Тoo much

Каждый раз, глядя на этого Спока, Джим испытывает нечто, подозрительно похожее на нежность. Старшая, куда более приятная версия, неуловимо напоминает ему чокнутого дядюшку, которого вся семья считает ненормальным, и лишь младший троюродный племянник знает, что с головой там полный порядок. И что самые интересные секреты у такого дядюшки в полной безопасности, а сам дядюшка всегда примет сторону любимого неслуха, что бы ни случилось. Лицо нездешнего Спока слабо освещено неярким красноватым светом; источник явно искусственный, прилеплен сбоку от консоли. За прямой спиной — широкий провал окна, распахнутого в чернильно-фиолетовое беззвёздное небо. — Джим, — Спок-Селек едва заметно кивает и смотрит ему за плечо. — Леонард… МакКой. Доктор, — глаза очень тёмные и очень тёплые. Полная противоположность тому, другому. — Мы знакомы? — сходу начинает Боунс. Довольно агрессивно, и Джим сразу готов вмешаться. — Очень давно, — констатирует Спок. — Мы с вашим двойником высоко ценили наши отношения. Вместо новой реплики Боунс издаёт горловой звук, маскирует под кашель и затыкается. — Посол Селек, вам известна болезнь под названием ханахаки? — пользуясь паузой, Джим переходит к делу. — Утвердительно, — посол снова кивает, а когда вновь смотрит в экран, ощущение от взгляда неуловимо меняется. — С ума сойти, какие все продвинутые — раздражённо бормочет Боунс Джиму между шеей и ухом, не особо стараясь понизить голос. — Что, — обращается он уже непосредственно к Споку, — в параллельной вселенной чёртова напасть, как грипп или ветрянка? Может, ещё и формулу вакцины для вашего вида вспомните? Просто так, ненароком. — Вулканцы не подвержены ханахаки, — отмечает Спок. Явно намеревается что-то добавить, но в Боунса словно бес вселился. — Расскажите это вашему двойнику, — злобно предлагает он. Ну хоть вежливую формулировку в обращении использует. — Похотливый идиот настаивает на операции, вместо того, чтобы использовать простой и безопасный метод. Экранный Спок вздёргивает бровь, а Джим с чувством пинает табурет Боунса. Промахивается, к сожалению. — Прошу прощения, доктор, чем вызван ваш эпитет? — интересуется Спок. — Отсутствием надлежащей остроты в процессе мыслительной деятельности, — язвит Боунс. — Чем ещё? — Ты назвал Спока похотливым, — негромко подсказывает Джим, стараясь не заржать от кретинизма ситуации. — Я сказал, что он тупой, — раздражается Боунс, поднимается с места и перегибается через плечо, словно так лучше видно или слышно, или должно выглядеть более убедительно. — Я его врач, и мне нужно понимать, действительно ли хирургическое вмешательство является единственным методом лечения. — Помнится, мой дорогой друг, доктор Леонард МакКой из моей вселенной, пытался провести указанную вами процедуру, — не дрогнув, сообщает Спок. — Попытка оперативного вмешательства едва не привела к летальному исходу. Несмотря на его несомненно выдающиеся профессиональные данные, — слегка поспешно добавляет он. Джим слушает опасную тишину сбоку и с трудом удерживается от истеричного ржача. Боунс перестаёт скрипеть зубами примерно через пять секунд: — Причина? — интересуется он. — Ураганное развитие болезни, — любезно поясняет Спок. — Неконтролируемый рост корневой системы. — Ну отлично, — Боунс рушится назад, на табурет, разом растеряв всю агрессию. — Я ведь подозревал подвох из-за нестандартного расположения. Паренхима, конечно. Замечательно, — он снова обращается к Споку: — Значит, остаётся последний вопрос. Надеюсь, вы сможете на него ответить. Кто. На этот раз Спок-Селек поднимает обе брови. По мнению Джима слегка переигрывает. — Доктор МакКой хотел спросить, в кого? — помогает Джим Боунсу и тут же получает прицельный пинок по креслу вместо спасибо. — Дело в том, — поясняет Боунс Споку, — что наш первый офицер ни черта не смыслит в самых простых вещах. Например, убеждён, что ни к кому не испытывает романтических чувств. Видимо, считает, что ханахаки на нём сама по себе выросла. Несмотря на свои несомненно выдающиеся профессиональные данные, разумеется. Один — один, Боунс. Точнее, четыре — ноль. Нельзя так подставляться. Хочешь сделать хорошую мину при плохой игре — сделай вид, что тебе похрен. Выдающиеся, так выдающиеся; профессиональные, так профессиональные. Спок-Селек опускает взгляд, но не брови: — Могу я узнать, при каких обстоятельствах произошёл первый приступ? — Зачем? — щетинится Боунс. — Да, конечно, разумеется, — раздражается ещё больше и начинает