Тройка

      Однообразие наскучивает. Чтобы не заплутать во времени, я делал пометки на корешке блокнота — по палочке в день. Когда они выстроились в тесную линию, я пришёл к мысли, что жить без смены дня и ночи не так уж и сложно. Спустя время тело начинает подстраиваться под приёмы пищи. Ровно после звонка я ложился спать, ровно со звонком вставал, ехал чистить зубы и умываться.       Я заметил, что если Джин спокойно жил по такому распорядку, то Рыжий иногда позволял себе засиживаться за столом с включённой лампой. Иногда утром он вставал с кровати через силу, и, пока Джин не настучит по ушам, что он голоден, Рыжий продолжал лежать.       Один раз, когда Рыжий вышел, Джин признался мне:       — Хорошо, что ты здесь. Если с ним что-то случится, то за нами придёт вожак Псов.       — Ты знаешь Чёрного? — спросил я.       — Да, я сразу его узнал. Говорят, он не дает никому морочить себе мозги и всегда твёрд в принятии решений. С ним мы не пропадём.       Хотелось бы в это верить. Что происходило наверху, я не знал, но догадывался, что моё положение было очень и очень шаткое. Палочки в блокноте выстроились в два ряда, а Чёрный до сих пор не давал о себе знать. С ним тоже могло что-то случиться.       — Я всегда боялся, — продолжил Джин, — что про меня забудут. Что я умру здесь от голода. Моя жизнь ведь целиком и полностью зависит от этого Психа.       — Его зовут Доходяга.       Джин тоже был непрост. Он был твёрд в решениях и вынесении приговора. Уж кому, как не мне, судить.       Я старался не доверять каждому его слову. Джин много говорил. Рассказывал, как родители возили его в больницы, как ему не могли выписать правильные лекарства. От многих у него бледнела кожа и начинался тремор. Он рассказал, что ему нравилось в Доме, и его назначили старостой группы, потому что он был «исполнительным, вежливым и умел наладить контакт».       Об одном он отказывался говорить. Я спросил его:       — За что Рыжий так с тобой обращается?       И Джин замолчал. Я косвенно угадал, что это не было связано с его скверным характером. Это было связано со случившимся. Джина считали убийцей и контролировали его перемещения, а потом он добровольно спустился в подвал.       Джин не желал ничего рассказывать. Он отвернулся от меня и до конца дня не вылезал из кровати. Своим вопросом я будто вытряс из него душу.       Вернулся Рыжий с подносами. В таком виде он был похож на официанта из придорожного кафе, которого менеджер грозится уволить за грубость и неухоженный внешний вид, но каждый раз прощает.       Рыжий отдал мне тарелку с рисом и стакан с жёлтым соком. Потом пошёл к Джину.       — Что у тебя за вид? — спросил он. Джин повёл плечом и отвернулся к стене.       — У меня вид заточенного под землёй человека, чего ещё ты ждал?       — Ешь свою булку, — Рыжий втолкнул кусок Джину между зубов. — С мёдом. Твои самые…       Джин резко вытаращил глаза и выплюнул изо рта кусок.       — У меня аллергия!.. Я… Я покрываюсь… Я сейчас покроюсь сыпью! У меня отёк Квинке. Это…       Рыжий рассмеялся.       — Шутка. Просто шутка.       Я не понимал смысла. Рыжему она доставила больше неудобств, чем веселья — пришлось убирать еду с пола. Я бы побрезговал.              Рыжий сел за стол и начал перебирать детали. Для меня оставалось загадкой, чем он занимался. На столе были рассыпаны шестерёнки. Кажется, он собирал часы?       На следующий день Рыжего не было до самой ночи.       — Летом меня держали в Могильнике, — поделился Джин, и его слова внезапно совпали с моими невысказанными вопросами. — Этот глоток свободы даёт мне силы держаться на плаву. Я вспоминаю те времена и чувствую, что ещё могу жить.       Я впервые проникся к Джину жалостью.       — Ты ведь сам согласился спуститься сюда? — спросил я.       Джин отвернулся.       — Может и так. Я уже ничего не помню.       — Даже то, почему?       Джин закрыл лицо руками и затрясся. Я не верил, что он плакал. Вечером Рыжий вернулся с таким лицом, будто ему всё надоело, и, не останавливаясь, рухнул на кровать.       — Ах да, — он поднял руку. — Сейчас придут к Луноходу.       Рыжий не закрыл за собой дверь, и её перехватил другой человек. Это был Чёрный. Я посмотрел на него с недоверием. У меня в руках был блокнот, я хотел поставить ещё одну черту. Отмечать такое важное событие обычной палкой было глупо, поэтому я поставил круг.       Чёрный мрачно осмотрел комнату и состроил такую гримасу, будто это место доставляло ему невыносимую боль. Я отложил блокнот и освободил Чёрному место.       — Привет, — сказал я.       Чёрный качнул головой и тяжело вздохнул. Мне стало не по себе.       — Не хочу здесь находиться, — проскрежетав зубами, сказал Чёрный и бросил взгляд на Рыжего.       По всем законам жанра он сейчас должен был кинуться на него с кулаками и разорвать на кусочки, но, сделав ещё два глубоких вдоха, Чёрный заставил себя отвести взгляд.       — Поедем наверх? — спросил Чёрный. — Всех отправили по комнатам. Приехала инспекция.       Рыжий промычал в подушку, Чёрный отмахнулся:       — Они сидят в кабинете Акулы и выходить оттуда не собираются. Идёшь?       Последнее Чёрный спросил, заглянув мне в глаза. Я кивнул и начал перетаскивать себя в коляску. Руки резко стали слабыми, а тело затряслось. Коляска заскрипела.       За время, проведённое в подвале, я привык к искусственному освещению. Мы с Чёрным выехали на первый этаж, и я прилип к окну, заметив за ним занесённые сугробами вершины. Этот вид поразил меня, реальность показалась ненастоящей. Это был словно сон, про который говорил Табаки.       Я благоразумно взял с собой куртку. Чёрный кивнул в сторону улицы:       — Хочешь выйти?       Я кивнул. Мне не хватало ветра. Я превращался в кусок бесчувственного материала. Куртка неожиданно села по размеру. Рукава больше не закручивались в спицах колёс, воротник не упирался в скулы. Я внутренне рассмеялся. Рыжий устроил мне санаторные условия, а я не ценил этого.       Чёрный накинул на себя плащ, и мы поехали к выходу на задний двор. Чёрный шёл мрачнее тучи и нервно перебирал пальцы. Я не знал, где мне быть. Где был мой разум? Заключён под землёй в холодной бетонной коробке или здесь, рядом с заснеженным окном? Где был Чёрный?       Я давно не чувствовал холода, и теперь, когда он обволок меня с ног до головы, я испытал ни с чем не сравнимое чувство облегчения. Холод колол, пробирал до костей, ерошил волосы и забирался под развивающиеся штанины.       В темноте было видно только землю и дуб. Всё, что было за ними, заволокло непроглядной, глубокой тьмой. Я желал утонуть в ней.       Чёрный обошёл меня, встал рядом с дубом и положил на его твёрдую бурую кору голую ладонь. Я задрал голову и посмотрел на верхушку кроны.       — Там что-то есть, — сказал я.       Чёрный поднял взгляд и приложил ко лбу руку козырьком. Кивнул и схватился за ствол. «Он собрался залезть наверх», — понял я, и стал ждать, когда Чёрный, схватившись за кору стопами и руками, поползёт наверх. Его лицо покраснело, губы поджались.       Спустя несколько минут Чёрный спрыгнул на землю, провалившись в снег и грязь по середину голени, и начал отряхиваться.       — Кто-то строил дом на дереве.       — Это опасно, — пробормотал я.       — Не наши проблемы. Зачем лезть, если не умеешь?       Мне было трудно согласиться с такой, пусть и здравой, позицией. Наверное, из-за нервов я стал слишком много жалеть других, и не мог перестать жалеть самого себя.       Я посмотрел на Чёрного и только несколько секунд спустя понял, что не могу оторвать от него взгляд. Изнутри обжигало языками пламени, и всё вокруг плыло-плыло-плыло.       — Передышал, — выдохнул я и прикрыл глаза.       — Чего?       «Надышался кислородом», — закончил я про себя и понял, что очень хочу спать. Но спать было нельзя, поэтому я усилием воли разлепил веки и уставился перед собой в дырчатый забор. Может, Табаки прав? Может, за этим забором правда ничего нет?       Чёрный так расчувствовался, что присел рядом со мной, услужливо положив ладонь на подлокотник. Боковым зрением я видел, как он щурился и напрягал челюсть, силясь высмотреть что-то на моём лице.       — Что он с вами делает? — спросил он и тут же добавил. — Всё, что про него говорят, это правда?       — Про кого ты говоришь? — я посмотрел в светящиеся голубизной глаза Чёрного и поплыл.       — Про убийцу.       Я пожал плечами.       — Он был порядочным человеком и других заставлял быть такими. Если была причина, по которой он решил убить человека, то эта причина была очень весомой. Он не хочет вспоминать о том, что случилось. Наверное, ему эти воспоминания приносят боль, а может, дело в другом…       — В чём?       Я опустил взгляд на открытую шею Чёрного, протянул руку и дёрнул за бегунок на молнии, заставляя того подняться до упора и щёлкнуть по подбородку. Чёрный удивленно посмотрел на меня.       — Думаю, он сам в это поверил. Кто-то, — я поёжился, — вмешался в его голову и перестроил мысли.       Чёрный легко кивнул.       — Если долго говорить кроту, что он заяц, рано или поздно он начнёт прыгать.       «Как хорошо он сказал», — пронеслось в голове. У меня бы так не получилось.       Спокойствие ночной улицы сменилось морозным ветром. Стало холодно, и мы с Чёрным вернулись на веранду. Мне не хотелось возвращаться в душный, тяжелый подвал. Находиться между этими двумя полымями было невыносимо. Можно было стерпеть всё — и остывшую еду, и твёрдый матрас. Но не их обоюдные издевательства.       — В твоём прошлом интернате, наверное, не было такого, — сказал Чёрный.       Мне захотелось рассмеяться.       — На самом деле, тот интернат почти ничем не отличался от этого. Разве что… у нас был близнец, но без брата, был лысый верзила с хрупкими моральными принципами и влюблённая парочка, которая под конец сидела мне бельмом в глазу.       — Вам разрешали видеться с девушками?       — Сначала нет, потом да. Но ведь здесь… — я пытался подобрать нужные слова. — Это не запрещено? Вернее, это одно из тех правил, которое имеет исключение для некоторых людей.       Чёрный посмотрел на меня так, будто всё прекрасно понял, но не хотел признаваться.       «Не собирается сдавать позиции», — подумал я.       — С девушками видеться нельзя, — твёрдо произнес Чёрный. — Ни Слепому, ни мне, ни кому-либо ещё. Этот запрет утверждён Акулой, подписан всеми воспитателями и висит в холле в рамке. Виновником, как догадываешься, выступает колясник. Не знаю, как ему удалось свести с ума тех девушек, но получилось на слишком хорошо, — Чёрный отвёл взгляд. — Но что поделать, если единственным хорошим летуном как была, так и осталась Крыса.       Я победно улыбнулся и запрокинул голову. Чёрный продолжил.       — Сперва, когда никто не привык к сложившемуся укладу, в Наружность уходил Соломон, но он оказался очень приметной личностью. Замечали и то, что он ушёл, и то, что какой-то малец с отвисшим пузом пытается купить в комиссионке десять горшков. Он не умел скрываться. Потом отправляли других крыс, но часть из них вскоре либо уезжала, либо ложилась в Могильник.       — Почему?       — Потому что они не видят границ и не понимают, что нельзя нападать на тех, кто носит им вещи из Наружности. Всё закончилось тем, что очередная крыса свалила в неизвестном направлении с нашими деньгами.       — Его нашли?       — Да. У него случился эпилептический припадок. Его привезли сюда, а когда выпустили… Жаль его.       Я опустил взгляд.       — В общем, я ждал свои сигареты три месяца, не выдержал и полез через окно в комнату Крысы. Вот этот шрам, — он указал себе на подбородок, где тянулась белая тонкая линия, — подарок от Крысы и её соседки.       — Вы с ней хорошо ладите, говорят.       Чёрный пожал плечами.       — Люди много что говорят. Крыса — исполнительный человек, а я это ценю. Она всегда приносит, что надо и когда надо. Не моя беда, что остальные не могут собраться с мыслями и подойти к ней.       Я бы так не смог. Крыса наводила на меня ужас. В прошлом они со Слепым… боже, нет. От них веяло опасностью и безумием, а от таких людей я стараюсь держаться как можно дальше.       — Тебе что-то нужно от неё? — спросил Чёрный.       Я покачал головой.       — Нет. Хотя иногда болит спина от сна на твёрдом полу.       Чёрный опустил взгляд.       — Что ещё было в твоём прошлом интернате? Друзья?       — Не слишком близкие. Был друг. Исполнительный и верный, как ты говоришь. Его многое не устраивало, он не боялся об этом заявлять. Это мне и нравилось. Кроме него, я думал, меня никто больше не понимает.       — А сейчас? — спросил вдруг Чёрный.       У меня ёкнуло сердце. Мне вдруг на мгновение показалось, что он всё знал: и про моё прошлое, и про то, что я устроил вечер воспоминаний по нему самому.       — Сейчас меня понимает Табаки, — произнёс я. — И ты. Надеюсь.       — Надейся, — решительно произнёс Чёрный и поднялся. — Я тебе верю и не подведу.       На этом мы одновременно решили, что температура опустилась ниже комфортного значения, и вернулись в здание. Со стороны холла раздавались голоса, среди них я узнал голос Акулы. Обрывки фраз были неясными. Долетая до нас по извилистому коридору, они искажались, и нельзя было ничего различить. Но Чёрный внезапно сказал:       — Они обсуждают пропажу Рыжей — девушка исчезла без следа из Могильника. Как раз в ту ночь, когда мы наткнулись на Помпея в подвале.       — Ты знал её?       — Нет, но они были близки с Доходягой. Сперва я думал, что они брат с сестрой, — Чёрный на мгновение задумался. — Она сошла с ума. Доходяга, должно быть, очень расстроился, когда узнал об этом.       Я кивнул. В голове внезапно начала складываться картина, приобретая всё более яркие очертания. Мне казалось, что я встал на верную тропу, ещё чуть-чуть, и я приду к разгадке.       — Пошли, — позвал Чёрный и махнул в сторону столовой.       Мы спустились в подвал, зашли в комнату и обнаружили, что Рыжий и Джин спали, однако светильник у моего матраса продолжал работать. Я чуть не растаял от умиления.       — Поспишь здесь сегодня? — обратился я к Чёрному. — Быстрее согреешься.       Чёрный кивнул и начал стягивать куртку, потом забрал мою и повесил на крючок вместе со своей. Я подъехал к матрасу, убрал с него покрывало и положил рядом. Подушку попытался положить так, чтоб на неё могли положить голову и я, и Чёрный, но он и в этот раз закачал головой.       Чёрный лег, подложив под голову локоть, и я уставился ему в лицо. Спустя мгновение он раскрыл глаза, толкнул меня в плечо, отчего я перевернулся на спину. Он пробурчал: «Спи», но в его голосе я чётко услышал улыбку.       Спустя несколько минут Чёрный задышал медленно, а я все ещё лежал и смотрел в потолок. Я полыхал, чувствуя плечом чужое дыхание. Мне мучительно хотелось сделать то, чего делать ни в коем случае было нельзя. Оно гнало бурю в душе и не успокаивалось, как бы я ни жмурился и не отворачивался к стене.       Ни к кому больше, кроме Чёрного, я бы не решился повернуться спиной в этом Доме. Даже к Табаки. Если Чёрный знал что-то, то говорил, а не наматывал, как клубок, слой за слоем тайны. Предать его доверие было нельзя.       До следующего раза, когда Чёрный нашёл время навестить меня, прошёл без малого месяц. К его концу еда, которую приносил Рыжий, становилась более свежей и аппетитной. Часто он приносил фрукты. Я не понимал смысла происходящего, пока Джин не сказал, что о нас заботятся спонсоры.       — Перед Рождеством всегда начинается раздолье, — подхватил Рыжий и ухмыльнулся. — Когда, как не в конец года замаливать грехи?       — У них широкое и доброе сердце, — заметил Джин.       — Да, разве? Веришь в это? Серьёзно? Кто по своей воле будет отстёгивать таким, как мы, мешки денег? Они приезжают раз в год, чтобы убедиться, что мы все ещё живы и что у них есть куда сливать свои грязные деньги, и снова уезжают.       Я помотал головой. Джин продолжал стоять на своём. Он начал говорить, что благодаря спонсорам мы ещё есть, были и будем, что они для нас как солнце. Нет, выше солнца, что мы обязаны им до конца жизни и нам остается уповать на их доброе сердце. Они приносят нам лекарства и одеяла, терпят наши убогие выходки.       