Тройка

      — «Помпей, Помпей» — забилось у меня в голове.       От страха я натянул на голову одеяло и тяжело задышал. Закрыл глаза и увидел нас, стоящих в спортзале. Рука в моей руке липкая и холодная. Раз — выдох. Вокруг меня психи. Разве можно просто взять и ворваться в Могильник, чтобы зарезать кого-то? На одном Черном он бы не остановился, следующим мог оказаться я. Потому что они психи, психи, психи… Я затрясся.       — Что с тобой? — раздался голос Черного.       Я разлепил губы и сухо произнес:       — Просто это кое-что напомнило мне.       Черный зашуршал вещами.       — Из Наружности?       — Нет.       — Подвал?       — Нет.       — Что тогда?       Я задумался над тем, как лучше сказать «я вернулся в прошлое каким-то невиданным способом, или, как говорит Табаки, оставил свою реальность, а в прошлом Слепой убил Помпея ножом, прямо как сейчас хотели убить тебя». Ожидаемо, что нужных слов не находилось.       От жары в носу захлюпало. Я сдернул с головы одеяло и вдохнул прохладный воздух — окно все еще было открыто. Черный сидел на своей кровати и смотрел на меня. Ждал, наверное.       — Это не для посторонних ушей, — заключил я.       Я посмотрел на Черного. Нет, он, наверное, не понял. Он сидел и кусал губы, смотря куда-то на стенку за моей спиной.       Мои руки все еще подрагивали. Помпей наверняка вернется. Возможно даже, что сегодня ночью. Зачем ему терять время?       Черный встал и, наконец, захлопнул окно. Для верности он закрыл его на замок и занавесил шторами. Стало темно, не помогали даже привыкшие к темноте глаза. Когда все это закончится?..       — Интересная у тебя выдалась весна, — произнес Черный. — Еще никого не убил?..       Будь я в более спокойном состоянии, я бы нервно усмехнулся. Сейчас у меня не было сил. Черный снова внимательно оглядел меня и, ничего не сказав, вышел в коридор. Лучше бы остался. Ветки застучали по окну, я нервно схватился за одеяло. Упала капля с крана, шаги Пауков за стенкой. Проехала машина. За пять минут в одиночестве я извел себе нервы.       Когда Черный пинком раскрыл дверь, я не сдержал крика. Крик получился жалостливый. У Черного в руках была чашка, и с этой чашкой он пошел прямо ко мне. Дойдя до кровати, присел на корточки. В чашке было что-то горячее. Я опустил взгляд и принюхался. Запах чая. Я почувствовал, как сбилось дыхание. У меня или у Черного?       — Выпить? — глупо спросил я.       Черный кивнул и ткнул чашку. Она почти уперлась мне под ключицу. Я выпустил из побелевших от натуги рук край одеяла и схватился за горячик бортики.       — Пей сразу все, — сказал Черный. — До дна, и не останавливайся.       Я кивнул. Это будет легко. Я поднес чашку ко рту и быстро выпил. Кипятком обожгло горло. Черный вытянул посуду из моих пальцев. Ослабело все тело. Вмиг стало пусто в голове, глаза закрылись, и я упал.       Падал долго…       Во сне я понял, что у чая был запах дуба. Отец возил меня в дубовую рощу. Огромные деревья высились вдоль аллеи, на их фоне я чувствовал себя очень маленьким и незначительным. Под конец поездки я так растрогался, что пришлось плеснуть в лицо холодной воды. Дубовые орехи один за другим нанизывал на нитку Табаки. Ночью я вытаскивал остатки из складок кровати и скидывал на пол. Дуб рос на заднем дворе дома. Он был старый и сухой. Кора отрывалась сама по себе. Даже дышать на него было страшно, но иногда я видел, как кто-нибудь пытался забраться на него.       В том чае был дуб.       Меньше всего то, что я видел, было похоже на сон. Я видел воспоминание. Очень отчетливо. После слов Табаки о «другой реальности» я старался как можно меньше вспоминать прошлое. Для меня и моего спокойствия оно должно было забыться. И теперь я видел себя в компании Черного. Наверное, не маячь он последние два дня перед глазами, я бы не вспомнил этого.       После перевода Черного в Шестую мы стали видеться реже. В комнате Шестой я появился два раза. О последнем, втором разе, как раз и было воспоминание. Для поездки я подготовился. Взял коробку с рулетами и поехал искать Черного. Заметил, что он сбрил волосы.       