Встречая неизбежное

Холодно, зябко, мокро. Вода стекает с волос по шее, груди и между лопаток, приходится кутаться в спальники, чтобы не замёрзнуть окончательно. Ливень молотит по пологу палатки, просачивается сквозь швы. Песок под ней уже давно влажный и рыхлый. Темноту кроме частых молний разбавляет единственный электрический фонарь. Джотаро не представляет, как дед, Польнарефф и Авдол могут мирно спать в таких условиях. Какёин рядом с ним тоже не спит — и тоже, наверное, считает секунды между каждой вспышкой и раскатистым грохотом. В пустыне нет громоотводов, но по счастливому стечению обстоятельств именно сегодня они разбили лагерь у подножия бархана. Чтобы укрыться от холодных капель, вдвоём натянули на головы покрывало, как огромный двухместный капюшон. Шум дождя очень сильный — чтобы услышать друг друга даже на незначительном расстоянии, приходится его перекрикивать — поэтому оба давно молчат. После очередного особенно близкого удара коротко пересекаются тревожными взглядами, однако Нориаки не спешит отводить свой. Джотаро, заметив это, снова смотрит на него. «Пиздец,» — читает по губам секундой позже. Джотаро хочет рассказать о том, насколько ничтожен шанс застать грозу в пустыне, но ситуация слабо напоминает выигрыш в лотерею, да и время для разговоров не самое подходящее. Поэтому он просто кивает и улыбается, показывая, что понял. Но Нориаки всё смотрит. Они лежат совсем близко, лицом к лицу, чтобы сохранять тепло, пока вокруг мигают вспышки и грохочут разряды, а секунды просыпаются песчинками, шуршат под пальцами; Джотаро теряет им счёт. Нориаки слабо улыбается, тянет руку к его лицу, накрывает щеку прохладной ладонью — одновременно мигает молния — и говорит беззвучно, пока на фоне гремит гром. Свет фонаря тонет в серо-лиловых радужках, дрожит на лучиках слипшихся ресниц; промокшая чёлка струится по бледной коже густо-алыми змейками. Джотаро переводит взгляд на губы, считывая слова. ...Опять холод, но уже другой — не снаружи. Над пустыней за крышами города брезжит безоблачный рассвет. Джотаро сидит на коленях в воде цвета мякоти спелой вишни и смотрит на бледные холодные губы. Они не шевелятся. ××× Вынырнув из кошмара с резким вдохом, Джотаро увидел над собой залитый солнцем потолок чужой комнаты, полежал, отбросив одеяло и слушая собственный пульс. Грозы не было и в помине — зимой в Японии это почти так же маловероятно, как и в пустыне — но сердце колотилось ничуть не тише, а ощущение фантомного прохладного прикосновение никак не хотело пропадать с лица. — Эй, ты чего там... — заспанно промычал Нориаки где-то сбоку. — Приснилось что-то?.. Джотаро посмотрел на него — растрёпанного, повзрослевшего, живого — и окончательно вернулся в реальность. — Спи. Я в душ. Стоя под потоками воды, Джотаро думал о том, что сегодняшний кошмар уже далеко не первый, и что разрозненные поначалу эпизоды начинают складываться в картину, которая совершенно ему не нравится. С победы над Морским Дьяволом прошло уже достаточно времени, новых атак не последовало, но это нервировало только сильнее. Наверное, дело было в том, что длительное напряжённое ожидание выматывало куда сильнее, чем краткосрочный выброс адреналина. Тем временем число боёв со стандами, которые он видел во сне, уже перевалило за пару десятков. Выключив воду, Джотаро переоделся в чистое и вернулся в комнату Какёина, сосед которого, видимо, отчислился ещё в прошлом семестре. В предыдущий визит он толком не успел осмотреться — а теперь удивился тому, сколько искусства могут вмещать четыре стены. Везде были расклеены постеры, наброски, эскизы и полноценные работы, а над столом висела доска, практически полностью накрытая плотной тканью. Он осмотрел каждый клочок бумаги, чувствуя себя посетителем музея или современной арт-галереи. Среди творчества было на удивление мало чисто академических работ; по крайней мере выглядело всё вполне самостоятельно и профессионально. Не обладая особыми познаниями в искусстве, Джотаро интуитивно воспринимал форму, стиль и цвет; он легко считывал динамику, переданную очертаниями фигур, искренность, показанную бликами глаз и изгибами губ, глубину и тревогу, намеченную тенями и перспективой, интимность, говорящую на языке полутонов. Удивительно, как эти хирургически точные штрихи и линии передавали мягкость и тепло человеческих тел. То, что на многих картинах мелькала его звездообразная родинка, немного льстило. Но вскоре открытая настенная экспозиция подошла к концу. Какёин спал удивительно крепко, а игнорировать спрятанное на самом видном месте было всё труднее. Вернувшись к столу, Джотаро отодвинул ткань и подивился своему обострённому любопытству. На пробковой доске кнопками были закреплены вырванные из какого-то альбома зарисовки. Эти кнопки были обмотаны сетью красных нитей — Джотаро подумал, что в фильмах такие обычно делают параноики, одержимые каким-нибудь расследованием или теорией заговора. По краям были расположены недетализированные, но узнаваемые пейзажи и весьма точные, хоть и небрежные, изображения стандов. Основой для всего была карта с выстроенным на ней маршрутом — от самого Токио до Каира. Именно этих существ и именно эти места Джотаро видел во сне уже вторую неделю. В центре переплетения нитей и образов был выведенный грубыми, резкими линиями портрет, который полиция сейчас использовала для поимки Дио Брандо и транслировала по телевидению. Рядом с ним на квадратном холсте, напоминавшем полароидный снимок, помещались пять человеческих лиц и одна собачья морда. Джотаро узнал всех людей. — Эй, не