На последней фразе Рыжий резко встал, прошёл мимо меня, заставив покачнуться стакан с тарелкой, и направился к Джину. Тот тонко заверещал, но вдруг замер.       — А впрочем, убивай. Всё равно… всё равно уже хуже не будет!       Рыжий выдернул из-под Джина одеяло, накрыл колясника с головой и спеленал, как гусеницу в кокон. На всякий случай я отполз от этих двух к стенке и убрал ноги с прохода. Джин продолжал извиваться, а Рыжий держать его в темноте, постукивая по спине или груди.       Ни тот, ни другой ничего не сказали. Они просто сплелись в один пыхтящий клубок. Когда Рыжий отпустил Джина, тот по инерции свалился на пол. Стянул с головы одеяло, он злобно клацнул зубами на Рыжего и чуть не расплакался.       — Ну-ну, — просюсюкал Рыжий. — Давай без соплежуйства, хотя бы пока я не уйду.       Джин состроил недовольное выражение лица. Я уткнулся в блокнот на коленях и поспешил зарисовать эту картину.       Я выйду и продам её фазанам. Они повесят её на стенке и напишут, что такое случается с теми, кто не соблюдает правила. Рядом, скорее всего, будет висеть моё лицо, но это мелочи.       Рыжий вскоре ушёл, а Джин, пыхтя, залез на кровать и зыркнул оттуда в мою сторону. Я пережевал последний кусок картофельного пюре и отвернулся.       Невыносимость пребывания в подвале вскоре сменилась относительной привычностью к этому странному месту. Я жил и даже не думал, что веду разрушительный образ жизни. Я снова вернулся к привычке курить. У Рыжего было много сигарет, которыми он делился. Пачка лежала на стеллаже, и, мне кажется, она предназначалась Джину, но каждый раз её опустошал я. Конечно, в ванной комнате, потому что так сказал Джин.       Тяжесть в лёгких была давно забытым, но оттого не менее приятным чувством. Я дышал- дышал и против воли переносился в прошлое.       Однажды, когда я сидел в ванной и одну за другой курил сигареты, в дверь постучались, и визгливый голос Джина оповестил меня о том, что пришёл Чёрный.       Я выехал в комнату и обнаружил, что в руках у Чёрного был огромный тяжелый мешок. На голове Чёрного болталась повязка, из-за которой я сперва с ужасом подумал, что он побрился налысо, но все же разглядел выбивающиеся из-под ткани светлые волоски.       — Привет, — я поехал к нему, попутно сбивая с колен пепел. Джин демонстративно зажал нос пальцами и сморщился. — Как там наверху?       — Цветут и пышут.       Я опустил взгляд, и Чёрный протянул мне мешок.       — Урвал последнее.       Он раскрыл его, и мне в лицо ударил запах свежих яблок чистейшего зеленого цвета.       — Спасибо, — сказал я, перехватил мешок и поставил его на стеллаж.       Стеллаж был общим местом, куда все могли что-то поставить и что-то взять, например, те же самые сигареты.       — Передай парочку Табаки, — попросил я Чёрного и всучил несколько яблок.       Он принял их со странным выражением. «Не хочет идти в Четвёртую», — понял я, но ничего не мог поделать с его убеждениями. Табаки был хорошим человеком и не отказался бы от свежих яблок.       — И Македонскому, — добавил я и снова потянулся к мешку. — Себе возьми.       Лицо Чёрного вытягивалось, а ситуация становилась ужасной. Я потупил взгляд и попытался улыбнуться. Рыжий драматично схватился за голову.       — Боже, куда я попал? — нервно проговорил он, но на него никто не обратил внимание.       Зато я заметил, что в присутствии Чёрного, Рыжий и Джин превращались в немые декорации. Они резко замолкали и старались принять такую позицию, чтобы на них было сложно наткнуться. Джин изображал бездушное одеяло, Рыжий сливался со стулом. Возможно, они испытывали перед Чёрным страх. Возможно, следили за нами.       Когда Чёрный ушёл, сославшись на дела, мешок почти сразу опустел. Я не был против того, что Рыжий и Джин приложили к этому руку, напротив, думал, что тем самым я укрепляю своё положение. Смысла в этом мало, но всё же приятнее, когда тебя считают личностью, а не обузой.       Рыжий почти каждый день приносил подарки от спонсоров, но подарок Чёрного грел душу и разум. Я даже спать начал спокойно.       