длинно и нудно рассказывать про текущую миссию. Миссия, и там же увольнительная. Очередная пустышка. В исполнении Боунса слушать ещё тоскливее. Джим перед самой высадкой на чёртову Майоринику от Комака разнос получил и Пайку потом едва не нахамил. Может, кстати, и нахамил, но в самом деле, какого хрена: полгода в звании, а миссии — одна круче другой. Покрасоваться на сборище Лиги Единения на Стиксе-девять, принять участие в заседании на Леоноре, подтвердить добрую волю Федерации на Церере, причём, на всех трёх искусственных планетоидах. Ни новых миров, ни исследований. «Смело ступать» — куда? В очередной надраенный банкетный зал? Джим так и сказал, что Энтерпрайз им не эстафетная палочка мира и межгалактической бюрократии. Пайк, разумеется, тоже взбесился, чуть ли не прямым текстом носовой платок предложил — сопли подтирать. Джиму от прояснения позиций легче не стало: самый молодой капитан в истории Звёздного флота, да к тому же обаятельный. Пока испытательный срок не отбудет и не докажет, что способен на большее, так и останется фейсом работать. Под чутким руководством ненавистного старпома с его издевательски-вежливым «сэр». О последнем Пайк не в курсе — всерьёз считает Спока одним из лучших. Ещё бы. Несмотря на отличное воображение, Джим не в состоянии представить, чтобы Спок к Пайку так обратился. Или ещё круче: повалял бы по мостику, а потом разложил прямо на консоли. Короче, к моменту окончания официальной части майориниканской миссии Джим всё ещё в бешенстве. Или снова в бешенстве, потому что Спок, конечно всегда рядом, идеальный до предела, готовый указать или обратить внимание капитана, блин. И никогда — заткнуться, наконец. Неудивительно, что как только миссия переходит в состояние свободного полёта, капитан умудряется почти качественно разогнать тоску слабоалкогольным местным хреновым аналогом шампанского. Следующий этап — капитан всегда на службе, даже в увольнительной — запланированное посещение Гранд Опера Майориника. Тоже аналог, тоже хреновый, как и местное шампанское. По-своему, правда, уникальный. Здешняя опера частично содрана с шедарийских образцов, поэтому партер целиком отдан под так называемый оркестр — разнокалиберные фонтаны. Плюс в каждой ложе по бортику тянется тройная плещущаяся и журчащая цепочка музыкальных мини-гейзеров. В остальном оформление затрапезно-классическое, бордово-красно-золотое с акустическими куполами и белыми вставками. Сиденья и спинки мягкие, однако подремать в таком звуковом сопровождении при установленной влажности вряд ли получится. А затем Джим видит возможность подпортить Споку кайф, и почти готов согласиться, что искусство — это всегда прекрасно. Ложа рассчитана на пятерых. Первым врывается восторженный Чехов, сообщив, что фонтаны изобрела талантливая русская девочка, очень давно — сразу после библейского потопа, видимо. Следом Спок пропускает вперёд Ухуру, шовинист несчастный. Джим спецом задерживается и Боунса тормозит, чтобы парочка устроилась удобнее. А потом вплывает вальяжно и напоминает о пункте двенадцать тире два, уложения о посещении объектов, имеющих культурную или историческую ценность на значимых планетах Федерации. Пункт двенадцать тире один позволяет рассаживаться согласно обстановке, то есть, как удобнее с точки зрения безопасности. Тире два — уточняет, что если аборигены не полные отморозки, то рассредоточиваться следует согласно субординации. С капитаном в центре и по понижению рангов с боков. Другими словами, выкусите, коммандер. Звёздный миг: Ухура в ярости, потому что на уложение все обычно класть хотели, тем более, в официальной увольнительной. Зато Спок в привычной коме. Подтверждает, что «капитан прав, Ниота» и освобождает креслице, разумеется даже не плюнув напоследок на сиденье. Боунс замыкающим, советует Споку дождаться, пока Джим уснёт под плеск волн, чтобы за его спиной спокойно держаться с лейтенантом за ручки. Спок на сарказм не реагирует, зато Ухура злится так, словно им с коммандером предложили трахнуться прямо в партере, в центральном фонтане. Поэтому Джим на всякий случай понимающе ухмыляется и чуть отъезжает вместе с креслом назад. Чтобы не вздумали. В смысле, за ручки держаться или что там Боунс мог иметь в виду с учётом психованной вулканской физиологии. Кстати, терранская тоже начинает настойчиво о себе напоминать. Хреновый аналог шампанского плюс хреновый аналог оперы — журчащий и очень провоцирующий. Представление только началось, до перерыва, как пешком