Тройка

      Я смотрел на Чёрного, Чёрный на меня. Я не мог решить, позволительно ли мне в очередной раз спрашивать про подвал. Пока я думал, Чёрный спросил:       — Ты совершенно точно искал тогда прачечную?       — Да, — я нервно сцепил между собой пальцы и взглянул на Чёрного самым пронзительным взглядом, на который только был способен. — А ты что там делал?       Мне показалось, что вопрос застал Чёрного врасплох. Его плечи резко напряглись, челюсть дёрнулась, но он быстро взял себя в руки.       — Мне надо было кое в чем убедиться. Есть одно дело, и оно началось задолго до твоего появления. Тебе не будет интересно.       Мне как раз было очень и очень интересно. Я снова пронзительно посмотрел Черному в глаза. Он поджал губы, и сперва я подумал, что заставил его смутиться, но через пару мгновений Черный начал тихо смеяться. Надо мной?       — Что случилось? — спросил я.       Чёрный отвернулся и тихо пробормотал:       — Ничего.       Однако снова взял себя в руки, и его брови серьезно сдвинулись к переносице.       — Хочешь знать, что не так с подвалом?       Я кивнул.       — И почему я настойчиво уговариваю других даже не приближаться к нему?       — Да, черт возьми!       Чёрный тяжело вздохнул, оглянулся. Рукой показал в сторону открытой двери кабинета, и мы двинулись туда. Кабинет был пустой и холодный, самое то для тайных разговоров.       — Это настолько закрытая тема?       Чёрный закрыл дверь и для верности заткнул клапан на ручке.       — Не хочу, чтобы лезли в душу.       Он обошел парту, выдвинул стул и сел напротив меня. Снова серьёзно посмотрел. Мне, честно говоря, хотелось поскорее начать, обойдя прелюдии.       — Достоверно известно, что в подвале живут два человека. Моя теория в том, что там прячутся не только они. Ты должен знать, что иногда из Дома пропадают воспитанники. Кого-то находят в Наружности, кого-то… не находятся никогда. Я уверен, что кто-то в интернате знает правду, но я не знаю, кто. Те, кто попадал под подозрение, в скором времени либо умирали, либо… уезжали.       Я нервно сглотнул.       — В подвале ты искал пропавших?       Чёрный кивнул.       — Я искал… тело.       — Те… тело?       — Это за день до массового помешательства, — начал он. — Был парень, очень своевольный и раздражающий. У нас вышел конфликт. В результате его отправили в Могильник, а меня в Клетку. Я провел там три дня, — Черный опустил взгляд и облизал губы. — и больше тот парня не видел, и никто не видел, чтобы он уходил в Наружность. А такие случаи, заешь ли, для местных очень интересны. Помнишь, я сказал тебе, что погибло два человека — Мертвец и парень из Четвертой? На самом деле, я не уверен, и никто не может дать мне вразумительный ответ про безрукого.       В комнате воцарилась тяжелая тишина. Мне не нашлось, что сказать.       — …самым вероятным мне казалось, что он был одной из жертв колясника, после чего его тело скрыли в подвале.       — Зачем?       — Не знаю. Это всего лишь предположение. У меня нет никаких доказательств. Их я и пытаюсь найти.       Чёрный развёл руками и задумался. Мне стало жутко.       — Кроме того, неизвестно, умер он от моих рук или от рук колясника.       — Почему ты думаешь, что убил его?       — После нашей драки он был не в себе. Он всегда был слабым и старался не влезать в разборки. Наверное, потому что у него не было рук, но местные стараются компенсировать отсутствие недостатков достатками. Будь у него мозги, он бы понял, что отсутствие рук не значит отсутствие ног.       У меня зашевелились волосы на голове. Сфинкс! Чёрный убил Сфинкса. Такое и в страшном сне не придумаешь. Я поднял взгляд и заметил, что Чёрный сидел и выжидающе смотрел на меня.       — У него не было рук? — уточнил я.       — Да.       — И он был лысый?       Чёрный тряхнул головой и свёл брови к переносице.       — Нет. С чего ты взял? Хотя, если подумать, у него был высокий лоб. Вполне возможно, что он начал лысеть со лба.       Чёрный посмотрел на меня глубоким взглядом. И я снова задумался. Неужели не Сфинкс?       — Как его звали?       Чёрный пожал плечами:       — Не помню. Он редко покидал спальню. В тот раз, когда у нас завязался спор, я видел его второй раз в жизни. Но он сразу запомнился мне своей прямолинейностью и упрямством. Про кличку можно спросить у логов, если надо.       Я неопределённо помотал головой. Почему-то глубоко укоренился во мнении, что это был Сфинкс, и никто иной. Наличие волос легко объяснить париком, а вот отсутствие рук встречается нечасто.       — Знаешь, — решился сказать я, чтоб хоть немного успокоить Чёрного. — Мне кажется, я видел его на Ночи Сказок.       Чёрный неверяще уставился на меня.       — Его привёл Слепой. Сказал, что он его… — я решил заменить слово, — друг. Но я не уверен! Просто…       — Почему ты так думаешь? — спросил Чёрный.       