Тройка

      Лето началось с того, что на очередном медосмотре у меня испортились анализы, и мне, выписав кучу лекарств и всучив в руки стопку бумаг, сказали готовиться переезжать на неделю в Могильник.       Я вернулся в Четвертую в расстроенных чувствах. Причина была одна: шла подготовка к отъезду. Автобус должен был уехать через два дня я бы ни за что на него не успел, а значит, никакого санатория с морем не увижу. Расстроенный, я поехал звонить отцу. Отец мудро произнес: «Все, что ни происходит — всё к лучшему» и велел не расстраиваться. На фоне я услышал гул толпы и впал в еще большее уныние.       Новость о том, что я отправляюсь в Могильник, разлетелась по комнате. Горбач скосил в мою сторону взгляд и жалостливо вздохнул. Король хлопнул по спине и сказал не унывать.       — Может, разрешат приехать потом, — также добавил он, но по голосу я понял, что он просто хотел соблюсти правила приличия.       Король из всей Четвертой лучше всего подходил под описание «человек разумный». Грешным делом, я подумал, что он был бы хорошим вожаком. Сразу после этого мне на глаза попался меланхоличный Слепой, и я устыдился собственных мыслей.       Вместе со всеми я начал собирать вещи. Остальные складывали по сумкам солнцезащитные крема, рубашки и тапочки, а я пижамы и журналы, чтоб занять свободное время. Свободного времени в Могильнике было предостаточно. Горбач великодушно выразил удивление по тому поводу, что меня отправляют в Могильник.       — Как интересно. Туда обычно отправляют либо буйных, либо тех, кто каким-либо образом мешает дисциплине… Ты из которых?       Я пожал плечами.       — Ну или ты переволновался. Перевод, конец года… Летнее обострение.       Его очень заинтересовала сложившаяся ситуация, и он почему-то озадачился ей больше, чем я. На все его предположения мне оставалось с умным видом кивать головой.       После обеда ко мне подъехал Табаки и сказал, что может показать, где взять книги.       — Библиотека работает? — удивился я.       — Нет, — огорчил меня Табаки.       Я нахмурился. Табаки махнул рукой:       — Поехали за мной.       В конце концов мы оказались напротив комнаты Псов.       — «Неужели здесь?» — подумал я.       Когда псы озадачивали себя чтением? Помнится, они и пары слов сложить не могли. Единственным «разумным» среди них был Помпей, но это умение он почти никогда не использовал по назначению.       Табаки постучал по двери, оттуда высунулась голова с тонким желтоватым лицом.       — Здравствуй, — сказал Табаки. — Нам бы чего-то книжного посмотреть.       Лицо открыло рот и нахмурилось. Я иронично подумал, что Табаки слегка ошибся. Но тут лицо исчезло за дверью, раздался грохот, и через минуту голова вместе с телом выехала обратно в коридор. Это был колясник, на его коленях стояла массивная коробка.       — Я медленный, — сказал колясник. — Но ничего. Тише едешь — дальше будешь. Табаки рассмеялся.       — Что правда, то правда.       Колясник продолжил:       — Вам повезло. Книг сейчас много. Потому что все собираются уезжать, и чтение уходит на второй план. Люди начинают забывать, что они люди. За этим очень прискорбно наблюдать. Мое сердце не выдерживает. А ваше? — ответа он, в прочем, решил не дожидаться: — Однажды люди перестанут читать. Что тогда будет? Мир повергнется в хаос. Мне кажется, люди учат буквы для одного лишь того, чтобы выгравировать свое имя на могильном камне. Да?..       — Да…       — Все это очень печально.       Я посмотрел на Табаки, но тот ничего странного не замечал.       Колясник замолчал, поставил с глухим грохотом на пол коробку и раскрыл ее. Я подъехал и заглянул внутрь. Там лежали книги, все потрепанные и трухлявые. Страницы были желтыми, корешки заляпаны бледными пятнами. Все указывало на то, что их действительно читали.       — Ты не едешь к морю? — спросил колясник.       — Нет.       — Хм. Ничего. Потом обязательно получится съездить. Шаг за шагом. Тише едешь — дальше будешь.       Я посмотрел на парня и подумал, не издевается ли он над нами. Шаг за шагом…       Я взял верхнюю книгу, пролистал и открыл на первых страницах. Так стояла печать библиотеки. Книги отсюда, просто кто-то их талантливо перетаскал и сложил в узкую картонную коробку. Кто этот умник? Я пролистал страницы и нашел список имен. Последним стоял Черный.       Во второй книге было то же самое. И в третьей. Когда я вытащил десятую, Табаки присвистнул.       — А ты книжный червь. Собираешься прочитать все, пока будешь в Могильнике?       Я качнул головой и вернул книги, хотя мне очень хотелось убедиться в том, что они принадлежали Черному. Он заделался в книжные воры? Неужели желание забрать себе половину библиотеки ни у кого не вызвало подозрений? Учитывая, что все они теперь находились в коробке в Шестой комнате, подозрения вполне себе справедливые.       В конце концов я вытащил себе лёгкую книгу сказок. Колясник удовлетворительно кивнул.       — Спасибо, Тишеедешь, — попрощался Табаки.       — Да-да, — невпопад ответил тот.       Книга еле влезла в мою сумку. Сложив вещи, я сел на кровать и стал ждать. Вскоре мне стало до одури тоскливо и скучно, и я вновь задумался о несправедливости.       Мне все еще казалось, что это неправда. То, что я сидел на мягкой перине, на чистой простыне, а не на пошедшем проплешинами одеяле. Я сжал в руке простыню. Чувство одиночества захватило меня с головой.       Ко мне подполз Табаки и пристально уставился. От того, что он так ничего и не сказал, стало вдвойне неуютно.       — С каких пор в библиотеке выдают кучу книг без возврата? — спросил я.       Табаки широко улыбнулся:       — Я знал, что тебе это будет интересно. С тех самых пор, как, — он переменил позу, — библиотеку закрыли, и книги должны были уйти в утиль. То есть, их хотели выбросить на улицу и забыть, но появился белый рыцарь, и решил забрать себе…       Я понял, что он говорил о Черном.       —… с тех пор он заведует этим делом. Он и его… помощники. Ты, наверное, заметил, что Черный любит книги, не удивительно, что он решился на это. Жалко его. От чтения садится зрение. Или все же от упражнений?..       — От угрюмости, — выпалил я.       У сидевшего на соседней кровати Горбача изо рта вывалился кусок хлеба. Они с Табаки уставились на меня так, будто я только что оскорбил их и их предков до десятого поколения.       — Ч-что?..       — Луноход, такими словами нельзя раскидываться! — Табаки замахал руками, и мне чуть не прилетело по лицу. — Скажи спасибо, что тут нет Короля или Лэри. Лэри бы сразу донес до всего дома, а Король… ух, сперва он бы устроил тебе взбучку что надо! А потом тоже донес до всех. Потому что, Луноход, даже если чужой вожак кажется тебе плохим, ты не имеешь право его оскорблять.       У меня против воли опустилась челюсть. Это я грубость сказал? Я констатировал факт!       Дослушать их тираду мне не удалось. Распахнулась дверь, и в комнату вошел Ящик. Он громогласно объявил, что пришел забрать меня, и мне пришлось быстро пересаживаться в коляску и хватать сумку с вещами. Провожали меня в тишине.       После заполнения бумаг меня отвезли в палату и показали на кровать. Рассказали, что можно и что нельзя хранить в тумбочке. Попросили не залазить на подоконник и не ходить после того, как помоют полы. Потом меня попросили переодеться в пижаму и увезли в другой кабинет на обследование, где мне зачем-то мазали ноги гелем и водили по ним диодами. И задавали странные вопросы, которые, как мне кажется, ни коим образом не относились к проблеме.       