до Энтерпрайз на орбите, а у Джима уже глаза кровью налились. Он старается не ёрзать, но всё равно ловит предупредительный строгий взгляд старпома. И не удерживается — посылает. Не вслух, разумеется, но Спок понятливый, когда не надо. Отворачивается и сидит, как палку проглотив, ещё минуты две. А потом встаёт и выходит. То ли идиотничает, то ли показывает, что так тоже можно было, и оскорблением чужой культуры не считается. Джим секунды две втыкает в ненормально серьёзную физиономию Боунса, а потом встаёт и идёт следом. Точнее, не следом, а в удобства, что одно и то же, потому что Спок тоже там. Спок — белое лицо, синий мундир. На красно-золотом зеркального псевдо-оперного розлива — футуризм и мистерия. В первый момент Джим уверен, что всё, теперь он труп, потому что довёл Спока до бешенства, иначе, откуда там пена на губах. Много пены, клочьями. Спок её стирает и кашляет, и стряхивает в красную раковину, а она снова проступает. К счастью, Боунс в шаговой доступности, потому что Джим для Спока может лишь воду в раковине пустить и салфетки подать. Что он и делает между обещаниями в комм лично Скотти уволить к чёртовой матери, если тот вот прямо сейчас не достанет им Сулу — единственного, кроме Джима, на Майоринике в золотой форменке, а потому способного изобразить пусть хреновый, но аналог присутствия капитана в оперной ложе. Боунс, в отличие от Сулу, которого Скотти, как выясняется, родить не в состоянии, появляется сразу после вызова. Машет трикодером и орёт матом, что смывать потенциальную заразу в общую канализацию мог придумать только полный и законченный даун. А затем, уже без мата — что на их счастье зараза тут только одна — сам капитан, поэтому карантин не нужен. Экранному Споку Боунс всё это рассказывает вкратце и без огонька. Но тому, вроде как, всё равно интересно. — Тест подтвердил отсутствие любого вида семян, — начинает, наконец, закругляться Боунс, — позже, в лазарете я взял повторные пробы — вообще никаких следов дочерних, даже зародышевых, абсолютно чисто, как ни странно, — он пожимает плечом. — В любом случае, уже хорошо, что стадия начальная, заражением не грозит, — переводит он дух. — Я ответил на ваш вопрос? Жду ответа на свой. Спок убирает от лица сложенные «домиком» пальцы и переводит взгляд с Боунса на Джима и обратно: — Мне искренне жаль, — говорит он. — Все, кого вы перечислили, Леонард… доктор МакКой, каждый оставил глубокий и тёплый след в моей жизни. Но я был старше, когда имел удовольствие работать с ними. Мой двойник может быть прав относительно невозможности испытывать сильное чувство. В том числе, по причине юного возраста. — Вот только не надо мне вешать, — Боунс снова слетает с места, наваливается Джиму на спину и перевешивается через плечо, — ему под тридцатник, вашему юнцу, чтоб его. А знаете, — неожиданно меняет он тон, — спасибо большое за консультацию, — и прищёлкивает пальцами в экран, да так, что любой шарахнулся бы. Но Спок лишь вновь поднимает брови. — По нему половина экипажа тайно вздыхает, так что мы с капитаном, пожалуй, негласно объявим сезон охоты. — Половина экипажа? — Спок выглядит в точности, как Джим себя чувствует — впечатлённым. — Да, тайно, — уточняет Боунс. — Вторая половина и без капитанского благословления прохода не даёт, плевать они хотели на запреты и субординацию. Но про вторых вы и без нас знали, не так ли. Короче, сами разберёмся. Джим! — Да-а? — Джим всё ещё под впечатлением от творческого потенциала Боунса в жанре ненаучной фантастики. — Скажи старшему гоблину спасибо, и заканчиваем здесь. Надо попросить Скотти перенастроить общественные репликаторы на воспроизведение смазки в промышленных масшта… Джим тоже слышит этот звук. Странный, негромкий, ни на что не похожий, но приятный. Вот, значит, как может рассмеяться вулканец — больше глазами, чем лицом или голосом. — Ты это видишь? — локоть Боунса больно врезается Джиму в бок. — Это записывается? Мне нужна томограмма мозга. — Леонард, друг мой, — говорит Спок, подозрительно блестя всё ещё смеющимися глазами и положив ладонь на экран со своей стороны, — вы несомненно самый выдающийся профессионал в обоих известных мне вселенных. Уверен, моя юная копия тоже так считает. — Две томограммы, — обморочно сипит Боунс. — Если вы ошибаетесь, я заставлю вас следить, чтобы на его могиле всегда лежали свежие цветы. Мне плевать, что на Новом Вулкане такая роскошь в дефиците. — Моему Леонарду тоже никогда не нравились слишком чистые