А зомби здесь тёплые

      Снова резкий гудок и словно от удара током, Чимин подскочил с матраса. Глаза, затуманенные остатками сна, беспомощно моргали, наблюдая за лихорадочной суетой вокруг. Другие спешно собирали постели, торопливо умывались.       Едва поднявшись на ноги, он услышал бас второго гудка, возвещавшего о начале завтрака. Скомкав постель и затолкнув её в угол, Чимин поплёлся в столовую, но, увидев перед собой груду переваренной серой массы, по виду и запаху не поддающейся идентификации, с горечью пожалел о своей поспешности. С отвращением скривившись, он занял место за столом.       — Завтрак, а затем час на то, чтобы добраться до работы, — глухо произнес мужчина, чьего имени Чимин так и не узнал.       Омега молча кивнул, с трудом проглатывая каждый кусок безвкусной пищи. Помыв за собой посуду, Чимин не успел даже задаться вопросом, куда идти, как к нему подошёл незнакомец. Высокий, поразительно красивый юноша. Его пронзительные глаза были невероятного голубого оттенка, словно осколки арктического льда.       — Чимин? Где нашивки? — резкий вопросов но ударил словно хлыст.       — Да, это я, — тихо отозвался омега.       — Я Гриша, твой новый наставник. Пять минут на нашивки и жду тебя у входа, — отрезал парень и, развернувшись на каблуках, стремительно удалился.       Чимин управился с нашивками чуть позже отведённого времени, но Гриша лишь презрительно цыкнул в ответ. Вместе они вышли на улицу и направились к невзрачному жёлтому зданию. Внутри оглушал гул непонятного оборудования, воздух был спёртым и душным.       — Это цех, гидропоника. Здесь мы выращиваем овощи без почвы. Работы много, будешь делать то, что скажут, — коротко пояснил Гриша, ведя Чимина по просторному помещению.       — А разве вы не торгуете? Ну, с зомби… — запнулся омега, с недоумением разглядывая ряды странных железных «гробов».       — Торгуем, — небрежно согласился Гриша, — но этого мало. Да и не собираемся мы от этих мертвяков зависеть. Мало ли, что им в голову взбредёт — оставят нас без продовольствия, и помрём с голоду.       Чимин кивнул, принимая эту суровую правду. Ему выдали поношенный комбинезон, и, как только он переоделся, начался его первый, бесконечно трудный рабочий день.       Гул машин внутри цеха был не просто фоном — он физически давил на барабанные перепонки и виски. Воздух, густой от влажности и приторно-химического запаха питательного раствора, обволакивал, как пар в бане. Жёлтые стены казались выцветшими под слоем вездесущих капель конденсата.       «Железные гробы», как мысленно окрестил их Чимин, оказались многоярусными гидропонными установками. По прозрачным трубам и желобам меж них бежала поблёскивая мутноватая жидкость, а из отверстий в коробах тянулись к тусклым лампам дневного света густые щётки зелени — салата, пряных трав, чего-то, едва напоминающего молодую капусту.       Гриша, без тени усталости метавшийся между установками и что-то проверявший в таком же планшете, казался здесь своим. Его голубые глаза, такие яркие на улице, здесь сузились, стали колючими и жёсткими.       — Эй, новенький! Нечего зевать! — его голос, прорезая гул, заставил Чимина вздрогнуть. — Вот этот ряд. Задача — проверить уровень pH раствора в каждом коробе, записать данные в журнал в планшете и выпалывать сорняки! И так до вечера. Если увидишь пожелтевшие или подгнившие листья — срывай и клади в контейнер для биомассы. Всё понятно?       — П-понятно, — пролепетал Чимин, робко беря в руки выданный ему планшет и тонкий щуп с датчиком.       Первый час превратился в настоящий ад. Комбинезон натирал в самых нежных местах, пар от влажного воздуха запотевал защитные очки, а тонкие щупы и провода будто нарочно цеплялись за всё вокруг. Он путался в показаниях, трижды чуть не уронил планшет в питательный раствор, а «сорняки», которые оказались какими-то мелкими, упрямыми водорослями, цепляющимися к стенкам коробов, никак не хотели отдираться. Пальцы быстро окоченели от постоянного контакта с холодной жидкостью и покрылись липкой слизью.       — Чимин! — Гриша словно возник из-под земли. — Что ты копаешься? Один ряд за час? Да тут старики быстрее работают! Шевелись! Данные должны быть свежими, иначе автоматика собьётся!       