подглядывай. Какёин, всё ещё заспанный, поспешно выбрался из постели и накинул занавес обратно. На молчаливый вопрос на лице Джотаро только вздохнул. — Там... Дипломный проект, история, по которой я делаю серию работ. Не люблю, когда кто-то видит мои процессы. Джотаро смотрел на него всё так же молча, но перед глазами у него стояла реплика полароидного снимка, а ещё — последняя часть маршрута из красных нитей, проходившая по Аравийской пустыне. Его интуиция подсказывала, что Какёин не договаривает. Что ж, справедливо — Джотаро недавно сделал то же самое. — Что, так ничего и не спросишь? Видимо, у Какёина первого кончилось терпение. — А что я должен спрашивать? Откуда у тебя эти шрамы? — Ха. — Нориаки усмехнулся, отбросил от лица чёлку, протёр глаза. Воротничок пижамы отпечатался у него на щеке, и Джотаро, заметив это, не смог сдержать улыбки. — Ты из меня какого-то Джокера лепишь, не иначе. — Судя по тому, как я снимаю слой за слоем, узнавая тебя, ты больше похож на луковицу, кочан капусты или... Розу. — Хочешь сказать, ты один за другим вырываешь мои лепестки в попытке докопаться до правды? — М-да, неудачное сравнение. Прости, я не поэт. — Да нет, почему... Мне нравится. Какёин отбросил полы расстёгнутой пижамной рубашки, подошёл вплотную и закинул руки Джотаро на плечи. Тот привычно накрыл его локти ладонями и вздохнул. — Какёин. Какого хуя мы с моим дедом, Авдолом и Польнареффом делаем в твоей якобы выдуманной ради диплома истории? — Ну наконец-то. — Нориаки отвёл глаза; его взгляд смягчился, но он еле заметно поморщился и поджал губы, будто одновременно испытывал облегчение и жутко сомневался в том, что собирался сказать. — Быть может, ты ответишь сам? Видимо, ему было тяжело признать это вслух. — Это тоже твои... Галлюцинации. Тонкие руки соскользнули с плеч, Какёин молча подошёл к доске и сбросил занавес; в воздух, унизанный солнечными лучами, тут же взвился тончайший золотой песок скопившейся на нём пыли. — Да, — просто ответил он, рассматривая канву своей истории. — Прямо декорации к фильму про обезумевшего детектива. — Или серийного убийцу, — поддакнул Джотаро. — Правда в том, что до недавнего момента я даже не подозревал, что люди из моей истории — это вы. Лица были смазаны, как будто кто-то не хотел, чтобы я узнал их. — Или наоборот, ты просто натянул своё ближайшее окружение на безликие болванки из своих снов, — неожиданно резко перебил он. Нориаки оторвался от созерцания доски и посмотрел удивлённо. — Снов? Я не рассказывал, что мне это снится... Если хочешь, могу провести тебя по сюжету. Джотаро кивнул и прикусил язык. И почему он так сильно переживает из-за этих кошмаров? Скорее всего, это побочный эффект контакта со слизью этого поганого моллюска, просто ещё один способ достать их. Но если Какёин был изначальной целью, то почему слизь так сильно подействовала именно на Джотаро? И почему, мать его, они ловят одни и те же галюны? Что-то в том, как легко и обыденно Какёин рассказывал уже известную ему историю, заставляло его сжимать челюсти и кулаки. Ему не нравилась эта доска. Ему не нравились эти зарисовки, эти портреты с пугающим сходством, эти булавки, обозначавшие каждый город, который он посетил во снах, и особенно — эта путаница из красных нитей, которая соединяла точку А с точкой Б. Потому что она не просто соединяла два города. Она соединяла место, где они с Какёином нашли друг друга, где у них завязалось нечто, что ему совершенно не хотелось терять, с местом, где Джотаро-Из-Снов неизбежно этого лишали. Но больше всего ему не нравилось то, что его собственные сны в точности повторяли и дополняли версию, изложенную на проклятой пробковой доске. Делали их общую историю законченной, детализированной, пугающе реальной. Похожей на предостережение или пророчество. — ...Всё заканчивается поединком в Каире, где Дио, по идее, должен быть повержен окончательно, вот только... Какёин замялся, а Джотаро затаил дыхание, ожидая следующих слов. — Последние события крайне скомканые, как будто некоторые куски нарочно вырваны из нарратива. Мне всегда было очень тяжело восстановить именно финальную битву. Опять же, я могу только предполагать, что она была финальной, потому что после неё я ничего не видел. Джотаро рассеянно кивнул и уставился в пол под своими ногами. — Но есть и положительная сторона: скорее всего, Дио не способен управлять этим. В попытке нас запугать он может случайно выдать нам ценную информацию. — Например? — Джотаро старался поддерживать разговор как ни в чём не бывало, хотя в горле у него пересохло, а всё тело будто налилось свинцом. — Например, о нём самом. Если эта история — не просто галлюцинации, в которых мы и он — неизменные действующие лица... Наши способности в ней совпадают с реальными. Джотаро медленно выдохнул, дожидаясь, пока слова Какёина осядут в его помутневшем сознании. — Хочешь сказать, нам достаточно узнать секрет его станда внутри твоей истории, и... Мы поймём логику его способностей в реальной жизни? — Да. По крайней мере, такова моя гипотеза, — Какёин, прижав к подбородку взятый со стола карандаш, придирчиво осматривал свою детективную доску. Джотаро наконец-то вынырнул из ступора, и на смену предельному нервному напряжению пришло восхищение. — Блядь, это охуительная идея. Ты гений. Какёин обернулся, и тёплый солнечный свет лизнул ему лицо. — Ты так считаешь? — Я, конечно, в этом совсем не разбираюсь, но... — Джотаро приблизился, заворожённо разглядывая искорки в глазах напротив. — Как по мне, ты — главное произведение искусства в этой