Я почесал нос. Черному нельзя говорить, что его голос был похож на голос Сфинкса, которого я знал по прошлой «реальности». Я неловко выдавил:       — Он подходит под твоё описание. У него тоже не было рук.       Чёрный вроде поверил. Он не стал больше прожигать меня взглядом, вместо этого посмотрел на сцепленные руки и ушёл в себя. Вместе с Чёрным задумался и я. Вряд ли в Ночь Сказок Слепой ушёл за Сфинксом в Наружность. Вполне возможно, что он спустился в подвал. В то же время, Чёрный говорит, что излазил подвал вдоль и поперёк. От накрывших мыслей заболела голова. Не может быть так, что люди заходят в подвал и бесследно пропадают.       — В Четвертой постоянно происходит что-то странное. Три года назад их колясник напился адского варева. Отправился прямиком в Могильник, а оттуда черт знает куда. Выбил мне зуб, чертяка.       — Как его звали?       — Не помню. Как-то очень элегантно и пафосно. Спроси у своих, в конце концов, они точно знают.       Чёрный выдохнул, я вместе с ним.       — Когда я спустился в подвал, я… — скорее всего, Чёрный подумает, что я сошёл с ума, — услышал вдалеке звук, как будто по улице ездили машины.       Вожак псов не то что выглядел озадаченным, мне вообще показалось, что он растерял последние мысли. Прошло несколько минут, и Чёрный покачал головой.       — Ничего такого не знаю. Наверное, донеслось с улицы.       Чёрный встал из-за парты и кивнул в сторону выхода. Я молча выехал, и Чёрный тихо закрыл двери. Многое в этой реальности изменилось. Возможно, это затронуло окружение, но мне захотелось убедиться в этом лично. Я решился спросить:       — Во дворе есть дуб?       Чёрный склонил голову вбок, и мне сперва показалось, что он спросит «с чего ты взял?», но он утвердительно кивнул. Меня радовали любые незначительные детали, оставшиеся с прошлой "реальности". У меня забрали мою жизнь и заставили играть по новым правилам, забыв выдать сценарий. Я имел право вести себя безумно.       Руки схватились за колеса. Чёрный решил пойти со мной.       Во дворе было оживленно. На веранде стояла шаткая скамейка, на ней сидели двое крыс. Мы кинули друг на друга короткий взгляд, и я съехал вниз, держась за перила. Солнце садилось, раскидистый цветастый дуб возвышался над двором огромным зелёным облако. Что стало с ним в прошлой реальности? Его срубили или он до сих пор стоит на своем месте? Я не находил спокойствия, пока не было ответа.       Я посмотрел на дуб снизу-вверх и вдохнул легкий аромат. Черный повторил за мной.       — В моём прошлом интернате тоже было дерево, — сказал я. — Тоже дуб. Когда с него падали жёлуди, их собирали и делали бусы.       — И у нас так делают. Шакал Табаки.       — Точно, — будто вспомнив, сказал я. — Какое совпадение.       Воздух был тёплый, мягкая тишина забивалась в уши. Мне очень не хотелось покидать улицу, но вскоре небо закрыло тёмной синевой, и стало зябко. Пришлось вернуться. Всё это время Чёрный следовал за мной. Когда мы снова оказались в здании, он сложил руки за спиной и неожиданно кивнул в сторону Шестой.       — Хочешь зайти в гости? — спросил он и неуверенно уточнил, — Так ведь обычно делают.       — Кто?       — Нормальные люди.       Я кивнул. Очень лестное предложение.       Заехав в спальню Шестой, дверь которой мне услужливо придержал Чёрный, я увидел чистую комнату. Более того, я увидел, что один из псов, стоя у окна, протирал его тряпкой. Стол не стоял посередине, а был отодвинут к стене. Моё появление не вызвало удивления. Наверное, потому что однажды я заезжал к ним за книгой. Которую благополучно забыл вернуть. На одной из кроватей зашевелилась маленькая фигура и, откинув с головы одеяло, уставилась на меня. Это был Тишеедешь.       — О! — воскликнул он. — Должник!       Кто бы сомневался, что он запомнит мой долг.       — Должник? — шепотом спросил кто-то. — Новенький?       — Нет, — Тишеедешь начал перебираться в коляску. В это время Чёрный пошёл к столу и убрал из-за него один из стульев. — Это Луноход.       — Я не понял…       Бедняга заплакал. Меня накрыло странное чувство. Чёрный похлопал по столу.       — Сюда, — сказал он мне.       Я подъехал к столу, вместе со мной Тишеедешь. Он примостился рядом, подпёр подбородок рукой и уставился так, будто я был божественным изваянием. Кто-то поставил кипятиться чайник.       Уже глубоким вечером я выехал из Шестой сытый и довольный. Хоть счастье и омрачало то, что Тишеедешь наседал на меня с разными вопросами, оно всё равно накрывало с головой.       Тишеедешь спрашивал меня о том, как я вытерпел столько времени почти один в огромном Доме, излюбленно произносил «Тише едешь — дальше будешь» и, конечно, напоминал о том, что я должен отдать ему сборник сказок. Если бы Чёрный в один момент не приказал ему замолчать, я бы сбежал.       