Тройка

      Табаки взял на себя большой мешок, в который я сложил три рубашки и две спальные кофты со штанами, а также огромный кусок мыла и пену для бритья со станком. Он настоятельно посоветовал мне взять таз, потому как, по его мнению, не заботился о гигиене. К сожалению, свободного таза найти не удалось, вместо него мне на шею повесили три вафельных полотенца.       — Подаришь одно бедняге, — сказал Табаки. — У фазанов так принято.       Я вскинул голову.       — Ты знал его? Он… Ты веришь, что он убил людей?       — Нет, конечно. Обидно было оказаться не в том месте не в то время. А так… ну вот ещё, передай от меня орехов. Сам собирал.       С этими словами Табаки передал мне связку. Я засунул её в мешок, радостный от того, что если нас будут морить голодом, то у меня будет преимущество.       — Я возьму свечи, — сказал я и потянулся к тумбочке.       — А нам как быть? Скоро Ночь Монологов.       Я с сожалением качнул головой. Мне стало жаль, что придется пропустить её.       — Ладно, возьми пару штук. Заставим Крысу немного побегать. В последнее время она обленилась и стала кидаться на других, наверное, некуда деть энергию.       Табаки накрыл меня тёплой курткой, чем-то похожей на ту, которую мне дали перед поездкой в Клетку, и хлопнул в ладони. Мои руки были заняты, и я кое-как переместил вещи, чтобы можно было освободить хотя бы правую. Она нужна была мне, чтобы катить коляску.       — Это слишком самонадеянно? — спросил я. — Врываться в чужое пространство?       — Не-е-ет. Считай, Рыжий отплатит тебе за услугу. Ни о чём таком не переживай, договоримся. Главное, — Табаки резко остановился и наклонился, заглядывая светящимися от радости глазами в мои, — не потеряй себя. И больше ничего не бери из рук Рыжего. Только, разве что, еду, без неё будет трудно.       Я нервно сглотнул. Сегодня на завтраке я почти ничего не съел из-за нервов, а обед пропустил. Неужели моя смерть будет настолько простой?       — Никогда не думал, — пробурчал я, когда мы с Табаки тяжело, от груза вещей и невозможности нормально схватиться за колёса, выехали за дверь, — что буду бояться Рыжего больше, чем Стервятника.       — Ты никогда не боялся Рыжего? — выгнул шею Табаки.       — У меня не было причин для этого. Мне казалось, что, чтобы поссориться с Рыжим, надо начать с ним драку. Он не выглядел как человек, который думает далеко наперёд.       — Да, старина очень изменился. Сказались тяжелые страдания. Тебе не жаль его?       Я удивился.       — Мне нужно его жалеть? — зло произнёс я, но Табаки почему-то расхохотался.       Мы доехали до входа в подвал и начали медленно спускаться. Движения Табаки были уверенными, рука крепко держалась за поручень. Меня мелко потряхивало, сумка постоянно слетала с коленей на пол. Под конец спуска по лбу заструился липкий пот.       Табаки снял фонарик с пояса и включил его, высветив серый холодный коридор. Я непроизвольно сглотнул. В памяти всплыло приближающееся лицо Помпея, я слышал его дыхание и чувствовал кожей взгляд. Табаки поехал передо мной.       Чувство опасности не отпускало ни на миг. Дорога становилась уже, потолок ниже. Я раньше не замечал этого, потому что обычно у меня была ясная цель и не было времени оглядываться по сторонам. Табаки ехал медленно. Когда мы проехали несколько дверей, он замедлился и сказал:       — Говорить буду я.       Мне не хотелось спорить.       Знакомую дверь я узнал не сразу. Табаки твёрдо постучал. Толстые стены, словно губки, всасывали звуки. Я задумался над этим и вдруг заметил, что почти не слышу ни дыхания Табаки, ни тонкого скрипа колёс. Чудо, что Чёрный услышал шаги. Секунда промедления, и я бы лежал с перерезанным горлом.       Дверь открылась, на пороге стоял Рыжий. Теперь, когда и у нас, и у него были фонарики, было понятно, кто есть кто.       Рыжий посмотрел на нас так, будто мы были призраками:       — С ума сошли? — тихо спросил он. — Что вы притащили?       — Вещи, дружище, — вступил в разговор Табаки. — Вот этого твоего гостя, — он кивнул в мою сторону.       Рыжий не изменился в лице, но вряд ли ему было приятно от этой мысли. Он качнул головой и неуверенно произнёс:       — Я не ждал… гостей.       — Называй как угодно. Пусть будет сосед. Временный, если повезёт. Ты… давай, бери у меня мешок и ставь куда-нибудь у себя. Создай новому обитателю скромного жилища достойный приём и… почему стоишь столбом?       Всё это время я смотрел то на Рыжего, то на колясника. Первый выглядел так, будто находился на распутье, а второй строил гримасы, будто не знал, смеяться ему или плакать. Я тоже не знал, честно говоря.       Я ожидал, что Рыжий захлопнет перед нашими носами двери, и морально готовился к тому, чтобы жить под кроватью до конца года, но он вдруг хмыкнул, распахнул дверь и взял у нас с Табаки вещи, даже снял куртку с моих плеч и повесил на низкий крючок. Я посмотрел на Табаки, он махнул мне рукой.       — Буду заезжать, если получится, — сказал он. — Под землёй прохладный воздух. Удивительно, никакой затхлости, — Табаки наклонился ко мне, почти соприкоснувшись носом с моим, и зашептал. — Не упоминай при Рыжем "Кодекс чести" и оранжевый цвет, — он отодвинулся. — В следующий раз привезу тебе мармелад!       В тот момент больше всего мне хотелось кинуться ему на плечи и горько зарыдать, но я мужественно держался. Вдруг я вспомнил и попросил:       — Ты сможешь передать записку Чёрному, если он будет меня искать?       Табаки кивнул. Рыжий молчаливой тенью встал в дверях. Я быстро полез в карман, вытащил оттуда кусок одного из эскизов и набросал на нём короткое: «Мне пришлось просить приюта у Рыжего Доходяги. Вернусь, когда смогу» и передал Табаки.       — Маловато, — произнёс он.       Не мешкая, я въехал к комнату, попытался оглянуться на Табаки, но дверь закрылась. Мы остались втроём. Рыжий обошёл меня и сел за стол. Он отнёсся ко мне как к бумажке, валяющейся на полу, а я не знал, радоваться мне этому, или нет. Я внимательно осмотрел комнату. Она была поделена на две части высоким стеллажом, и зоны разительно отличались друг от друга. Та, где за столом сидел Рыжий, была яркой. На его стороне висели кривые обои с мелким рисунком, а на полу лежал ковёр. На другой стороне царило аскетичное, лишённое удовольствия настроение. И там, и там стояли кровати. На аскетичной стороне стояла низкая кровать, на краю стопкой лежали чистые подушка и наволочка с одеялом. Рыжий откуда-то достал мне матрас и положил посередине комнаты.       Колясник, не отрываясь, смотрел на меня. Я молча поехал к матрасу, слез с коляски и попытался устроить себе место. Всё было не так уж и плохо. Рядом с матрасом стоял стул, на который была прикреплена лампа. Даже это предусмотрели.       Рыжий снял кофту, оставшись в одной майке и продолжая старательно не обращать на меня внимание.       Несколько минут спустя, разложив вещи, я сел и прислонился спиной к стене, потом поднял взгляд и заметил вперившуюся в меня пару линз, за которыми от бликов почти не было видно глаз. Стало смешно.       Я ничуть не радовался его положению и отдалённо понимал, что попасть в плен к Рыжему — худшее, что может с тобой случиться, но, помня прошлое, не рассчитывал на то, что в этот раз что-то изменится. Джин оставался трусливым и надменным, это было видно невооруженным взглядом.       Мы переглядывались до ужина. Когда начало клонить к ночи (я чувствовал это биологическими часами, единственно возможными в Доме), Рыжий встал из-за стола и молча вышел. Джин все время его отсутствия будто боролся с собой. Рыжий вернулся через десять минут с тремя подносами, один из которых нёс на голове. Получив еду, Джин впервые подал голос:       — Почему у меня такая маленькая порция?       Рыжий не ответил. Он поставил второй поднос передо мной на стул, а себе взял третий. Джин продолжал возмущаться:       — Я истощён. Мне нужно солнце, витамины. Я не протяну на одной каше. Я и так почти не ем овощей, без них я отощаю.       На него никто не обращал внимания. Он поехал за стеллаж и принялся печально водить ложкой по дну тарелки, притом скрежет стоял такой, будто он перелил кашу в алюминиевую тарелку. Я умилённо вздохнул. Джин походил на несмышлёного ребёнка, а я — на обречённого поэта. Если выберусь, посвящу свою жизнь поэзии.       