комнате. Он обвил руками плечи в бело-синей полосатой пижаме, поцеловал висок за розовыми волнистыми прядями, зарылся в них носом, вдохнул знакомый запах. Потом направил тяжёлый взгляд прямо в холодные, надменные глаза на портрете в центре доски. Человек, изображённый там, во сне отобрал у него любовь; потом вернулся, чтобы отнять память, станд и родную дочь, затем — попытался уничтожить целую вселенную ради достижения эфемерного Рая. Просто безумие. Путаница красных нитей в голове Джотаро с пугающей лёгкостью выстроилась в последовательность шагов-канцелярских кнопок безупречного плана под названием «как спасти Какёина и весь остальной мир». ××× — Дед. Научи нас хамону. В трубке на другом конце воображаемого телефонного провода повисла тишина. Джотаро не привык к тому, чтобы болтающий без умолку Джозеф так долго подбирал слова. — Ало, дед? Чёрт, интернет что ли отвалился... — Всё в порядке, Джотаро, я здесь. — Так что насчёт хамона? Я помню, что ты уже отказывал мне в прошлом — откажешь и в этот раз? — Нет, я просто думал... А, неважно. В любом случае на расстоянии ничего не получится. Джотаро ненадолго прикрыл глаза и устало сжал переносицу, сбавляя шаг. Нориаки остановился рядом. — Что насчёт его друга? — Негромко подсказал он. — Того, что прилетал в Токио на каникулы? — А твой, как его там... Цеппели, — покосившись в его сторону, начал Джотаро, — сможет нас обучить? — Цезарь Цеппели? Ты про Чезаррино? — Про кого же ещё. Он прошёл всё это вместе с тобой. В трубке снова ненадолго замолчали. Джотаро ждал. — Знаешь, думаю, он не откажет. Я ему наберу. — Хорошо. Спасибо, дед. Передавай привет маме и бабушке Сьюзи. — Не за что, Джотаро. Берегите себя. Послышались гудки; старик даже не отвлёкся на какую-нибудь ерунду типа костюмов — Джотаро и Какёин озадаченно переглянулись. Заснеженный парк вокруг казался абсолютно пустым, и вылазка до кофейни, предпринятая как способ проветрить головы, только что подарила обоим надежду. Они не ожидали, что Цезарь объявится в кампусе в этот же вечер. В машине, на которой он вёз их за город, было тесновато, потому что сразу после сообщения от Джозефа они без раздумий позвали Польнареффа и Авдола. — Никогда не понимал, почему дед не соглашался меня обучить. Сам же прожужжал все уши историями ваших похождений. Машина летела по автостраде с огромной скоростью; гудение мотора при этом было настолько мягким, что Джотаро не пришлось повышать голос, чтобы водитель его услышал. Зелёные глаза в зеркале заднего вида на секунду оторвались от дороги. — Мне кажется, Джозеф надеялся, что сможет защитить тебя, если не станет вовлекать. Точнее, он очень хотел верить, что следующим поколениям Джостаров не пригодится это искусство... Что родовое проклятие больше никого не коснётся. Джотаро почувствовал предательский укол в сердце. Черты девушки, в ночных кошмарах называвшей его своим отцом, стояли перед глазами, будто выжженные на сетчатке. Он отогнал это ложное воспоминание. — Но почему? Что плохого в самом хамоне? — Видишь ли, Джотаро... Мы с ним... Словом, много лет назад, в Швейцарии, мы сильно повздорили, после чего я в одиночку бросился по следу Людей-Из-Колонн и едва не умер. Мне кажется, Джозеф до сих пор этого себе не простил. — Я слышал эту историю. Как это относится к хамону, лично ко мне или к нам с Какёином? — Никак, — печально улыбнулся Цезарь. — Давать отпор силам зла — крайне рискованная авантюра, и он, видимо, наконец-то понял, что вы действительно это делаете. Больше всего на свете Джозеф боится навредить тем, кого любит. Даже косвенно. Джотаро сжал челюсти. Ему была до боли знакома эта логика, звучало так, будто Цезарь читал его собственные, просто ещё не до конца сформированные, мысли. Они вызвали в памяти новый, куда более ужасающий образ умирающего у него на руках друга. — Погодите. Джозеф Джостар что... Тоже гей? Неожиданный вопрос Какёина прервал рассуждения Джотаро. Они с Польнареффом одновременно повернулись к нему, даже Цезарь быстро глянул поверх подголовника. — Ну-у-у... — Он усмехнулся. — Я бы, конечно, назвал его старым блядуном. Но корректнее говорить, что он бисексуал — прямо как ваш покорный слуга. Улыбнувшись, Цезарь склонил голову. Джотаро задумчиво проследил за кончиками перьев в его причёске и краем сознания отметил, что вслух никто не назвал их с Джозефом парой. Однако это определённо витало в воздухе, оседая в блестящих зелёных глазах Цеппели, любопытном взгляде Польнареффа, неподвижности сидевшего между ним и Джотаро Какёина и приподнятых уголках губ Авдола, который отвернулся к окну на переднем пассажирском сидении. А насчёт того, что Какёин имел в виду под этим «тоже», сомневаться не приходилось. Но Джотаро не разделял реакции друзей, какой бы она ни была. Он вспомнил, что в странном мире из снов у него тоже была семья, но не такая, как у Джозефа и Сьюзи, а созданная для того, чтобы хоть чем-нибудь заткнуть эту ноющую дыру в груди. Иронично. Вроде бы Дио ранил не его, но в кошмаре и какое-то время после пробуждения он всё равно испытывал тупую фантомную боль. Боль от отсутствия того, что у него всё ещё было. Во рту пересохло, острое желание хоть чем-нибудь занять мысли и руки вынудило Джотаро полезть в карман потёртой кожаной куртки с цепью на воротнике. Там оказалась его старая зиппо. Он достал её, опустил стекло, уложил локоть на дверцу и бездумно щёлкнул крышкой. — А я всё гадал, куда же он её подевал. Джотаро не сразу понял, о чём речь. — Ты про мою зажилку? — Ага, — глаза над фиолетовыми метками в зеркале заднего вида смешливо