результаты, — кивает Спок. — Капитан, — он снова теплеет глазами, хотя куда ещё больше. — Джим, друг мой. Рад был видеть. Ниоте Ухуре и Павлу Чехову мои лучшие пожелания через время и пространство. Экран меркнет, хотя полностью офигевший Джим едва успел ответить на таал. Рядом сидит пришибленный Боунс, тяжело навалившись на уже стонущее от постоянных поползновений плечо. — Что-то мне часто кошмары сниться начали, — бурчит Боунс, минут через несколько, когда плечо у Джима окончательно отсыхает, а консоль вырубается от бездействия. — Сначала приснилось, что в мой лазарет загремел вулканец с ханахаки. Потом приснился его двойник из параллельной вселенной, который сказал, что я лучший. А потом, не поверишь, Джимми, что он сделал. — Что? — на автомате спрашивает Джим. — Улыбнулся, назвал меня другом и сказал, что высоко ценит наши отношения. Джим пытается отодвинуться вместе с чёртовым креслом. Разумеется, безуспешно. — У твоего подсознания явная мания величия, — констатирует он. — Такую хрень транслировать. — Вот и я думаю, — вздыхает Боунс и встаёт. — А знаешь, какой кошмар приснился мне? — Джим тоже встаёт, хоть и с большими затратами — из-за кресла и занемевшего плеча. — Мне приснилось, что ты предложил изнасиловать своего больного всем экипажем поголовно, а потом согласился сократить число до четырёх. Но это ещё не всё, — разумеется, стоит лишь опереться на спинку, как кресло, словно по волшебству, выворачивается из руки и отъезжает. — Мне приснилось, что ты включил в этот небольшой кружок себя, меня и Чехова. Вот где настоящий ужас. Джим ожидает, что Боунс хотя бы смутится или что-нибудь объяснит, но тот лишь скалится, как гиена: — Без проблем, Джимми. Тебя вычёркиваем, — и разводит руками. — Ладно, выметайся, — принимает он деловой вид, тряхнув ладонью в сторону выхода. — Минимум час, максимум — два. Не заснёшь, и не найдёшь, с кем нажраться, приходи, продолжим. А сейчас ты мне мешаешь. У себя в каюте Джим думает, что не уснёт, не ужравшись в хлам, думает, что нужно принять душ, думает о следующей миссии, такой же игрушечной, как нынешняя. Пытается представить, как легко и приятно можно провести время на очередной безопасной планете, значимой, чтоб её, для Федерации. Без вечного скрупулёзного следования протоколам, без параноидальной подготовки к любого рода неприятностям. И как удивительно нормально будет не выискивать, чем бы ещё поставить на место идеально отутюженного первого офицера. В мыслях поют фонтаны и распускаются цветы — белые и тоскливые, геометрически-правильные. Не спотыкаться взглядом об идиотскую стрижку «под горшок» и острые кончики ушей. Не выверять угол подъёма бровей — обеих или поочерёдно, пытаясь вычислить степень вовлечённости в происходящее. Не слышать издевательского «сэр», якобы уважительного. Не сомневаться в собственных решениях и никогда не вспоминать о позорном глюке. Потому что уступить в драке физически более сильному — херня, а не проигрыш. А вот то, что Спок заставил Джима опасаться, будто в нём на самом деле это есть — желание отдаться до конца и полностью — нет, такое не прощается. И не забывается. И значит… Что значит, Джим придумать не успевает; неожиданный сигнал к подъёму говорит, что надо просыпаться. Сигнал повторный, поэтому лучше пошевеливаться, иначе на завтрак останется прискорбно мало времени, и Боунс его запилит. А если окажется не в духе, может ещё и с витаминным гипо подкараулить. Хотя с чего бы Боунсу злобиться? Джим с удивлением отмечает, что вчера, похоже, был паинькой — принял душ и вырубился. Ну а то, что фигня всякая снилась, так это Спок со своим ханахаки постарался. Не дал им с Боунсом расслабиться после очередной успешной миссии. Кстати, о миссии — их с Боунсом увольнительная накрылась, но более везучая часть экипажа ещё догуливают. К следующей точке бюрократического маршрута Энтерпрайз отчаливает через восемь часов — семь целых и сорок девять сотых, сдохни, Спок… То есть, не сдохни! Не сдохни, конечно, а заткнись. Вместе с мгновенным всплеском ужаса Джим чувствует вину — огромную, как планета внизу, вместе с тропо- страто- мезо- термо- и даже экзо- сферами. Нет, чего он точно никогда не желал Споку, так это смерти, не хотел, чтобы тот умер — что за ерунда в голову лезет. Ханахаки так не работает. Никакая болезнь так не работает — есть безмозглый паразит, которого нужно выявить и уничтожить. Джим ненавидит мыслить простыми категориями, но здесь действительно всё просто. Да, и к чёрту завтрак.