Еда была пресной и остывшей. Я не сразу вспомнил, что ел точно такую же кашу во время завтрака. Выходит, Рыжий с Джином перебиваются обветренными остатками со стола, при том, что оба могли спокойно жить наверху. Рыжий так точно. Глядишь, снова стал вожаком. А Джин… если я не ошибаюсь, ему было в радость каждый день сдавать анализы и пить витаминные коктейли.       До отбоя я листал свой блокнот и водил по нему куском угля, выходило неудачно и уродливо. Джин продолжал поглядывать на меня, а Рыжий работать за столом. Он выложил перед собой детали и мелко трясущимися пальцами начал их перебирать, будто что-то искал.       О том, что прозвучал отбой, я понял, когда до нас донёсся лёгкий звон. Я начал готовиться ко сну — переоделся в пижаму, ещё раз встряхнул одеяло и лёг. Рыжий выключил свет, оставив нас в кромешной темноте, и завалился на своё место, Джин тоже затих.       Я долго не мог уснуть. Лежал, вперив взгляд в потолок и пытаясь разглядеть на нём трещины или подтеки. Спустя время я осознал, что потолок недавно красили, и он был без изъянов. Единственной проблемой оставалось то, что это был потолок подвала.       Тело начало слабеть. Я прикрыл глаза и натянул одеяло до подбородка. Мне почти удалось уснуть, как вдруг кто-то резко встряхнул меня за руку. Я мгновенно сел, на мои губы опустилась прохладная ладонь. В темноте удалось различить квадратные очки и перепуганный взгляд Джина. Он медленно опустил руку.       — За что ты здесь? — спросил он тихо-тихо. Я вздохнул:       — Ни за что. Я здесь по своей воле.       Глаза Джина округлились.       — По своей воле?.. Ты один из неразумных? Но вы ведь все должны быть в Могильнике.       Я услышал в голосе Джина панические нотки и не смог отказать себе в удовольствии сказать:       — Интересно слышать это от того, кто привёл их к такому...       — Я… — Джин захлебнулся воздухом. — Это не я…       Голос окончательно сорвался. Он опустил, наконец, моё плечо, и весь осунулся. Его будто покинула душа, но спустя мгновение он встрепенулся и заглянул мне в глаза.       — Помоги мне спастись. Помоги. Я готов на всё, чтобы больше не быть здесь.       — Как? Что я могу? Я такой же колясник, как и ты.       Джина мелко затрясло. Честно говоря, мне стало его жалко. Я отбросил старые обиды и посмотрел на этого беднягу, которому действительно очень и очень не повезло, со стороны.       — Вытащи у него ключи, открой дверь и задержи, пока я не спасусь, — всё это Джин шептал мне в лицо, буквально приходилось вытирать слюну с носа. — У него там, в сумке около входа, полно ножей. Возьми один и…       — Если я возьму один, Рыжий возьмёт десять, — мрачно отрезал я и вдруг вспомнил главный аргумент. — И вообще в каком месте твоего плана спасают меня от Рыжего?       — Тогда… — не успокаивался Джин. — Я напишу записку, а ты должен будешь передать её Акуле или моим родителям. Запомни их адрес и передай. Напишу завтра. Адрес…       — Думаете, я ничего не слышу?       Это был Рыжий. Джин затрясся, как неисправная кофеварка, и резко-резко пополз к своей кровати. Рыжий лежал, закинув руки за голову, и казалось, что он действительно спит. Я не знал, нужно мне его бояться, или нет, и в итоге решил просто снова завалиться спать, но тут в дверь громко постучались.       Стук был такой яростный, что Рыжий вздрогнул. Он встал, подошёл к двери и заглянул в глазок, потом отошёл, сморщил нос и открыл её.       В комнату влетел Чёрный. В темноте блестели белая майка с ошейником. Он возвышался посреди комнаты могучей скалой и водил фонариком из стороны в сторону. Я поднял руку, и в этот момент круглый свет опустился на меня. Мне не было видно лицо Чёрного, но по его тяжелому дыханию можно было предположить, что он либо очень зол, либо бежал без остановки. Одно не исключало другого.       Джин накрылся с головой одеялом и забился в угол кровати. Чёрный продолжал слепить меня фонариком.       — Я ничего не вижу, — проблеял я, и Чёрный, очнувшись, развернулся к Рыжему и начал испепелять искусственным светом его уставшее осунувшееся лицо.       Тому было ни жарко ни холодно. Он предусмотрительно носил солнцезащитные очки.       — Это ты написал записку? — спросил Чёрный непонятно кого.       Я решил, что вопрос адресован мне, и ответил:       — Да.       Чёрный повернул ко мне голову.       — Что ты говоришь? Тебе окончательно и бесповоротно запудрили мозги.       — Никто ничего не пудрил, я сам решил приехать сюда. На неопределённый срок.       — Почему?       Мне было трудно найтись с мыслями.       — Ты сам знаешь, разве нет?       Чёрный жалобно выдохнул и направил фонарик в пол. Рыжий потёр переносицу.       — Я немного не понимаю, — сказал Рыжий. — Почему внезапно моё убежище стало таким популярным? Мне стоит расширить апартаменты и поставить больше кроватей? Говорите сразу, это не делается по щелчку.       — Помолчи, иначе не жилец.       Рыжий хмыкнул.       — Ха. Ну-ну. Я же говорил, Луноход, однажды меня будут звать как живого человека. Был Доходяга, теперь Нежилец. Жаль, что нет прогресса.       Я опустил плечи, Чёрный сделал шаг в мою сторону. Я был растерян и похлопал по матрасу рядом с собой.       — Садись.       Чёрный грозно промолчал. Из-за темноты я не мог понять, что он чувствовал, и думал, что он моё предложение, само собой, проигнорирует, но он вдруг сел, ещё и убрал мои ноги к стене. Снова посмотрел в лицо.       А вот мне на Чёрного смотреть было жутко неловко, только признаться в этом было выше моих сил.       — Ты мог просить перевода.       Я покачал головой. Опасность везде.       — Можешь считать, что я поддался влиянию Табаки. Помнишь, он говорил, что в жизни надо попробовать все?       — Даже пожить с психопатом?       Рыжий вздохнул и приказал:       — Закончишь — просто толкни дверь сильнее.       Потом Рыжий завалился на свое место, а я задумался. Да, он психопат, у него коллекция ножей, ещё он дал мне горячий амулет, сопроводив это действие весьма странными фразами, но он никогда не проявлял в мою сторону призраков агрессии.       Чёрный продолжал сидеть мрачным возвышением, не отрывая взгляда от одной точки. Жарко, было жарко.       — Но здесь довольно жутко, — согласился я.       Я кинул взгляд на затихшего Джина, за мной то же самое сделал Чёрный. От того, что теперь за ним стали следить двое, Джин спрятался под одеялом. Чёрный нахмурился.       — Это его подозревают? — с недоверием спросил он.       Я уже ни в чём не был уверен. Реальность была размыта, а правда в ней ценилась меньше всего. Чёрный опустил свет фонаря в пол и задумался.       Спустя пару минут, когда я наслушался его тяжелого дыхания, он спросил:       — Ты готов остаться здесь?       Я кивнул. Мне не хотелось снова заводить долгий рассказ о том, как я сюда попал и почему не хочу возвращаться. Такой поступок казался мне похожим на поведение фазана, не хватало только тяжелой линейки для наказания и заумных очков на переносице.       Лицо Чёрного превратилось в камень.       — Я хочу спать, — тихо произнёс я и завалился на спину.       Подушка обволокла затылок. Фонарик пару раз моргнул и выключился, Чёрный перевёл на меня взгляд. Я сказал:       — Может, тебе остаться тут до утра?       Мне казалось, что Чёрный разозлится на меня. Ему вряд ли доставляло удовольствие спускаться сюда, к Рыжему, так теперь он ещё и остался без источника света. Справедливости ради, я его не звал, но я бы ни за что не сказал ему это. Потому что это был Чёрный, а Чёрного я уважал и ценил.       — Вон там, в рюкзаке, у меня лежит фонарь, можешь его взять.       — Я останусь, — твёрдо произнёс Чёрный и встал.       Он подошёл к кровати Рыжего, нащупал с того места, где были ноги, свободную наволочку, и с силой потянул, отчего Рыжий чуть не взлетел до потолка. Неизвестно, спал он в тот момент, или нет. Если нет, то его пробуждение наверняка было не самым приятным. Чёрный расправил пододеяльник. Рыжий продолжал молча лежать, Джин затрясся.       — За-за-заберите её, — вдруг залепетал он и вытянул перед собой подушку. Чёрный обошёл стеллаж и уставился на парня. Джин сглотнул. — Ну… нет так… нет.       Чёрный вернулся к моему матрасу и постелил наволочку на пол, кое-как обернулся ею и начал искать, куда примостить голову. Я отодвинулся к стене.       — Можешь положить сюда, — я похлопал по ближайшему к нему краю матраса. — Или на мою подушку.       Чёрный качнул головой, подпёр голову локтем и замер. Медленно закрыл глаза. Я решил, что пора оправдать фразу «я хочу спать» и отвернулся к стене.       Мысли о том, что прямо за моей спиной лежал Чёрный, не покидали голову. Сердце разрывало, выпрыгивало из рёбер, заходилось в припадочном ритме. Я без сил перебирал пальцами воздух и пытался стать как можно меньше и незаметнее.       Утром я проснулся задолго до звонка, наверное, сказывался тяжелый влажный воздух. Пока не раздался звук сигнала к подъёму, я продолжал лежать и вариться в собственных мыслях.       Встал Рыжий, от шума проснулся Чёрный. Через несколько секунд раздалась звонкая трель, и на своей кровати подскочил Джин. Я потёр глаза, Рыжий включил свет и встал около двери. Он молча посмотрел на Чёрного, тот его намёк понял и, скатав наволочку в рулон, закинул на кровать. На прощание он посмотрел на меня, я махнул рукой. У меня не было сил улыбаться и притворяться, будто во мне полно энергии.       Дверь за Рыжим и Чёрным закрылась. Джин резво пересел в коляску и поехал ко мне.       — Он может вытащить меня отсюда? — спросил он.       «Это единственное, что его волнует», — мрачно подумал я. Настолько упёртых в своей уверенности людей надо поискать.       Я покачал головой.       — Почему ты так хочешь сбежать отсюда? Ведь Доходяга тебе и приносит еду, и меняет белье, и…       — Он?! — удивился Джин и театрально взмахнул руками. — За год он только раз проявил ко мне доброту. Принес цветок.       Я заглянул ему за спину.       — Вот тот? — и указал на синий горшок, стоявший на тумбочке. Джин скривился.       — Да. С ним стало легче дышать.       Стало легче дышать? Как же здесь жилось до этого? Мог ли воздух быть тяжелее, чем сейчас? Мне не хотелось даже представлять это, я отвернулся и стал искать одежду.       В комнате помимо входной была еще одна дверь — ванная комната. Там стояла низкая, специально для колясника, раковина, душевая и унитаз. Дверь не запиралась. Мне чудилось, что за этим стояла тёмная история.       Вода была чистой, но текла медленно и слабо. Ополаскиваться пришлось по частям, потому как раздеваться и трогать кожей пол и стену мне не хотелось. Когда я выехал обратно, вернулся Рыжий. Он расставил каждому по подносу, и мы молчаливо стали пережёвывать тёртую морковь.       Спускаясь в подвал, я больше всего переживал, что Рыжий будет против моего присутствия. Как оказалось, я был глубоко неправ в своих суждениях. Главной моей головной болью стал Джин.       Иногда, смотря на цветок в горшке, я представлял, как Рыжий отправляется за ним в Наружность, или просит у летунов, или же, сойдя с ума, лезет через окно в комнату Птиц. Наверное, он надеялся, что, получив подарок, Джин помолчит хотя бы немного.       Но Рыжий своим поступком дал новую причину недовольства. Судя по состоянию цветка, стоял он здесь недавно — листья были ярко-зелёные, а на конце толстого стебля пробивались мокрые лепестки. Джин обильно лил на него воду и сокрушался:       — Он задохнётся, точно задохнётся. Нам нужно выйти наверх.       Рыжий подошёл к Джину, сидевшему в коляске, вытолкнул его на пол и, позвенев ключом, повесил за колечко под самый потолок.       — Иди, — сказал он и самодовольно усмехнулся. Я не понимал их отношений.       При том, что в комнате было три человека, большую часть времени было тихо. В свободное время я занимал себя записями в блокноте и чтением книг со стеллажей. Часть книг представляла собой инструкции к бытовым приборам, а оставшиеся были художественной литературой малоинтересного содержания. Назвав процесс «чтением», я погорячился. Текст был сложным и непонятным, но это помогало скоротать время.       Одним утром я проснулся, а Джин уже нависал надо мной, скривившись лицом. Испугавшись, я подпрыгнул на месте. Он приложил палец к губам и только открыл рот, как раздался голос Рыжего:       — Я всё слышу.       Я не понимал, как ему удавалось каждый раз подлавливать Джина, едва тот начинал просить помощи сбежать.       Дни протекали медленно.