сощурились. — По крайней мере, мне так показалось. Там есть гравировка под крышкой? — Кажется, да, — Джотаро всмотрелся в мелкие буквы и поразился тому, что давно забыл об их существовании. — «Лучшему другу на свадьбу и похороны. Счастливого брака и покойтесь с миром» — Ха! Думаю, эту историю он тоже рассказывал. — Реже, чем про собранного из пыли нациста и кроссдрессинг в Мексике. Но пару раз было. — Я знал, что они со Сьюзи будут не в восторге от этой вещицы, особенно потому, что она напоминала о похоронах. Но я рад, что он её не выкинул. В голосе Цезаря было непривычно много тепла, однако сердце Джотаро всё равно сжималось от тоски. Он не успел проанализировать свои чувства — машина съехала с просёлочной дороги, неизвестно когда сменившей асфальт, и остановилась на парковке кэмпинга. Потом они шагали по берегу небольшого озера, а Цезарь — по воде, попутно читая лекцию на тему того, что хамон — это солнечная энергия и оружие для борьбы с вампирами, но прежде всего — техника дыхания. До начала практического занятия Джотаро никак не мог сконцентрироваться ни на чём, кроме профиля Какёина, идущего впереди. ××× В комнате Нориаки свет был приглушён; темноту разгоняли только настольная лампа и торшер у кровати, а на свободном пространстве перед окном стояла пара стульев и мольберт. Джотаро прикрыл за собой дверь, вытирая капли с волос накинутым на шею полотенцем. — Решил попрактиковаться на ночь глядя? — Я хочу нарисовать тебя... Как одну из своих французских девушек. — Чего? — Ничего, забудь. Побудешь моей моделью? Полчаса, не больше. Я позабочусь о том, чтобы тебе было комфортно. Нориаки похлопал по спинке стула, к которому холст на мольберте был повернут задником. Джотаро медленно подошёл вплотную, взял его за подбородок и отметил, как он быстро прикусил нижнюю губу. Серые глаза помутнели, как у пьяного. Загипнотизированный зрелищем Джотаро невольно понизил голос. — Что, надоело рисовать меня тайком? — Хочется запечатлеть тебя с натуры, а не по размытым воспоминаниям. К тому же, мне нужно подстегнуть мозг, чтобы раскрыть секрет Дио. Джотаро погладил ямочку под нижней губой. На уме у него сейчас явно было не рисование, но за несколько месяцев, проведённых с Нориаки, он понял, что любопытство и умение ждать вознаграждаются. — Разве тем, что ты делаешь каждый день, можно подстегнуть мозг? — Не каждый день мне попадаются божественно красивые модели, готовые, к тому же, провести со мной ночь. Нориаки снова указал на стул, и Джотаро уже готов был занять своё место, когда десятки тонких щупалец забрались под кофту его домашнего костюма. Сам Нориаки как ни в чём не бывало сел за мольберт. Только его долгие тёмные взгляды подтверждали то, что всё это было частью плана. Иерофант не торопился, ощупывая каждый изгиб распаренной душем кожи, извиваясь по ней, как стайка прохладных змеек, но давая привыкнуть к своему присутствию. Спустя минуту его подвижные ленты нагрелись от тепла тела, и прикосновения стали даже приятными. Джотаро поднял руки, когда кофту потянуло наверх, и почувствовал странную нежность к этим причудливым тентаклям. Станды ведь не достаются случайно — они так или иначе отражают, кто ты внутри. Не только внешним видом и способностями, но и тем, как они применяются. А ещё Иерофант был частью Какёина — не как рука или мозг, а как призрак, фантом, управляемый отдельным участком разума, оживший слепок его характера. Хотя... Это определение тоже не было до конца верным. Несмотря на крайне прагматичный склад ума, Джотаро как-то пришла мысль о том, что станды — это частичка души, и есть в них что-то божественное. Быть может, не во всех: в каком-то меньше, в каком-то больше — даже существа из его снов были не просто марионетками своих стандюзеров, а манифестацией их сути. Щупальца Иерофанто проникли под резинку штанов, и думать стало тяжелее. Джотаро знал, что одетыми натурщиков рисуют редко, но он совсем не ожидал, что его оголят полностью. Он опустился на сидение позади себя и почувствовал, как ему гладят ноги, стягивая эластичную ткань, и в то же время — бережно, но надёжно приматывают запястья к подлокотникам, опутывают шею и пояс, привязывают щиколотки к ножкам стула. — Постарайся расслабиться и не менять позы. — Нориаки, прикусив наточенный карандаш, засмотрелся на свою модель. — Сегодня, после нашей тренировки... Я говорил с Цезарем. Нырнув за мольберт, он наметил что-то быстрыми штрихами. Джотаро между делом подумал, что впервые видит его за работой. — Да? И что же он тебе рассказал? — Если очень кратко, то «не бросайся в бой в одиночку». Но это я и так знаю. — Знаешь или согласен? Нориаки продолжал молча шуршать по бумаге грифелем. Было безумно важно убедиться в том, что Цезарь донёс до него эту простую мысль. Джотаро вспомнил отрешённый, сверкающий металлическим блеском взгляд в тени заднего сидения машины Авдола, когда они впервые услышали имя Дио Брандо по радио. От воспоминания по его разгорячённому телу пробежали мурашки: это было лицо человека, готового убивать и быть убитым. — Послушай, Нориаки. Я не хочу, чтобы нас разлучила жизнь, как Цезаря и деда, и уж тем более — чтобы нас разделила смерть. Я хочу, чтобы мы оставались вместе. И я должен быть уверен в том, что ты не пойдёшь на бессмысленные жертвы. Никакие ласки не смогли уберечь сердце Джотаро от укола мучительного страха. Он сжал кулаки так, что бело-зелёные ленты натянулись на подлокотниках. Какёин выглянул из-за мольберта, посмотрел серьёзно, немного растерянно. — Ладно. Я понимаю, чем вызваны твои опасения, и обещаю не