Я остановился. Черный ухмыльнулся.       — Мне разве нельзя просто сбрить волосы? — ответил он на невысказанный вопрос.       — Я тут… — я раскрыл пакет, лежащий на ногах, и Черный шумно вздохнул.       Что-то не так, подумал было я, но Черный кивнул головой в сторону Шестой, и мы направились туда. Черный стал молчаливым и суровым. На миг мне стало обидно. Неужели наша дружба для него ничего не значила? Неужели меня можно просто так взять и выкинуть за борт? Я подозревал, что для Черного возвышаться над другими людьми было важнее прочего, но я и подумать не мог, что все закончится так.       Мы подошли к Шестой. Черный открыл двери. Там, в спальне, было много людей. Стояла удушающая жара. Когда я въехал, и дверь за мной захлопнулась, я почувствовал, как моя кофта начала намокать от пота.       Взоры присутствующих резко обратились ко мне, и по взглядам я понял, что меньше всего они хотели, чтоб в их скромную обитель наведался кто-то вроде меня. Хотя назвать обитель скромной было нельзя. Среди парней я различил развязно сидящую Габи. О ней у меня были не самые приятные воспоминания. У Черного тоже. Но сейчас, увидев ее, он не стал гнать ее к выходу. Просто флегматично подошел к общему длинному столу, смахнул с него крошки и жестом пригласил меня подъехать.       Он продолжал молчать. Я сглотнул, почувствовав себя не в своей тарелке. Пакет все еще лежал у меня на коленях, но мне казалось, что всем плевать, какие там у меня дружелюбные намерения. Через пару минут псам наскучило просто так буравить меня взглядом, и они вернулись к своим обычным делам. Со стороны Габи послышались весёлые выкрики. Черный принес кипяток, сел рядом и устало посмотрел.       — Прости, — выдохнул он. — Заварка кончилась. И к чаю тоже ничего нет.       Я пожал плечами. Бывает. Псы не обладают романтичной натурой, им не присуща утонченность. Вполне ожидаемо, что вместо радушного приема мне лишь выделили место у стола. Одно наличие кипятка достойно радостного возгласа.       — Спасибо, — сказал я.       Черный посмотрел на меня так, будто не верил ни единому слову. Я зарделся. Нащупал пакет в ногах и поставил на стол. Пакет быстро растащили. Я на всю жизнь, наверное, запомню, как к нему разом потянулся десяток рук.       Так бы и меня разорвали, промелькнуло в голове.       Разговор с Черным не состоялся. Было нечего сказать. Дверь открылась, влетел один из псов, а за ним три девушки. Им чуть ли не кланялись. Я почувствовал обиду. Черный встал, освободив место одной из них.       Чувство обиды усилилось, когда я увидел, что ни одна из девушек ничего с собой не принесла. Однако их усадили за стол, достали из тумбочек заварки и чистые чашки. Я оглянулся на Черного и заметил, что тот чувствует себя в сложившейся ситуации довольно уютно.       В комнате он, конечно, был центральной личностью. Он разговаривал со всеми, и все разговаривали с ним. Я нашел салфетку и от скуки начал рвать ее в мелкие клочья, потом скатывал в шарики. Подул ветер — моя горка разлетелась.       Крючок тут же заметил это и налетел на меня с обвинениями, что я загрязняю их комнату. От удивления я аж раскрыл рот. Из десяти кроватей в спальне псов заправлены были только две, это были кровати Черного и Валета. Они были самыми исполнительными и чистоплотными.       Когда Крючок закончил речь, меня кто-то толкнул, и кипяток из чашки разлился по столу.       После этого меня выставили вон.       За дверью Шестой раздавались голоса. Я сжал пальцы на подлокотнике и почувствовал себя самым несчастным человеком на свете.       Вечером меня нашел Черный.       — Не сердись, дружище, — попросил он. — Лучше тебе будет больше не приезжать.       — Хорошо, — согласился я.       А мысленно не подумал ни одной хорошей мысли.       Запах дуба рассеялся к утру. Я открыл режущие до боли глаза и уставился в потолок. Я лежал на спине, руки вдоль тела. Будто кто-то специально положил меня так. И, видимо, сон был крепкий, раз я даже не перевернулся на бок.       Я сглотнул и повернул голову. Черный собирал вещи.       — Нас отпускают? — тихо спросил я. Черный кивнул.       — Меня — да. Тебя, может, позже.       Я попытался протереть глаза, но рука с трудом поднималась от кровати. Из меня будто высосали все силы. Впервые я задался вопросом: а чай ли мне услужливо принес Черный? Но расспрашивать не стал. Черный выглядел очень сосредоточенным. Наверное, он вообще не спал этой ночью.       Черному разрешили уйти через час. Я все еще лежал на кровати, и, когда он выходил, не смог даже помахать рукой. Просто сказал тихие слова прощания и снова уснул.       В следующий раз я проснулся и увидел, что надо мной стоял Паук.       — Меня выпишут? — тут же спросил я.       Паук пожал плечами.       — Ты не можешь встать. Оставим еще на день.       От этих слов мне стало плохо. Я сел и начал убеждать, что со мной все в порядке. Что я всю ночь читал книгу, поэтому днем меня начало клонить в сон. Паук кивнул, измерил мне давление и сказал:       — Ладно. На выход.       Я кинулся собирать вещи. Никакого одиночества, твердо решил я. Уйду спать к Акуле в кабинет. Ни в коем случае нельзя оставаться одному.       За мной пришел Ящик и покатил к выходу из Могильника. В одной из комнат я услышал радостный девичий смех. Дверь в комнату была открыта. Когда мы проехали мимо, я заметил, что в комнате сидела Рыжая и еще одна незнакомая мне девушка. У девушки на шее было что-то вроде гипса. Это она смеялась. У Рыжей был нездоровый вид. Волосы потускнели, щеки ввалились. Она смотрела на девушку с шейным гипсом так, будто ей ни до чего не было дела. Меня передернуло.       — Заглядываешься на девчонок? — издевательски спросил Ящик и расхохотался. Я предпочел ничего ему не отвечать.       Уже в Четвертой я вспомнил слова Черного. «Он свел с ума несколько девушек. Те до сих пор лечатся в Могильнике». Выходит, Рыжая в их числе.       Когда я, раскидав вещи и сдув со своей кровати пылинки, собрался поехать на обед, дверь спальни раскрылась. Это оказался Ральф. Он, как Табаки и Горбач, совсем не изменился. С момента моего второго переселения в Четвертую я ни разу с ним не пересекался. Он наверняка был очень занят. И вот встреча состоялась.       — Так ты и есть Луноход, — сказал он, подойдя ближе.       Взглядом вверх-вниз. Я почувствовал, как защекотало в пояснице. Не от отвращения. Взгляд у Ральфа был даже немного приятный. Воспитатель всегда относился ко мне с теплотой. В нем я чувствовал надежности больше, чем в Табаки. Особенно теперь, когда доверять было некому.       Черный Ральф сказал, что кроме меня в интернате осталось еще несколько человек. Сам он завтра утром уедет к остальным. Он также попросил меня «не делать глупостей» и «не доставлять проблем». Как будто я мог.       А что если остался Помпей? В таком случае как мы должны вести себя друг с другом? Чинно подливать друг другу чай, будто ничего не произошло?       Черный Ральф пошел за мной в столовую, и, когда мы вошли туда, я увидел ту самую компанию за столом фазанов. Весьма ироничная ситуация.       Первым я заметил Черного. У него был такой вид, словно он засунул голову в пасть льву. Челюсть напряжена, пальцы сжимают и чуть не гнут вилку. Через место от него сидел Макс и так же молча ел свою еду. Напротив них Ангел. Рядом с Ангелом Рыжий.       Я узнал его даже без клоунского наряда, без татуировки и очков с зелеными линзами. Вернее, очки на нем были, но солнцезащитные. Похожие носил Слепой. Одежда грязная, будто обвалялся в грязи. На задней стороне шеи пара царапин.       Я подъехал к столу. Обед был тихим. Было так тихо, что я слышал, как между зубов перекатывается кусок рыбы. Одновременно с тем я поглядывал на Рыжего, пытаясь углядеть в облике хоть что-то знакомое или отличимое. Выходило плохо. Насчет него у меня даже закрались сомнения — может, его подменили? Знает ли он о том, что Рыжая в Могильнике?       После обеда нас забрали воспитатели. Меня, Макса и Ангела отправили в комнату Ральфа. Тут я тоже никогда раньше не был, и теперь оглядывал все с интересом. Сваленная на кровать груда вещей, пара тапочек и черные туфли. Взгляд сам собой зацепился за пыльный стол и грязный пол в разводах. Я долго не мог понять, что это значит, пока не пришел к мысли, что в комнате этой почти не жили.       