Повелитель и эмпат

Это была одна из летних ночей, тёплая и тёмная. Запретный лес дышал влажной листвой, тишиной и далёкими шорохами. Где-то в замке всё ещё горели окна — Хогвартс не спешил погружаться в сон, даже после войны. Гарри сидел на том самом поваленном стволе у кромки леса, где они с Джаспером встречались чаще всего. Палочка лежала рядом. Руки он положил перед собой, разглядывая свои пальцы, словно там можно было найти ответы на все вопросы. — Ты громко думаешь, — раздалось за спиной. Гарри вздрогнул, но тут же расслабился. Он уже научился узнавать шаги Джаспера, даже когда тот двигался бесшумно. Это было не столько слухом, сколько каким-то внутренним, странным чутьём, будто что-то внутри отзывалось на присутствие блондина раньше, чем глаза успевали его увидеть. — Прости. Не могу выключить голову, — буркнул волшебник. — Я и не прошу. Иначе мне было бы скучно, — ответил Джаспер, и в его голосе скользнула лёгкая улыбка. Он обошёл ствол и сел рядом с Гарри. Руки убрал в карманы куртки — привычка, которую вампир приобрёл уже в этом мире, среди людей, где не нужно было казаться опасным. Гарри почувствовал, как знакомая, спокойная волна эмоций мягко накрывает его изнутри: уверенность, тепло, тихое «я рядом». Джаспер никогда не настаивал, не лез в голову насильно. Но в моменты, когда Гарри особенно зацикливался на своих страхах, он едва заметно подталкивал волшебника вернуться к реальности. — О чём на этот раз думаешь? — спросил Джаспер. — О том, что я идиот, — с усмешкой ответил брюнет. — Это я и без эмпатии мог бы предположить. Но конкретнее? — серьёзно кивнул Джаспер. Гарри толкнул его плечом, но без злости. — О нас. О том, что… я даже не знаю, как это правильно назвать. Как будто всё слишком быстро, слишком странно, просто слишком. Но без этого уже никак, — честно ответил Поттер. Джаспер немного помолчал, всматриваясь в профиль волшебника. — Ты боишься. Не меня. Себя, — мягко произнёс он. — Я боюсь потерять. Я всегда всё терял. Родителей. Сириуса. Директора Дамблдора. Ремуса и Тонкс. Фреда. Даже Снейпа, каким бы он ни был. Война забирала всех, кто становился мне важен. Теперь войны нет. Но привычки остаются, — тихо сказал Гарри. Парень почувствовал, как холодные пальцы аккуратно коснулись его кисти, слегка, не навязываясь. Джаспер всегда касался очень бережно, словно проверяя каждый раз: не слишком ли это много? — Я другой, Гарри. Я не человек. Я живу дольше. Я умру не скоро. Возможно, через сотни лет. Возможно, раньше, от кого-то сильнее. Но не от старости, не от болезни. Для меня привычнее оставаться, чем уходить. Гарри разжал пальцы и медленно переплёл их с его. — Но это не делает меня бессмертным. Я всё так же рискую подскользнуться на лестнице, неудачно аппарировать или словить проклятье на прогулке по Косому переулку. Я старею, а ты нет, — взгляд волшебника не отрывался от собственных рук. — Знаю. И всё равно остаюсь, — сказал Джаспер. Гарри усмехнулся. — Ты говоришь так, будто это само собой разумеется, — выдохнул он. — Для меня — да. Я много лет жил, делая выбор не сам. Мария, война, голод, инстинкты. Потом семья, клан, долг. С тобой я наконец выбираю сам. И я выбираю остаться, — спокойно ответил Джаспер. Молчание между ними сгустилось, но оно было тёплым, плотным. Гарри вдруг понял, что им больше нечего обсуждать в теории. Всё уже и так ясно. Осталось только сделать последний шаг. Волшебник повернулся к Джасперу полностью. — Можно я задам идиотский вопрос? — произнёс он. — Ты уже задавал один, — напомнил Джаспер. — Но попробуй ещё. Гарри сглотнул: — Ты меня любишь? Джаспер не фыркнул, не усмехнулся, не отвёл взгляда. Просто чуть подался вперёд, так, что между ними осталось считанные сантиметры. — Я чувствую каждую твою эмоцию, Гарри. Я проживаю их вместе с тобой. Я видел, как в тебе росло это чувство. Сначала — осторожное доверие. Потом — привязанность. Потом — страх потерять. Потом… — он мягко коснулся его щеки кончиками пальцев, — то, что есть сейчас. И я не ушёл. Не оттолкнул. Не сбежал. Как думаешь, почему? Гарри чуть сдавленно рассмеялся. — Потому что я невыносимо обаятелен? — предположил он. — Потому что я люблю тебя, — просто сказал Джаспер. Слова, которых Гарри так боялся и так ждал, легли в душу, как нечто очень тёплое и очень тяжёлое, одновременно успокаивающее и пугающее. Он не стал отвечать сразу. Вместо этого наклонился и осторожно коснулся его губ. Поцелуй получился сначала коротким, почти неловким — Гарри всё ещё не до конца верил, что имеет право на такие вещи. Но Джаспер не отпрянул, не напрягся. Наоборот, вампир сделал движение навстречу, ловко перехватив инициативу. Его губы были прохладными, но не мёртвыми, скорее, как вода в озере ночью: свежая, будоражащая. Поцелуй углубился, но без поспешности. В нём было столько терпения, сколько мог дать только тот, кто жил очень долго и научился ждать. Гарри потянулся