делать глупостей. Обещай и ты. — Хорошо... — Тёплое щупальце скользнуло по щеке, Джотаро потёрся об него, зажмурившись, и понизил голос до шёпота. — Обещаю. Он больше почувствовал, чем услышал, как у Нориаки сбилось дыхание. Карандаш выскользнул у него из пальцев, но ловкий художник поймал его в полёте. — Боже, Джостар. — Смущённо, тоже шёпотом, пробормотал он. — Ты и правда невыносим. — Раньше мне часто так говорили, — ответил Джотаро, неотрывно глядя в точку на изнанке холста, за которой должны были находиться серо-лиловые глаза. — Но почему-то только из твоих уст это звучит как комплимент. Шорох карандаша по бумаге снова ускорился, подвижные щупальца будто задышали, гладя Джотаро всюду, куда могли дотянуться. Нориаки не переступал черты — Джотаро даже сомневался, что он делает это осознанно — но лёгкие касания к плечам, спине и груди распаляли не хуже, чем самая смелая прелюдия. Джотаро плавился, закрывал глаза, изнемогал от этих прикосновений, мысленно умоляя Какёина об иной близости, но молчал, чтобы не мешать его творческому процессу. Узорчатые ленты, продвигаясь наощупь, снова поднялись к его голове, огладили линию челюсти, скулы, нос, лоб и брови, осторожно скользнули к уголку рта. Джотаро не удержался и прижался губами к ребристой ленте, а потом, поддавшись навязчивой мысли, осторожно лизнул её. — Блять... — Из-за мольберта послышался громкий шёпот, и на этот раз карандаш всё же стукнулся об пол у ног Нориаки. — Всё в порядке? Джотаро продолжал дразнить его, попеременно касаясь застывшего в воздухе щупальца губами и языком. Вкус оказался похож на густой свежий туман в тончайшей сладковатой оболочке, что-то из мира молекулярной кухни. — Да. Думаю... На сегодня хватит. Вернув карандаш в подставку, Нориаки выбрался из-за мольберта, легко, немного по-кошачьи, запрыгнул Джотаро на колени. На нём была старая футболка и домашние шорты, вполне красноречиво натянувшиеся между ног. — А ты... Не хочешь закончить набросок? Какёин плавно перенёс вес тела повыше, на бёдра Джотаро, накрыл ладонями предплечья, приблизил лицо почти вплотную — пряди розовой чёлки мазнули по виску. Его глаза были темнее, чем до этого, он словно припечатывал взглядом, хотя мгновением позже Джотаро понял, что это щупальца Иерофанто на его коже затвердели, стали похожи на металл. — Того, что там есть, хватит, чтобы продолжить завтра. — И чем же нам заня- Нориаки набросился на него, будто хотел укусить, но вместо укуса у него получился поцелуй — агрессивный, страстный, почти мстительный в своей неудержимости. Джотаро рванул опутавшие его ленты, и Какёин измученно промычал ему в губы. — Могу научить тебя одному приёму... — Начал он, отстраняясь и тяжело дыша. — Я проверял его на тебе и на многих до тебя. — Давай. Джотаро не чувствовал ревности. Он чувствовал себя угольком, обмотанным тугоплавкой проволокой, пламенем, занявшимся от крошечной искры. Он готов был стать послушной глиной в отмеченных шрамами руках художника, готов был прильнуть к ним с благодарностью и преданностью, впитать каждое прикосновение, хранить на себе их следы. Стоило Нориаки коснуться его лица, как он шумно выдохнул и подался навстречу. — Это как-то связано с тем, из-за чего ты выронил карандаш? Джотаро ничего не мог с собой поделать. Не имея другой возможности коснуться Нориаки, он прижался губами к его узкой ладони. — Да, — тихо ответил тот. Джотаро продолжил целовать ему пальцы, и в его разыгравшемся воображении они стали похожи на пару догорающих свечей — горячий воск плавился, стекал, тянул их друг к другу и вниз, на пол темной комнаты. Нориаки медленно сполз с его колен и потянул за собой, щупальца Иерофанто снова стали эластичными, мягкими, выпуская из захвата. Они легли на бок лицом друг к другу, переплелись руками и ногами, пальцы Нориаки запутались в волосах Джотаро, а узорчатые ленты обвили их тела, мягко направляя и поддерживая. Они целовались, и Джотаро казалось, что они вот-вот сплавятся в единое целое без возможности провести границу, без малейшего шанса различить, где заканчивается один и начинается другой. — Насчёт того приёма... Придётся немного постараться. Нориаки отстранился, сел, скрестив ноги, и уже ухватился за нижний край футболки, чтобы её снять. Джотаро резко придвинулся, приник губами к его шее и накрыл его руки своими, не позволяя раздеться быстро. Сейчас он больше всего хотел растянуть удовольствие — и заодно утолить голод по прикосновениям, который Нориаки так легкомысленно в нём разжигал. Он залез под футболку, провёл подушечками пальцев по стройной спине, широкой груди, несомненно оставляя волны мурашек. Потом стянул её, уложил Какёина на спину и помог избавиться от остального. — Есть один надеждый способ добавить яркости оральной ласке, — заговорил Нориаки между поцелуями, и Джотаро не смог сдержать улыбки. — Ложись, я покажу. Джотаро послушался, укладываясь на пол под чутким руководством узорчатых щупалец, и лицо Нориаки оказалось на уровне его пояса. У него перед глазами был бледный напряжённый живот, и он тут же прижался к нему губами. — Для того, чтобы добиться чувствительности, нужно всего лишь переместиться на кончик и делать вот так... Джотаро почувствовал руки Нориаки на своих бёдрах, а потом — осторожное влажное касание на кончике члена. Ловкий язык сделал несколько быстрых мелких движений, и это тут же вызвало внизу живота прилив горячей крови. Повторять не требовалось: Джотаро быстро запомнил то, чему его учили, и подался вперёд, демонстрируя усвоенный урок с благодарностью и усердием. Нориаки сдавленно