В палату я вернулся ночью. Мне стало ясно, почему меня попросили переодеться в пижаму. Чтобы по приезде сразу упасть в кровать. Что я и сделал.       А утром, проснувшись, обнаружил, что соседние койки заняты Черным и Тишеедешь.       В голове пронеслись сказанные Королем слова: «Обычно перед важными событиями в Могильнике закрывают либо буйных, либо тех, кто мешает дисциплине». По вчерашней встрече я бы не сказал, что Тишеедешь выделялся среди других. Он даже показался мне самым красивым и добропорядочным из всех псов, несмотря на то, что вставлял неуместные фразы через раз.       Оба, и Черный, и Тишеедешь, сидели на кроватях и расставляли по тумбочкам свои вещи. Я разглядел, что у Черного лежали бритва со скребком, а у Тишеедешь тетради. Когда я привстал и стянул с головы одеяло, оба посмотрели на меня. Тишеедешь воскликнул:       — А, это ты!.. Я сначала не заметил, потому что ты был под одеялом…       Какой у него слабый и тихий голос, подумал я, скидывая с себя одеяло. Черный ничего не сказал и продолжил раскладывать вещи. Мы теперь даже не знакомые. Я поехал умыться и чистить зубы. В ванной меня снова настиг Тишеедешь.       — Умываться хорошо, — заговорил он, пытаясь попутно почистить зубы. — Гигиена превыше всего. Неприлично пахнуть, такое в обществе не принято. Я вот не чувствую отвращения от того, что стою рядом с тобой, потому что ты чистоплотный.       Каюсь, больше всего он начал напоминать мне прилипчивого фазана. Нам несколько раз устраивали лекции о гигиене. Выступал в основном Джин, и выступление длилось очень и очень долго. За это время я успевал расписать три страницы в блокноте самочувствия.       После того, как мы с Тишеедешь вернулись в палату (он все еще хвостом ездил за мной), зашел Паук и направился ко мне.       — Дай дневник самочувствия, — попросил он.       Я с готовностью вынул его из тумбочки. Паук раскрыл его на первых страницах. Я был спокоен. Я был уверен, что там ничего не написано, потому как вести его мне не хотелось. Но Паук внезапно повернул ко мне две раскрытых страницы и недовольно спросил:       — Что это?       Он увидел последние страницы, где были нарисованы сами пауки, но из их спин торчали клешни, и они разрывали ими несчастного ребенка. Я неловко отвел взгляд. Следующая страница. Акула в приступе гнева. Его я нарисовал со вздыбленными волосами и паром из ушей.       — В дневнике самочувствия нельзя развлекаться, — сказал Паук и хлопнул страницами перед моим лицом. — Я забираю это, потом получишь новый.       Он снова открыл дневник на первой странице и покачал головой так, будто увиденное его очень огорчило. Когда он ушел, Тишеедешь спросил меня трясущимся голосом:       — Эти Пауки такие приставучие, правда? Мне это очень не нравится. А тебе?       Я кивнул. На лице Тишеедешь расплылась кривая улыбка.       Он так и донимал меня до самого вечера. Причин к этому с каждой минутой у него только прибавлялось. Сперва он расспрашивал меня о самочувствии, потом недоумевал, почему меня решили не брать на море. По его словам выходило, что туда увозили даже самых безнадежных, даже лежачих и несмыслящих, а «здорового колясника в расцвете сил» оставили потому, что не хватило места в автобусе, и им было стыдно в этом признаться. Или потому, что я был «буйным». Я по понятным причинам не поверил ни в одну из его теорий. Далее пошли расспросы про книгу, к которой я так и не притронулся. Тишеедешь поведал, что читал ее минимум четыре раза и что каждый раз для него был как первый. Что в чтении он нашел смысл жить.       — Ведь когда я приехал сюда, я только и думал о том, чтобы закончить свою жизнь. Хотел повеситься… а потом в моей жизни…       — «… появились книги», — мысленно закончил я. Удивительно, что его назвали Тишеедешь, а не Книголюбом.       К концу разговора мне пришлось признать, что Тишеедешь был разговорчивее Табаки. Мне было совсем не смешно. Тишеедешь вместе со словами высасывал силы, и даже когда я довольно грубо сказал ему, что хочу посидеть в тишине, он на это не обратил внимания и продолжил говорить.       Вечером его забрали. Пришел Паук и объявил, что Тишеедешь сейчас же доставят обратно в спальню. Я так обрадовался этим новостям, что чуть было не кинулся лично собирать ему вещи в дорогу. Он горестно провел рукой по дверному косяку и произнес торжественную речь. На словах «мне очень жаль покидать тебя, друг…», дверь за ним, наконец, захлопнулась, и я без сил упал на кровать.       Без Тишеедешь в палате стало так тихо, что зазвенело в ушах. Я услышал шелест страниц — слепо щурящийся Черный читал книгу. Он так же, как и я, лежал на кровати. После пары минут гляделок Черный развернул голову и уставился на меня. Мне стало стыдно за то, что я так беззастенчиво наблюдал за ним, и отвернулся.       — Не обязательно глазеть, — отрезал Черный.       Я поежился.       — Просто задумался. Я… не специально.       Черный без особого интереса спросил:       — О чем задумался?       — Об… о… — в голове закрутились мысли. Воспоминания, словно на кассете, начали отматываться назад. И остановились на подвале. — О том коляснике.       Черный напрягся. Колясник словно приносил ему какие-то неприятные воспоминания. И следующими словами он частично подтвердил мои мысли.       — Не приближайся к нему. Никогда. Он опасен. Если ты не дурак, то должен это понимать.       — Понимаю, — кивнул я.       — Подвал — не место для прогулок. Ты видел, что там легко заблудиться. А если тебя увидит кто-то из Ящиков, то можешь попрощаться с возможностью в одиночку передвигаться по дому.       Представив это, я невольно сглотнул.       — В каком смысле?..       — Тебе не разрешат выезжать из комнаты дальше учебного класса и столовой. Или вообще засунут в Могильник до конца года.       — А воспитатели знают, что в подвале живут… воспитанники?       — Я их не спрашивал.       У меня против воли раскрылся рот, и я выдохнул «а-а-а». Я долго думал и все же решил высказаться:       — Тот колясник совсем не выглядел как… убийца.       Так было правильнее выразиться. Он, конечно, был своеобразным человеком, немного психом, но в качестве хладнокровного маньяка я его представить не мог. Тем более, учитывая его… физические данные. Вероятность совершить двойное убийство и поселить в доме сумасшествие была высокой только в том случае, если колясник был очень хорош в ораторстве. Тогда бы он просто уговорил тех несчастных побиться головой об стенку.       Черный перевернул страницу.       — Не надо полагаться только на глаза. Он выглядит милым и спокойным, но лучше тебе больше никогда не открывать ту дверь. Просто послушайся бывалых людей, — Черный добавил: — Они всяко больше знают.       В палате выключили свет. Черный снял очки, положил книгу на прикроватную тумбочку и с головой замотался в тонкое одеяло. Я последовал его примеру и отвернулся к стенке. Перед глазами показалась выведенная чем-то острым фраза «Опасность в подвале». Я потер глаза, но фраза не исчезла. Внезапно ниже я разглядел еще одну надпись. Она гласила «Спасение в подвале». Я растерялся.       Как можно писать рядом противоречащие друг другу надписи?       Черный мерно посапывал на своей кровати. Как там псы? Под чьим они присмотром? Тишеедешь уже, наверное, вернулся в шестую. В голове снова зазвучал его пронзительный голос, я накрылся одеялом и тут же уснул.