотнул. Жестокая исповедь человека в маске. Каждое слово было пропитано любовью и болью одновременно. Любовью человека, потерявшего кого-то дорогого и важного. И болью от потери не по своей вине. – Ты сам назвал меня «сосудом», – продолжил Вессел, выпрямившись, – сделал отстойником для всех своих чувств. Для тёмных желаний, в которых стыдился признаться сам себе. Он взмахнул кистью, и в пространстве между ними, в фантомном облаке стали рисоваться картины из их общих воспоминаний. Пальцы, влажно скользящие по гримёрному столику, руки на собственных бедрах, тянущиеся выше, светлые волосы, убранные серой ладонью с её плеча, касание губ к коже. – Для всей смелости, которую боялся выпустить наружу. Иллюзия женской фигуры исчезла, и её место заняла орава людей, поднимающих вверх телефоны перед сценой. – Для всей боли, которую получал от жизни. А я переваривал её, преобразовывал, создавал из неё нечто прекрасное. Многотысячная толпа тоже растворилась, вместо неё возник нотный стан с точками и линиями, упаковки новых струн, ряд гитар, черновики, заметки на экране смартфона. – Ты свалил в меня всё, что считал плохим в самом себе. Но это не так. Я нёс на себе и твои восторги, твои радости, твоё желание жить. Всё, что ты считал слишком сильным, слишком пугающим. В облаке замелькали светлые отрывки из памяти. Встречи с родителями, вечеринки с друзьями, первый поцелуй, первый секс, репетиции, первые записи, концерты, первый сценический костюм. – Ты думал, что себе ты оставил любовь, но её тоже нёс я. Потому что ты боялся этого чувства, боялся, что его опять не примут и разрушат. Эфемерное видение отражало лицо то одной девушки, то другой, все его симпатии и влюблённости, пока не добралось до последней из них. – Так что себе ты оставил только самую сильную, самую деструктивную её часть. Теперь перед глазами предстало болезненное воспоминание. Подушка, пропитанная слезами. Тело, дрожащее от рыданий в прочном замке его рук. Тихие всхлипы вперемешку с мольбами. – Пока ты стремился слиться с Сереной воедино, растворить её и раствориться в ней самому, чтобы избавиться от меня, я сдерживал тебя, как мог. Но ты заставил меня замолчать, отступить, исчезнуть. Всё это ты сделал сам, без моего участия. Мираж рассеялся, и взгляд Тео сам собой вновь упёрся в Вессела. Сквозь прорези маски тот взирал на него с негодованием и сожалением одновременно. Краска на его теле пошла полосами, стала как будто бы размываться, как всегда случалось в финале концертов. Тогда Вессел взмахнул рукой, но теперь между ними вновь возникла мутная кромка зеркала. – Посмотри на себя, – сказал голос с той стороны, – ты весь состоишь из одних только страхов, – и позади его отражения стали появляться люди: критики со смазанными лицами, фанаты, тянущие к нему свои грязные, похотливые руки, сталкеры у входной двери, незнакомцы с подозрением в глазах. Тео отшатнулся, вновь ощущая липкое, сковывающее чувство, что смоляной жижей растекалось внутри, поглощало и засасывало само в себя, желая вытянуть из души всё светлое. – Страх сцены, страх признания, страх быть услышанным, страх быть отвергнутым, страх быть непонятым, страх быть раскритикованным, страх потери, страх боли. Зеркало опять задрожало, обернулось дождём, и их облики наложились друг на друга, смешались. На собственный лоб будто водрузилась маска, на шее повисли многочисленные цепочки с медальонами, футболку прикрыла ткань плаща, а кожа на лице посерела. – Но есть и я. И я – не отдельное существо, не альтер эго, не субличность, не явление, названия и описания которому ты не можешь подобрать. Я – часть тебя, нравится тебе это или нет. – Собственная рука взметнулась вверх, и чёрная в отражении вторила ей. – Мы соединены, завязаны друг на друге, и один не может существовать без второго, как бы ты