простонал, и вибрация из его горла прошла по телу. По тому, как задрожали коленки у него над головой, Джотаро понял, что делает всё правильно. Сеть из бело-изумрудных лент дрогнула, сжалась, будто налившись металлом, и Джотаро начал чередовать обычную технику с той, которой его только что научили. Они прижались друг к другу, напрягая каждую мышцу, свились, как предельно натянутый, звенящий струной канат, и наконец-то высвободили накопленное, дрейфуя в безмятежной гавани тёплых объятий. ××× Тренировки с Цезарем продолжались. Хотя они совсем не походили на безумный марафон, о котором рассказывал Джозеф, это было понятно — у тех двоих был всего месяц на подготовку к поединку и совершенствование своего мастерства. Однако что-то подсказывало Джотаро, что им самим оставалось немногим больше времени до встречи с Дио. Они довольно плавно углублялись в основы хамона, но адаптировали его для боёв со стандами — чтобы усилить уже имеющиеся способности, а не получить новые. После очередной тренировки решили пообедать вместе. В этот раз Авдол привёз компанию на своей машине, и, едва они припарковались рядом с Цезарем у террасы ресторана, Пьер начал фантазировать вслух. — Я голодный, как стая волков. Сейчас бы кружечку горячего шоколада, салат с осьминогами и пудинг на десерт... Ещё симпатичную официанточку подцепить. — А я бы не отказался от суши. Авдол закрыл машину и тут же запахнулся в свой балахон — на улице поднимался сильный ветер. Не успели они дойти до крыльца, как внимание Джотаро привлек негромкий скулёж и чей-то небольшой силуэт на обочине. Он указал на него Какёину. — Подождите. Там, кажется, собака... Она что, ранена? — Putain... — Выругался Польнарефф, всматриваясь. — Эти ублюдки сбивают зверушек и едут себе дальше, будто ничего не произошло. Подойдя к животному, вместе распознали чёрно-белого бостонского терьера. У него на шее был красный потрёпанный ошейник с биркой, но к ней пёс никого не подпустил — зарычал, обнажая зубы, и вскочил на изрезанные лапы. — Жить будет, — заключил Авдол, пока остальные рассматривали повреждения. — Но его совершенно точно нужно показать ветеринару. — Непохоже, что его сбили, — высказал Цезарь то, что подумали все. — Его как будто... Полоснули гигантской бритвой? Ещё повезло, что лезвие прошло практически по касательной. Вдруг у терьера на загривке встала шерсть, он залился лаем, хотя никто не предпринимал попыток подойти ближе. Джотаро сбросил свою старую куртку, накинул её на пса, как сеть, и взял его на руки, надёжно зафиксировав в коконе; пронзительный ветер заставил его слегка поёжиться. Пёс тут же успокоился, но в его глазах было что-то такое, от чего всем стало не по себе. — Сдаётся мне, он лаял не на нас, — проговорил Пьер, потрогав его за плечо. За их спинами, в стороне от дороги, к небу поднимался гигантский столб пыли. Можно было подумать, что это смерч, но его контуры были слишком выверенными, математически точными — спираль равномерно расширялась, пропадая в низких серых облаках. Этот торнадо не менял очертаний, не танцевал по земле — он просто крутился в одной точке, вырывая деревья с корнями. — Вы поправьте, если совру... Но я где-то слышал... Если кажется, что торнадо стоит на месте, то на самом деле он движется навстречу наблюдателю. — Всё верно, — мрачно подтвердил Авдол. — Непохоже на природное явление. — Нориаки слегка наклонил голову, сложил руки рамочкой. — Он слишком... Идеальный. — Да и не сезон сейчас для смерчей, — согласился Джотаро. — Нужно найти безопасное место для собаки. Зверёк сейчас абсолютно беззащитен. Пёс ворчливо фыркнул, будто бы оспаривая слова Цезаря; все вернулись к машинам вслед за ним. Уложив терьера, завёрнутого в куртку, на заднее сиденье, Джотаро захлопнул дверь. Все взгляды обратились к нему, и он вдруг понял, что нужно сделать. — Авдол, Пьер, вы идете со мной. Какёин, Цезарь, останьтесь в машине с собакой. — Что? — Нориаки выглядел искренне удивлённым. — Зачем мне оставаться? — Вы вдвоём организуете нам быстрый путь отступления в случае, если не сможем разобраться на месте. — Цезарь Антонио Цеппели вполне способен самостоятельно вести машину, защищая и себя, и этого пса, огромное спасибо. — Джотаро, ты ебанулся? Какой путь отступления? Вместе добежим до машины и уедем! — Значит, это нужно на случай, если никто не добежит. — Джотаро... — Какёин, ты обещал. — Ты тоже обещал, конченный ты мудак! И речь вообще шла не об этом! Да что с тобой такое... — Какёин, блядь, оставь свои попытки самоубийства и лезь в машину! Джотаро рывком открыл переднюю дверцу, и над головами пятерых повисла тишина. Нориаки, выглядевший так, будто ему только что плюнули в лицо, одарил друга долгим нечитаемым взглядом и молча прошёл мимо, толкнув его в плечо. Цезарь проводил его потухшим взглядом и сел на водительское кресло. — Насколько вы уверены в том, что это не обычный торнадо? — Процентов на восемьдесят. — Хорошо. Я отъеду на небольшое расстояние и буду ждать. Не думаю, что в такой шторм сунется кто-то ещё, но оставайтесь начеку... Удачи. Он пронзительно посмотрел Джотаро в лицо и тронулся. Значение этого жеста Джотаро расшифровал сразу, и вместе с Авдолом и Польнареффом поспешил вслед за Какёином. Даже гул летевшего им навстречу торнадо не мог заглушить осуждающего молчания, повисшего между ними. Первым, на удивление, не выдержал он сам. — Ну давайте, выкладывайте. По-вашему, я не прав? — Скажем так: если в мире есть учебник по разрушению человеческих отношений, то ваш диалог там в разделе «наглядное пособие». Что это вообще было? — Он