ближе сам, свободной рукой цепляясь за край его куртки, как будто боялся, что если отпустит, то проснётся на том белом вокзале, один, среди тишины. Джаспер чуть наклонился, обнимая его за талию, подтягивая ближе. Движения были выверенными, осторожными, словно он обнимал что‑то хрупкое. Для него Гарри и был хрупким, но живым, тёплым, смертным. Когда они оторвались друг от друга, Гарри дышал часто, но не от нехватки воздуха. — Я тоже люблю тебя. Наверное, уже давно. Просто не мог это признать. — Ты умеешь гораздо больше, чем думаешь, — мягко ответил Джаспер. Какое‑то время они просто сидели, прислонившись плечом к плечу. Ночь сгущалась, светлячки мигали вокруг, как разбросанные звёзды. Вдалеке ухнула сова. — Останься у меня сегодня, — вдруг сказал Гарри. Сам себя он этим слегка ошарашил. Но, произнеся, уже не захотел забирать слова обратно. Джаспер чуть приподнял бровь. — В «Норе» тесно. И потом, мне всё ещё не доверяют половина твоих знакомых, — заметил он, вроде бы для проформы. — Не в «Норе», у меня дома. На площади Гриммо. Дом захламленный, полумёртвый, с портретом бешеной матери Сириуса. Но я хочу, чтобы этот дом перестал быть просто убежищем, а стал чем-то большим. Чтобы ты увидел его. И остался. Джаспер внимательно на него посмотрел, словно проверяя: это порыв или решение. — Ты уверен? — спросил он. — Я устал жить наполовину. Всё, что я делал раньше, было ради кого‑то, ради чего‑то. Ради мира, ради пророчества, ради памяти. Это я хочу сделать ради себя. И ради тебя. Никто не умирает, никто не спасает мир, никто не требует от меня невозможного. Просто ночь. Наш дом. Мы, — тихо ответил Гарри. Джаспер на секунду прикрыл глаза, словно от тех эмоций, которые сам же и почувствовал. — Хорошо, веди, — сказал он. Дом на Гриммо встретил их тяжёлым дыханием старого здания, слишком долго хранившего в себе войну, страхи и тайны. Но теперь в нём появилось что-то новое, он менялся. Перестроенная кухня, очищенные от грязи и тьмы комнаты, тёплый свет, льющийся из-под дверей. Гарри проводил Джаспера по коридору, заставляя старые портреты шипеть и умолкать при виде незнакомца. Они поднялись наверх, в комнату, которую Гарри выбрал для себя. Небольшую, но светлую, с широкой кроватью, книжным стеллажом и старым креслом у окна, где он любил читать или просто смотреть на улицу. Дверь за ними мягко закрылась. На мгновение они замерли посреди комнаты, словно не до конца веря, что это не очередной обман Смерти, а реальность. — Впервые вижу дом, который так похож на своего хозяина. Снаружи мрачный, а внутри — упрямо живой, — тихо произнёс Джаспер, оглядываясь. — Ты пропустил раздел с пауками и старыми проклятиями в каждой комнате, — фыркнул Гарри, снимая куртку и бросая её на спинку стула. — Но в остальном ты прав. Вдруг он почувствовал волнение. Не то, что связано со страхом боя, а другое — личное, интимное. То самое, которое приходит, когда понимаешь: за этой границей всё изменится. Стоит лишь сделать шаг. Джаспер подошёл ближе. — Гарри, если ты не готов… — мягко начал он. — Я готов, — перебил тот. И сам удивился, насколько спокойно прозвучали его слова. — Я не ребёнок. И не солдат в последнем бою. Я человек, который любит тебя. И хочет быть с тобой. Полностью. Без полутонов. В его глазах не было вызова, только честная, взрослая решимость. Джаспер, кажется, оценил именно это. Он подошёл вплотную, поднял руку и кончиками пальцев провёл по линии его челюсти, по шраму на лбу, по виску. Коснулся шеи, там, где пульсировала жизнь. — Ты такой живой, — выдохнул он. — Всегда такой живой. — Ты — нет. Но рядом с тобой я чувствую себя… не хрупким. Не игрушкой судьбы. Собой, — мягко ответил Гарри. Он сам потянулся к нему, притягивая за лацкан куртки, и поцеловал. Увереннее, чем в лесу. В этом поцелуе не было поспешности, только долгий, осознанный выбор. Одежда слетала с них постепенно — между поцелуями, тихими смешками, шёпотом «всё в порядке?» и «да». Холодная кожа Джаспера обжигала сильнее любого огня, но Гарри не отстранялся. Наоборот, искал этот холод, чтобы уравновесить пламя, разгоравшееся внутри. Они двигались осторожно, бережно, словно учились друг другу на ощупь. Гарри никогда не был настолько открыт. Не только телом, но и душой. Каждый его страх, каждая тень сомнения, каждый всполох радости — всё это Джаспер чувствовал так же ясно, как прикосновения. И вместо того чтобы отгонять, принимал. Молчаливо, терпеливо, как солдат принимает ночь перед боем — со всеми её шорохами, шёпотом и тревогами. Когда, наконец, остались только дыхание, движения и тихие вздохи, мир за пределами комнаты перестал существовать. Не было ни прошлого, ни будущего — только это «сейчас», растянутое, почти бесконечное. Гарри не думал ни о шрамах, ни о пророчествах, ни о том, сколько лет отпущено ему и сколько — Джасперу. Впервые в жизни он позволил себе просто быть счастливым. Без оговорок.