Омега судорожно закивал, пытаясь ускориться, но от излишней спешки становилось только хуже. Он поскользнулся на мокром полу, чудом удержав равновесие, и опрокинул небольшой контейнер с растительными отходами. Вонючая зеленая жижа растеклась у его ног.       — О, господи… — процедил Гриша сквозь зубы, хватаясь за голову. — Сейчас ещё уборщицу звать! Сам убирай! Тряпка вон там! И чтобы через пять минут следов не осталось!       Обида и усталость подступили к горлу удушающим комом, но Чимин сглотнул их. Сморгнул подступающие слёзы и пополз с тряпкой оттирать липкую, пахнущую болотом жижу. Ладони горели огнём, спина ныла от непривычной позы.       Рабочий день растянулся в бесконечную пытку. Гриша подгонял его беспрестанно: «Быстрее с замерами!», «Не жди, пока водоросли всю систему забьют!», «Ты что, никогда в жизни не работал?». Обеденный перерыв был лишь короткой передышкой, но даже за столом в общей столовой Чимин чувствовал на себе осуждающие и насмешливые взгляды. Его неприспособленность была очевидна всем.       Во второй половине дня Гриша отправил его на «промывку корней» — нужно было аккуратно, под небольшим напором, промывать корневые системы растений в специальных боксах, чтобы избежать засоления. Работа требовала ювелирной точности, терпения и твёрдой руки. У Чимина не было ни того, ни другого. Струя воды то слабела, то хлестала слишком сильно, вымывая хрупкие корни и разбрызгивая раствор повсюду.       — Да что ж ты такое! — взревел Гриша, увидев очередной залитый бокс и вывернутые с корнем саженцы. Его красивое лицо исказилось досадой. — Это не игрушки! Это еда! Понимаешь? Продукт! Из-за твоих косяков у нас потом план по урожаю сгорит! Иди-ка лучше на самое простое. Контейнеры для биомассы — на погрузку. Там думать не нужно.       «Самое простое» оказалось настоящей каторгой. Большие, тяжёлые пластиковые ящики, наполненные влажными растительными отходами, нужно было перемещать на тележке к лифту, спускать на первый этаж и выгружать в общий бункер. Контейнеры были неподъёмными, тележка постоянно норовила врезаться в стену, а пол был скользким. Чимин выбивался из сил, его мышцы горели огнём, а комбинезон промок от пота и брызг. Каждый отвезённый им контейнер казался личной победой, но их было бесконечное множество.       Когда прозвучал долгожданный гудок, означающий конец смены, Чимин буквально рухнул на ящик у стены, не в силах пошевелиться. Всё тело гудело от боли и усталости, руки дрожали, а под ногтями забилась чёрная грязь, от которой, казалось, уже никогда не отмыться.       Гриша прошёл мимо, уже переодетый в уличную одежду и бросил на Чимина мимолетный оценивающий взгляд.       — Ладно, для первого дня сойдёт. Медленно, криво, но хоть не уснул на ходу. Завтра в шесть утра здесь же. И лучше позавтракай как следует, а то к обеду с ног свалишься.       Он ушёл, оставив Чимина сидеть в полумраке гудящего цеха. Омега смотрел на свои грязные, покрасневшие ладони. Никогда в жизни он не трудился физически. Его прежний мир не готовил его к этому. Не было нужды. Здесь же ценились сила, выносливость и умение беспрекословно выполнять приказы.       Чувство чужеродности накатило волной беспомощности. Он был здесь лишним, слабым звеном. И слова Гриши о независимости от зомби теперь звучали не как разумная предосторожность, а как суровая, выстраданная необходимость. Чтобы выжить здесь, нужно было пахать. И он даже не знал, хватит ли у него на это сил.       В этот раз Чимин даже не заметил, как проглотил ужин. Он быстро сходил в душ и рухнул на расстеленный матрас ещё до гудка отбоя. Тело ломило, и в сон омега провалился мгновенно, не обращая внимания на шум других обитателей комнаты.       Утро обрушилось на Чимина не сигналом подъёма, а жестокой пыткой. Он очнулся из небытия, словно воскреснув из могилы, и каждая клетка его тела кричала о невыносимой боли. Любая попытка движения становилась каторгой. Будь то шевеление пальцами ног, отзывавшееся судорогами в икрах, или поворот головы, дрожащими мышцами в шее и плечах. Он лежал и сквозь пелену страданий слышал, как вокруг него поднимаются, зевают и переговариваются. Гудок, возвестивший начало нового дня, прозвучал как похоронный колокол, возвестивший о смерти надежды.       