слишком одержим местью Дио. Иногда мне кажется, что ему плевать на цену. Вы вообще помните, что этот монстр с ним сделал? — Это не повод утаивать свои настоящие мотивы и обращаться с ним, как с ребёнком. Ты разрушаешь доверие, показывая, что сомневаешься в нём. Джотаро покосился на Авдола, невольно признавая, что в его словах был смысл. Иногда ему казалось, что этот египтянин понимает и видит гораздо больше, чем все остальные. — Ой, Какёин? Подожди нас, мы рядом! Из леса навстречу им в панике выбегали люди: парочки, семьи с детьми, компании друзей. Некоторые были ранены или хромали, опираясь на кого-то из близких, но пока что у них были все шансы выйти из зоны поражения разбушевавшейся стихии. Фигура с развевающейся, как флаг, розовой чёлкой виднелась недалеко впереди, под защитным куполом из сияющих белых лент; идти быстрее было сложно из-за сильного ветра. — Какёин! Нориаки! Стой!!! Кажется, всё-таки остановился. Они нагоняли его мучительно медленно, и с каждым шагом Джотаро ощущал пропасть, разделившую их из-за его неосторожных слов. Авдол и Пьер тактично остались поодаль, на самом краю области, ограждаемой Иерофантом. — Какёин, прости. Я ляпнул, не подумав. Перекрикивая ветер, Джотаро испытал что-то вроде дежавю. — Пизданул ты конечно знатно, — Нориаки ловко уклонился от пролетевшей сквозь щит ветки, и Джотаро понял, что задел его за самое больное, — даже не представляю, как тебе такое в голову пришло! — Сам не знаю. Я очень за тебя боюсь. — Почему именно за меня? Думаешь, мне не место в вашей команде? — В смысле? — Только меня ты пытаешься спрятать от прихвостня Дио — не Авдола, не Пьера. А что же ты выкинешь, когда мы встретимся с ним самим? — Откуда ты знаешь, что это не он? — Я просто знаю, ясно? А теперь отвечай! Ты что, запрёшь меня в машине на парковке, чтобы не мешался под ногами? Или, может, пристегнёшь наручниками к батарее в своей комнате? Ветер свистел, огибая стволы деревьев, по воздуху вокруг Джотаро и Какёина проносились комья земли, кучки сосновых иголок, мелких веточек и камней. Красное от гнева лицо было так близко — только руку протяни — но Джотаро был уверен, что, стоит ему сделать хоть шаг навстречу, Нориаки сразу же оттолкнёт его и уйдёт. Он не мог ни продолжать врать, ни раскрыть правду, потому что тогда его кошмар станет слишком реальным, и Нориаки окончательно уверится в том, что его считают обречённым слабаком. Боже, неужели он и правда так думает... — Прости. Я своими глазами видел, что произошло с тобой из-за этого чудовища, и мне невыносимо от мысли, что вы столкнётесь снова. — Но почему ты испугался только сейчас? Что такого произошло? С чего вдруг ты потерял в меня веру?... Голос Какёина сорвался, Джотаро поднял взгляд и успел увидеть на его щеках пару капель, мгновенно подхваченных ураганным ветром. Он не мог понять, что с ним происходит, на его глазах тоже выступили слёзы. — Какёин, я... Он протянул руку, ни на что уже не надеясь, и вдруг почувствовал, как пальцы Какёина переплетаются с его пальцами. — Неважно, Джотаро. Оставим этот разговор на потом. В конце концов, если ты считаешь меня слабаком, нас таких двое. Ветер внезапно стих, и, несмотря на то, что Нориаки говорил совсем негромко, Джотаро услышал каждое слово. — Нориаки, не говори ерунды. Ты самый сильный из всех, кого я знаю. — Этого недостаточно. Надломленность — не бонус и не награда, а тяжёлая ноша, которую приходится нести каждый день. Она не закаляет, а медленно разрушает изнутри. Джотаро привлёк его к себе, заглянул в глаза, обхватил лицо ладонями. — Тогда раздели её со мной. Ветер завыл снова, узкие ладони накрыли его пальцы, а губы напротив, как и во сне, беззвучно произнесли лишь одну фразу — «Я тебя люблю» Джотаро в состоянии невообразимого ужаса всматривался в печальную улыбку, когда за спиной послышались голоса Пьера и Авдола. — Смотрите, в самом центре смерча... Это что... Металлический винт? — Мы в гигантском кухонном комбайне! — Материал слишком светлый, на металл непохоже, только на краях что-то тёмное, может, кровь? — Думаешь, пса поколошматило лопастями этой штуки? — Нет, к ней сложно подобраться ненамеренно. Скорее... Он пытался с ним сразиться, кого-то защитить. Джотаро огляделся и увидел, что они с Нориаки стояли на склоне свежевырытого оврага, а чуть в стороне, высоко над его серединой, с ужасающей скоростью кружилось что-то белое и спиралевидное. — Это же станд! Авдол, можешь найти стандюзера? — Уже пытался, кроме нас и этой штуки поблизости никого! Возможно, засел в отдалении. Твой Стар Платинум может что-то сделать? — Нет, он слишком высоко... — У меня есть идея! Не теряя времени, Польнарефф призвал Чариота, который мгновенно замахнулся своей шпагой, как копьём. — Пьер, НЕТ!!! Нориаки крикнул слишком поздно: шпага потелела чётко в центр спиралевидной конструкции и проткнула её насквозь с такой лёгкостью, будто это было подтаявшее на солнце масло. Обрадовавшийся было Польнарефф тут же сменил улыбку на испуганную гримасу, стоило беспорядочно вращающемуся станду сдвинуться в его сторону. — Это автоматический станд, прямо как тот кальмар... «Моллюск,» — мысленно поправил его Джотаро. — ...