Ангел и Макс изредка поглядывали на меня, но заводить контакт не спешили. Изучали. Во взгляде было подозрение.       Пришел Ральф и сел за бумажную работу. Макс достал из кармана кубик-рубика и начал собирать его. Ангел просто сидел. Я закрыл глаза и даже смог вздремнуть в таком положении, пока нас снова не позвали на ужин.       Ужин тоже был тихий, но вот напряжения ощущалось меньше. Черный не сидел грозной скалой. Один раз мы пересеклись взглядами. Наверное, он думал о Помпее. На лице Рыжего была улыбка, и он в один момент обратился ко мне с просьбой передать соль. Вернее, он сказал «эй ты, будь любезен, кинь солонку, да побыстрее», но сути это не меняло. Макс на это поулыбался. Но в целом тоже выглядел подавленным.       «Потому что его разлучили с братом» — подумал я, но потом вспомнил, как узнал от Черного, что Макс сам отказался от поездки.              Я думал, нас отправят одну спальню, но оказалось, что я буду спать вместе с Ральфом. Вернее, он со мной. Он принес в Четвертую матрас, разложил на полу и сказал, что к завтрашнему дню они что-нибудь придумают.       Ночью я все же ощущал страх и не мог отделаться от мысли, что в окно залезет Помпей и перережет мне горло. Тогда — ему, теперь он мне.       Я даже представить не мог, что Ральф сможет спасти меня. На ум в качестве защитника приходил только Черный. По нему не было видно, что он страдает мышечной дистрофией. А по остальным — да. И он не обладал строгими моральными качествами, как Ральф. Вернее сказать, ему было не зазорно настучать по голове воспитаннику. Черный уже один раз смог одолеть Помпея. Сможет и второй.       Так думал я и еле сдерживал желание броситься в Шестую, умоляя Черного разрешить залезть ему под бок.       Но все же смог уснуть. Утром Ральфа в комнате уже не было. Он уехал.       В свободное время нам было разрешено покидать комнаты. Сперва я обрадовался, потом заметил, что все, кроме Черного, куда-то разом скрылись, и разволновался. Снова начал думать о Помпее и в красках представлять, как он меня убивает.       После обеда Черный, выйдя из столовой, пошел по коридору. Я догадался, что он направился в сторону перекресточного дивана и двинулся за ним, потому что что мне оставалось?       Конечно, он заметил хвост. Я никогда не отличался проворностью. Черный обернулся. Нахмурился, оглядев меня, и продолжил идти. Дойдя до дивана, он сел на него и достал из кармана куртки книгу. Я поехал к нему.       — Боишься? — угадал он.       Я закивал и, посчитав, что он не против моей компании, устроился рядом с диваном. Тут возникла проблема — у меня не было ничего, чем можно было себя занять. Альбом с карандашом остались в комнате, как и журналы. Плеер давно сломал Табаки.       Черный посмотрел на меня поверх корешка. Теперь даже с насмешкой. Я пробормотал:       — Нечего так остро реагировать. С кем мне еще проводить время? Со мной больше никто… — я хотел было сказать «никто не общается», но вспомнил, что и Черный особого внимания в «новой реальности» не проявлял. Три дня в Могильнике в основном я вытаскивал его на неуклюжие разговоры, — … вдруг Помпей придет и убьет меня?       Черный резко стал серьезным. Хоть в чем-то ему можно было довериться. От облегчения я выдохнул и расслабил напрягшиеся руки, позволив им упасть вдоль тела.       — Вряд ли он придет в скором времени, — сказал он. — Не такой человек. Думаю, он долго собирался с мыслями, и после неудачи ему понадобится очень много времени, чтобы решиться напасть снова. Хорошо, что он такой бестолковый.       Я сложил руки между собой и задумался.       — Я должен быть тебе благодарен, — начал Черный. — Если бы не ты, Помпей бы меня ранил.       — Или убил…       — Нет. Он трус. Он бы не смог. Он даже не смог попасть в меня ножом, — Черный сжал пальцы на подлокотнике дивана. — Забудь о нем. Сейчас, возможно, он прячется где-то. Возможно даже, что в подвале. Поэтому…       «Не суйся туда» — мысленно закончил я.