С титаническим усилием Чимин оторвал себя от тонкого матраса. Одеваясь, он несколько раз невольно всхлипнул, когда натягивал грубые носки на воспалённые, саднившие ноги. Пока он, словно старик, ковылял к умывальникам, более расторопные обитатели этого убогого пристанища уже спешили по своим делам, оставляя его одного в пучине страданий.       Мысль о завтраке вызывала отвращение, словно прикосновение к чему-то мерзкому и гнилому — тело молило о сне, который стал бы избавлением от этой адской боли. Но нестерпимый голод и сухое наставление Гриши «лучше позавтракай как следует» заставили его плестись в сторону столовой. Он двигался как зомби, которых увидел в первый день, неуверенно переставляя ноги, шаркая подошвами по грязному полу.       В столовой было уже немноголюдно. Повар, разливавший всё ту же серую, безликую массу, именуемую кашей, бросил на него неодобрительный взгляд, полный презрения и усталости.       — Опоздал, — буркнул он, но всё же выдал порцию. — Ешь быстрее, уборка скоро.       Каша — холодная, комковатая, безвкусная. Чимин ел её механически, почти не жуя, запивая тёплым, слабым чаем, который больше походил на помои. Ему казалось, что он глотает не еду, а сырую, липкую глину, ком земли, который должен похоронить его заживо.       Когда Чимин, задыхаясь от слабости и опираясь на косяк, словно на последнюю опору, появился в дверях цеха гидропоники, Гриша уже был там, как и вчера, бдительный и неумолимый. Он стоял у центрального пульта, пристально изучая данные, и лишь мимолётно, оценивающе окинул взглядом опоздавшего помощника, словно оценивая товар на рынке.       — Живой. Уже хорошо, — произнёс он без тени сочувствия, словно констатируя факт. — Вчера твою работу пришлось доделывать. Сегодня постарайся не отставать с самого начала. Иди на второй ярус, продолжай замеры и прополку. Там ещё полтора ряда осталось. И давай без художеств с разлитыми контейнерами, а то у меня нет времени возиться с тобой.       Чимин молча кивнул, чувствуя, как подступает новый приступ дурноты и унижения, словно его вновь окунули в грязь. Он покорно направился к лестнице. Каждая ступенька давалась с мучительным трудом, и больные мышцы ног жалобно ныли, прося о пощаде. Гул машин, влажный, удушливый химический воздух и вид бесконечных, однообразных рядов зелени, залитых зловещим искусственным светом, накрыли его волной почти физического отчаяния. Это и вправду была каторга, беспросветная и жестокая.       Он взял планшет, надоевший щуп, и его взгляд случайно упал на ящик с нежными, молодыми ростками салата. Вчера эта работа казалась сложной и непонятной, требующей внимания и сосредоточенности. Сегодня она представлялась абсолютно бессмысленной и невыносимой. Но иного выбора не было, и это было самым страшным. Стиснув зубы, он опустил щуп в мутноватую жидкость, пытаясь заставить дрожащие, непослушные пальцы зафиксировать проклятые показания. Единственной мыслью, крутившейся в голове, было дожить хотя бы до обеда. Просто дожить, перетерпеть, пересилить.       За обедом, с трудом глотая клейкий, безвкусный, словно резина, рис, Чимин наслаждался тем, что хотя бы мог сидеть, на секунду забыв об адской боли. А после обеда Гриша повёл еле передвигающегося парня в соседнее мрачное здание. Там омега увидел длинные конвейерные ленты, у которых, словно роботы, сидели женщины и ловко отбирали выращенные овощи, складывая их в контейнеры, стоявшие на металлических поддонах.       — Забираешь поддоны с третьей по шестую линию и несешь в кухню. Ясно? — проинструктировал Гриша своим обычным бесчувственным тоном.       — Да, — едва слышно ответил Чимин, в ужасе представив себе непосильную тяжесть этой работы.       — Ну, — толкнул его в плечо другой хмурый и недружелюбный парень, — что застыл? Или предлагаешь бабам самим это таскать? Размечтался! Чимин, с горечью понимая, что в этом жестоком мире никому нет дела до того, что он — по сути своей хрупкий и слабый омега, покорно подошёл к конвейерной ленте. Именно тогда люди впервые заметили его истинную сущность, ту, которую он так отчаянно пытался скрыть. Когда Чимин, ценой невероятных усилий пытаясь не уронить тяжелый поднос, взялся за него дрожащими руками.       — О, смотри-ка! — пронзительно завизжала девушка с обветренным, обмороженным лицом, стоявшая рядом у ленты. — Да у него ногти! Как у… как у бабы намалёваны!       Все замерли. А потом по толпе, как ударная волна, прокатился гул недоумения, злорадных смешков и откровенного, неприкрытого презрения. Гриша медленно повернулся, его брови изумлённо поползли вверх, к самой линии волос.       — Что это? — он грубо схватил руку Чимина и вывернул ладонь вверх, демонстрируя её всем, как улику преступления.       На тонких, изящных пальцах красовался изысканный маникюр — неброский, но дорогой, безупречный гель-лак нежного пепельно-розового оттенка с едва заметным перламутром — хрупкий отголосок прошлой, утраченной жизни омеги.       — В самом деле, — Гриша отпустил его руку резко, словно прикоснулся к проказе. — Красится… Ты что, больной? Или просто… недоделанный? В нашем мире, парень, выживают. А не красуются, как павлины! Это тебе не бордель старых времён, где ценили красоту и изящество!       Хохот стал ещё громче, злой и издевательский, словно лай стаи голодных псов. Кто-то крикнул: «Девчонка!», кто-то предложил дать ему тряпку, чтобы стёр «эту дрянь», словно это была грязь, а не частица души. Гриша с отвращением скривился, словно увидел что-то омерзительное.       — Иди уже, разносить, красавчик, — произнес он ядовито, с сарказмом. — Чтобы завтра всё было стёрто! Иначе работать с тобой никто не захочет, будешь изгоем! — и сунул Чимину кусок грубой наждачной бумаги, брезгливо поморщившись.       Весь оставшийся день Чимин провёл в аду, в непрекращающемся унижении. Он ронял тяжёлые поддоны, путался в простейших инструкциях. Его толкали локтями, отпихивали, когда он измученный пытался занять своё место в очереди за скудной, отвратительной баландой на ужине. Шепот «глянь на ноготки», «мужик, а как баба», «бесполезный груз» — преследовал его повсюду, как проклятие, не давая ни на минуту забыть о своём позоре.       После отбоя Чимин сидел в туалете прямо на кафельном, ледяном полу. Он смотрел на свои руки при тусклом свете мерцающей энергосберегающей лампы. Эти ногти, этот изысканный маникюр — последняя, никому здесь не нужная и непонятная память о его прошлой, счастливой жизни. О мире, где была красота, излишества, где его статус омеги что-то значил, где его ценили и уважали. Здесь же, в этом проклятом месте, он был всего лишь «слабаком», «неумехой», «тем парнем, который красит ногти», объектом насмешек и презрения.       Он взял с отвращением кусок грубой наждачной бумаги. Сжал зубы до скрипа и начал с остервенением тереть большой палец на правой руке. Перламутровый блеск посыпался на пол серой, безжизненной пылью. Нежный, изысканный цвет исчез под страшными царапинами и содранной до крови кожей вокруг ногтя. Больно. Грубо. Уродливо.       Слезы жгли глаза, стекая по щекам и падая на окровавленную наждачку. И пусть здесь плакать было нельзя, пусть это считалось слабостью, но он был омегой, и его сердце разрывалось от боли. Омегой в мире, не знавшем о сабгендере. Цветком, выброшенным на бетонную пустошь, где ценились только крепкие корнеплоды, способные выжить в любых условиях.       Чимин смог оттереть только один несчастный ноготь, больше не было сил терпеть эту боль. В голове вдруг неожиданно всплыли слова: «Заходи в гости, если что», и приветливое лицо с лисьим разрезом глаз под очками, излучающее доброжелательность. Омега внезапно понял, что теперь он понимает решение Юнги и его выбор. А еще Чимин, несмотря на свой страх, осознал, что готов рискнуть всем. Готов бежать из этого проклятого поселения. Ему здесь не место, он чужой, лишний.       — А есть ли вообще мне место в этом чужом, враждебном мире? — тихо прошептал Чимин, утирая слёзы со щёк грязной ладонью.       А из окна на заплаканного омегу безмолвно смотрела яркая, полная луна — безучастный свидетель его страданий. Она-то наверняка знала ответ на этот мучительный вопрос… но молчала, храня свою тайну.