только этот полагается не на колебания воздуха или зрение, а на внешнее воздействие! Он нас засёк!!! Белоснежный, вытянутый в длину пропеллер с невероятно тонкими краями молниеносно рванулся к обидчику, и только проворные щупальца Иерофанто, сбившие Польнареффа с ног, спасли его от лопастей. — Стар Платинум! В атаку! Фиолетовый гигант возник из воздуха рядом с взрывающей почву махиной и принялся молотить кулаками по её мелькающим лопастям. Скорость и точность позволяли ему успевать за движением вражеского станда, однако попадание ничего не приносило — тонкий материал просто сгибался от его ударов, тут же расправляясь — а промахи обращались тонкими, но глубокими порезами, в которых оказались все руки Джотаро. — Нет, Джотаро, ты истечёшь кровью! Он послушал Какёина и отступил, взглянув на него поверх плеча. — Ты что-то помнишь об этой штуке?! — Совсем немного... Берегись! От переполнявших его эмоций Джотаро забыл, что неведомая белая херня нападает на тех, кто наносит ей урон, и чуть не попал под неё — резко дёрнувшись, она покатилась по земле, вырывая из неё корни и дробя стволы в мелкие смертоносные опилки. Ситуацию спас Польнарефф, схвативший его за руку и затянувший за ближайшее дерево. Остальных они всего на мгновение потеряли из виду. Спиралевидное нечто так и наматывало круги по оврагу и вокруг него, беспорядочно меняя направление, но радиус его вращения постепенно сужался. Джотаро понял, что Авдол и Нориаки оказались в ловушке. — Пьер, за мной! Выбежав на крутой обрыв, Джотаро понял, что они опоздали. Он увидел, как в последний момент перед катастрофой купол, сплетенный из щупалец Иерофанто, засветился, укрепляемый силой хамона — Нориаки не растерялся и применил навыки, полученные на тренировках с Цезарем — но этого всё равно было недостаточно, чтобы сдержать натиск обезумевшего волчка. Зарывшись в землю почти полностью, он, словно бур, поднырнул под щит, золотистое сияние которого померкло, как только силуэт Нориаки утонул в мельтешении белых лезвий. — КАКЁИ-И-ИН! Не разбирая дороги, Джотаро бросился вниз по склону, и тут же увидел, как три пылающих обруча смыкаются на крутящейся махине. Огонь перекинулся на лопасти мгновенно, а сами они замедлились, плотно охваченные тускло блестящими лентами Иерофанто. Один удар сердца — и ленты исчезли окончательно, а пламя охватило всю поверхность станда. Смертоносная спираль обратилась в пепел за какую-то пару секунд. То, что с лёгкостью могло перемолоть лесную чащу, землю и тело Нориаки, оказалось сложено из бумаги. ××× Дальше была какая-то неразбериха. Джотаро видел красно-синие мигалки скорой, жёлтую машину реанимации, безликих людей в форме и белых халатах, пожарных и спасателей. Он помог погрузить окровавленного и бессознательного Какёина на носилки, дал себя перевязать, кратко ответил на вопросы, сел в машину Авдола, и они куда-то поехали. Потом была стойка регистратуры, новые безликие врачи, Какёина забрали куда-то в недра больничных коридоров, а он с остальными вышел на крыльцо. Кажется, кто-то закурил. Из оглушительной тишины Джотаро вырвала тяжёлая ладонь Цезаря, опустившаяся на плечо. — Пойдём, я тебя отвезу. Сейчас мы ничего не можем сделать. Джотаро хотел спросить, почему бы Цезарю не поехать прямо к себе в отель, ведь Авдол в любом случае вернётся в общежитие и может подкинуть и его и Пьера, но не стал. Друзей он узнавал по голосам и силуэтам — лица были неразличимы, будто кто-то нарисовал их и тут же смазал ещё не подсохшую краску. — А что насчёт пса? — опомнился он. — Его тоже надо показать врачам, разве нет? — Он держится неплохо, учитывая обстоятельства, но я всё равно собирался в ветклинику. Если хочешь, поехали вместе. — Давай. По пути Цезарь молчал, и это, наверное, было даже хорошо. Дежурный ветеринар осмотрел полуживую собаку, взял несколько анализов, промыл и перевязал раны. Добравшись до бирки на ошейнике, отыскали имя — «Игги» — и пробили чип, однако связаться с хозяевами не удалось. Вероятность того, что они погибли в атаке торнадо, была крайне велика, и Джотаро неожиданно для самого себя вызвался подержать Игги у себя. Перед отъездом купили всё самое необходимое — корм, миски, лежанку и поводок. Высадив Джотаро с собакой и вещами у корпуса, Цезарь крепко пожал ему руку и укатил в отель. Джотаро так и не смог подняться к себе — вышел из лифта этажом ниже, прошёл по тёмному пустому коридору до знакомой двери, толкнул... Она поддалась. Устроив Игги на лежанке, механически закрыл за собой, прошёл к кровати и упал на одеяло, вдыхая знакомый запах. Отвернувшись от стены, он ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Он сомневался, что сможет уснуть этой ночью, но постараться следовало. Хотя бы ради того, чтобы его перестало мутить от тошнотворного чувства вины и парализующего страха неизбежности. Слова Цезаря повторялись в его голове, как заевшая пластинка на древнем отцовском проигрывателе: «Сейчас мы ничего не можем сделать.» Непонятно, был ли это рассвет, но мрак понемногу рассеивался, и на фоне тёмно-синего квадрата окна выступил мольберт. Джотаро уставился в серый прямоугольник холста даже не для того, чтобы что-то разглядеть — просто чтобы смотреть хоть на что-нибудь. Через какое-то время из однотонной серости выступили линии — сначала самые яркие и чёткие, потом средние, а потом и вовсе — едва намеченные штрихи. Это был тот незаконченный портрет. Нориаки уже приступил к работе с цветом и начал не с фона, не с обнажённого тела, форму которого так бережно и живо запечатлел, а с лица. Джотаро смотрел в свои же влюблённые глаза и умолял вселенную, чтобы Какёин вернулся в эту комнату и закончил картину. Он бы лежал так и дальше, если бы пёс не проснулся и не заскулил, выпрашивая себе место на кровати. Вздохнув, Джотаро подвинулся, давая Игги место для манёвра, дождался, пока он запрыгнет на одеяло и уляжется, а потом провалился в глубокий сон, впервые за долгое время лишённый сновидений.