ни сопротивлялся. Тео отпрянул, и Вессел тоже. Тео потянулся вперёд, и Вессел подался вслед за ним. Оба действовали синхронно, слажено, едино. Вессел открыл рот, чтобы сказать, и Тео ощутил, как собственные губы тоже размыкаются. – Я – твоё стремление творить, а ты – моё стремление разрушать, – слова лились наружу двойственным голосом, по чужой и своей воле одновременно. – Я – твоя боль, от которой ты прячешься под маской, а ты – моё удовольствие, которое я выпускаю наружу, – пальцы вновь потянулись к непрочной стеклянно-водной грани. – Я – просто имя, которое ты для всего этого придумал. Ведь я – не Вессел, я – Тео. Рука тут же дёрнулась назад, будто в кожу впились паучьи хелицеры. – Нет, – Тео запротестовал и вскочил со своего места. – Нет! – сказал уже громче. – Нет, это не так! – закричал, начисто забывая запрет Вессела. Зеркало растаяло так же быстро, как появилось. Вессел встал с кресла, поджав губы, и принялся шагать из стороны в сторону, сперва сложив руки на груди, а затем раздражённо вскидывая их вверх. – Давай, – резко и злобно выпалил он, – отрицай меня и дальше, придумывай мне новые имена, отсекай от себя, прячь в самый дальний угол, закрывай в клетке на сотню замков. – Он махнул в сторону, указывая вглубь пространства, – а потом опять моли выйти и помочь тебе, всё исправить, защитить тебя от тебя же самого. – Остановился, весь как будто подобрался, вытянулся. – И я выйду. И помогу. – Вессел с готовностью кивнул, а затем уронил голову и обратно принялся мерить сцену шагами. – А затем опять буду молча смотреть, как ты извращаешь плоды моих трудов, чувствовать, как ударяешь меня ножом в спину и пинками загоняешь обратно в небытие. Снова, опять и вновь. Концертные ботинки стали вырисовывать круги на запылённом полу, направляя каждый шаг чуть внутрь. – Мы в бесконечном цикле, в страшном зазеркалье, в кошмарном видении, от которого я не могу очнуться. – Вессел замер и посмотрел Тео прямо в глаза. – Ведь ты – мой Сон. Он в очередной раз сделал сложный жест напряжёнными пальцами, помещая зеркало между собой и Тео. Серебрёное стекло полностью скрыло Вессела от его взора. Теперь в отражении он остался один. Губы опять зашевелились, прорезая тишину своими словами. – Требующий подношений, жадный до чужой воли, сковывающий разум, дёргающий за нитки, словно кукловод. А я – это и есть ты. Потому что я – это я. По коже поползла тень. Сперва легла на кончики пальцев, затем двинулась выше, распространяясь на кисти, локти, плечи, захватывая грудь, перебираясь на шею и растекаясь смолой по животу. Как чёрная ритуальная краска, которой его обмазывали перед каждым выходом на сцену, только теперь её цвет смешивался с оттенком его кожи, сливался воедино, становился дымчато-серым, пока Вессел проступал наружу, соединялся с ним. Они сплетались, обменивались своими чертами, мыслями, желаниями, страхами, чувствами. Все они ударяли в сознание, в память, в ощущения разрядом огромной мощности, заставляя сердце сжиматься, кожу – исходить иголками, горло – сдавливаться, глаза – зажмуриваться, ноги – подкашиваться. Вся та часть, которую он отодвигал от себя, действительно прятал подальше и от которой прятался сам, теперь обрушивалась на него всей своей интенсивностью. Жаждой принятия. Жаждой жизни. Жаждой любви. Любви – в первую очередь от себя самого. Голос в голове стихал. Извечное «ты» пропадало с обеих сторон. Оставалось только «я». Свет сотен софитов над сценой погас, зеркало пропало, зал исчез, и Тео выдернуло из сна в реальность. Он открыл глаза и резко сел в постели, чувствуя, как пот пронизал всю одежду, пропитал постельное белье, как затекли руки и ноги, а голову разрывало от боли. Дрожащими, непослушными пальцами он провёл по лбу, собирая выступившие капли, а затем прикрыл веки. – Я… это я… и я идиот.