Чёрный пришёл снова через два дня и устроился на моём матрасе. В этот раз он ничего с собой не принёс, и Рыжий с Джином, кажется, за это обозлились на него. Я понял это по тому, что они начали вести себя шумно и будто специально портили атмосферу доверия и спокойствия.       Чёрный сказал, что наверху устроили показ рождественского фильма, на который пошли все, кроме Крыс, потому что Крысы опять устроили бойню. Большинство отправились в Могильник. Среди них был Соломон.       — Из него сделали грушу для битья. Пятеро на одного. Лицо и руки изрезали. Говорят, сломали руку. На всякий случай его положили в отдельную палату и установили беспрерывный контроль.       — У Крыс новый вожак?       — Да. Они собрались вскоре решить этот вопрос.       — Разве Соломон согласится… — задумался я.       — Конечно нет. Его не переубедить, что он легко отделался. Лучше остаться со шрамами, чем без жизни.       Я задумался. В прошлом жертвой стал Рыжий, после чего нападавшие пропали из Дома. На Соломона напало пять человек. Сомневаюсь, что они оставят своё дело просто так. В этой реальности конфликты были опаснее, а влезть в них стало проще.       — Угадай, куда его положили, — сказал Чёрный и, не дождавшись ответа, продолжил. — В ту палату, куда летом положили нас. Я посмотрел со стороны улицы и заметил, что, оказывается, туда можно легко залезть через окно. Над вторым этажом соседнего здания стоит лавка с высоким козырьком.       У меня зашевелились волосы на голове.       — Помпей так попал туда?       — Скорее всего.       Я услышал, как Джин выронил из рук тарелку, и та жалобно звякнула, перед тем как развалиться на части. Рыжий покачал головой и пошёл за веником.       — В общем, я полагаю, что вскоре на Соломона могут снова напасть. Рано радуется.       В голосе Чёрного я уловил самодовольство и не поверил ушам.       — Ты рад?       — Нет. Просто жду, когда он начнёт просить о помощи. Иного конца у вожаков Крыс не бывает. Либо смерть, либо изгнание.       Чёрный взял между пальцев пёрышко, выпавшее из матраса, и начал внимательно рассматривать его. Подкинул в воздух и сдул в сторону. Он стал похож на маленького ребёнка.       Ставки возросли.       — Что происходит в Четвёртой? — спросил я.       Чёрный криво усмехнулся.       — Как всегда. Даже не переживай за них, они как брёвна — в воде не тонут. Что бы ни случилось, Четвертая никогда ни о чём не знает и ни в чём не виновата.       Чёрный сидел очень близко, и я чувствовал кожей, как разогревался воздух между почти соприкоснувшимися локтями. Я не отваживался усилить контакт, даже случайно, и просто сидел и смотрел вперёд. Я с ужасом представлял, как Чёрный уходит, и я снова остаюсь один, запертый в огромную каменную коробку, за границами которой тьма и страх.       Рыжий принёс ужин. В тарелке лежала гроздь винограда. Я протянул одну Чёрному. Тот посмотрел на меня так, будто я отрывал от себя душу, и мне стало не по себе. Ещё хуже стало, когда пальцы Чёрного коротко прошлись по моим, и перед тем, как закинуть в рот плод, он вытянул за губы кончик языка.       Я сидел и глотал слюни, не зная, куда девать взгляд. Чувство трепетного волнения только усиливалось от ледяного спокойствия Чёрного. Я бы, наверное, умер, если б в скором времени Чёрный не ушёл. Сразу после его ухода Рыжий и Джин легли спать. Сегодня раньше звонка.       Мне становилось трудно спать по ночам, потому что время шло по своим правилам. Я засыпал спустя много часов после звонка, бестолково глядя в темноту, в которой кружили неизвестные мне лица, а просыпался много раньше подъема. Я включал маленький светильник у матраса и пытался вести дневник. Буквы складывались в жалкое нытье. Текст отдалялся от фактических описаний будней и превращался в потрошение потаённых уголков души.       Я писал про Чёрного, описывал каждый визит. Про желание коснуться подбородком плеча или боднуть бок. Я не знал, как об этом писать, но понимал, что писать надо.       Почерк вытягивался, и к концу записи становились неразличимым.