Чёрный помог доехать до Четвёртой, и мы распрощались. От шумной компании и впечатлений кружилась голова. Не умываясь, я рухнул на кровать. Проползший мимо Табаки сочувственно погладил по голове и горестно заключил, что псы меня умотали.       Но я не уснул. Мышцы болели, в голове крутились мысли. Я трогал пальцами простыни и думал о том, что когда-то на этом самом месте спал Чёрный. Он запрещал садиться на его кровать. Следил за чистотой. А ведь я только что лёг на неё, даже не сняв одежду! Я подвел его. Я вытянул из-под себя одеяло и скинул на пол штаны с рубашкой.       За окном стемнело, сон не шел. Я перевернулся на бок и посмотрел на общую кровать, по которой Табаки разбросал листья.       — Что это? — спросил я.       Табаки крикнул:       — Хочу сохранить лето в сушёных листьях.       Ему от полуспящего Горбача:       — Я хочу спать.       Табаки мне:       — Не шуми, Луноход.       Я захлопнул рот ладонью.       Меня распирало от счастья. Так было хорошо. Наверное, впервые с момента, как я оказался в этой реальности, меня перестало мучить чувство тревоги. Я вспоминал сегодняшний вечер и прятал улыбку в пальцах.       Чёрный рассказал, что видел вчера купающихся в луже воробьёв.       Я вспомнил это и, откинув одеяло, схватился за блокнот с углём. Пальцы почернели. Подскочил Македонский и заглянул в лицо. Наверное, он подумал, что я заболел.       Нет, на самом деле, мне просто нужно было запечатлеть этот момент. Как купаются в луже воробьи. И, возможно, как за ними внимательно следит Чёрный. Чёрного обязательно нужно было нарисовать, ведь он — часть экспозиции. Нельзя оставить его за бортом.       Я отрицательно помотал головой на немой вопрос Македонского. Тот ушёл спать.       — Не выключайте свет, — попросил я.       Табаки ответил:       — Какие вопросы. Конечно не выключим, дружище. Мы никогда не выключаем.       Никогда до этого я не рисовал спокойные эскизы. Деревья с висящими черепами были ужасной тенью по сравнению с двумя маленькими, кувыркающимися в воде птицами. И никогда до этого я не спешил излить на бумагу то, что было в голове. Идея взрывалась, как фейерверк. Я боялся, что она рассеется. Или, что страшнее, покинут силы, и утром, проснувшись, я непонимающе уставлюсь на двух птиц в луже.       Надо было нарисовать Чёрного, потому что без него картина была неполной.       Я успел нарисовать картину до того, как в коридорах выключили свет и любовно уставился на лист бумаги. В груди затрепетало. Если бы сон в конце концов не захватил меня, сердце бы окончательно треснуло.       Ночью я проснулся от чувства, будто кто-то настойчиво массировал мне виски. Я открыл глаза и увидел сосредоточенное лицо Табаки. Он улыбнулся мне и качнул головой. Я поверил ему и продолжил спать.       Утром я понял, что нарисовал Чёрного со спины. Понял и причину — потому что не мог представить, какое у него было выражение лица. Он не говорил про свои эмоции. На долю секунды мне стало стыдно за свой рисунок. В конце концов, может быть, Чёрному и не хотелось, чтобы кто-то зарисовал его слова. Может ему вообще не хотелось этим делиться, он сделал это из вежливости.       От вонзившихся, словно лезвия, в голову мыслей, у меня снова задрожало сердце.       — Кошмары? — спросил внезапно Табаки.       Я начал замечать, что Табаки в моей жизни стало слишком много. У него находилась фраза на каждое мое шевеление. Я покачал головой.       — Нет.       — У кого-то тоже кошмары? — со второго этажа свесился Горбач.       Табаки помотал головой.       — Уже выяснилось, что нет.       Горбач начал медленно спускаться. Спустившись, он кинул на меня взгляд и вздохнул.       — Интересно получилось бы, если бы кошмары начали появляться у тех, кто летом не уезжал.       Надевавший рубашку Король согласился.       — Действительно, странно. Было бы. Но видишь, у Лунохода все в порядке. И у Доходяги, и у Чёрного. И у Ангела тоже.       — А разве Доходяга с Чёрным признались бы? — пробормотал Горбач и запнулся об гору моей одежды, лежавшей около кровати.       Посмотрел на меня и задумчиво произнёс: «Эксгибиционист что ли?»       — Не обижай Лунохода. Но да, они бы не признались.       После этого все продолжили одеваться. Я отложил блокнот на тумбочку и стыдливо прикрылся одеялом.       — У кого кошмары? — спросил я.       Король бросил:       — У Макса. Сильные и непроходящие. Ужасно мучается. И не даёт никому спать.       Какие могли быть переживания у бывшего покойного брата Стервятника, я не знал. За всё лето мы едва ли перебросились парой фраз. И столько же между нами было взглядов. Честно говоря, мне было неловко находиться рядом с ним. По той причине, что я помнил его мёртвым. А теперь он был жив. Кого угодно такое будет смущать.