Тoo much

После смены от Боунса всё так же тихо, а Джим так задолбался копаться в идеальной планировке первой неидеальной миссии — на Венере-девятнадцать просто не знают, кто такой Спок — что выползает в общую комнату отдыха, пока экипаж не забыл, как капитан вне мостика выглядит. Ну и почти случайно забредает туда, где расположились Ухура, Спок и Чехов. В самом деле, вдруг Чехова уже пора из-под автобуса вытаскивать. Потому что когда это они успели так плотно подружиться? В спасении Чехов не нуждается — с первого взгляда понятно. Сидит себе верхом на столике и радостно вещает о несравненности всестороннего классического русского образования. Прямо перед ним, на диванчике, Спок с Ухурой. Лаборатории, значит, побоку. Правильно, пусть Боунс отдувается. Ну и капитан с планированием тоже сам разберётся. Ухура негромко смеётся: — Ай, я знаю! В пансионах для благородных девиц монахини тоже следили за нравственностью. Например, между танцующими в паре оставалось место для святого духа. Дистанцию держали изо всех сил, даже с привлечением религии. Спок отводит глаза, замечает Джима в проёме, взгляд моментально качественно меняется: — Капитан, — негромко говорит он. Чехов оглядывается и выпрямляется, явно намереваясь слезть со столика. Заодно Ухура больше не улыбается. Оу, прямо Гринч, а не Джим Кирк. В попытке всех успокоить, а может и назло, Джим подходит и выдаёт лучшую ухмылку: — А я-то думаю, почему мой первый офицер всегда настойчиво сохраняет дистанцию. Место, значит, оставляет. Для святого духа. Ухура с Чеховым чуть расслабляются, Чехов вообще смешливо фыркает. — Никак нет, — говорит Спок. — Иногда это место для эго, — и добавляет: — При всём уважении. Сэр. Ухуру загибает сразу, а Спок просто встаёт и удаляется. Смотреть на заливающуюся Ухуру и не присоединиться — невозможно, поэтому Джим стискивает зубы, выдыхает, неохотно хлопает по плечу веселящегося Чехова и тоже выметается, пока ещё видит, куда идти. Очень стараясь не вспоминать в подробностях, при каких обстоятельствах упомянутое эго было раздавлено всмятку. Полным отсутствием дистанции в том числе. На планировании идеальной миссии сосредоточиться не удаётся даже после второй порции контрабандного спиртного. До пьяного припадка бешенства Джим себя доводить не намерен, поэтому вызывает единственного, кто способен купировать потенциальное убийство: — Доктор МакКой, в капитанскую каюту зайдите. Пожалуйста, — цедит он, не представляя, что станет делать, если Боунс вусмерть наисследовался и только-только решил передохнуть. Наверное, стоило самому в лазарет наведаться, но теперь лучше бы Боунсу не медлить, потому что Джим со зла распечатал «Кардассианскую полночь». Боунс, как всегда, в своём репертуаре. Пока Джим ждёт сообщения или хотя бы подтверждения, просто возникает на входе, а затем молча впирается внутрь и сразу реплицирует себе стакан воды. Воду выпивает, опустевший стакан протягивает Джиму. — Что это на тебе? — удивляется Джим, когда движение открывает плотный серебристый браслет на запястье. — У Спока такой же, у него спроси, — Боунс забирает спиртное и обваливается в кресло. Удивительное дело — от одного присутствия Джиму больше не хочется никого изничтожать. Ладно, особо жестоким способом не хочется. — Да что ты, — неудержимо ржёт он. — Так вас можно поздравить? К слову, ничего такого на Споке он на смене не заметил. Но тот вечно запакован намертво, да и двигается экономичнее. — Придурок, — выдыхает Боунс после паузы. Хотя бы не давится, уже хорошо. — Браслеты медицинского слежения. Спок не против, а мне так надёжнее. Джим чувствует что-то, но ухватить пока не может: — Спок? — переспрашивает он. — А с гоблином остроухим что случилось? — Он подцепил ханахаки, — мрачно напоминает Боунс. — Ха-ха, — недоверчиво оценивает Джим. — Выпей, Джимми, у меня две новости — хорошая и плохая, — Боунс пьёт первым и кивает, чтобы ему снова налили. — Присесть не хочешь? — Инквизиция гордится тобой, — бурчит Джим, упрямо оставаясь на ногах. Упирается плечом в переборку, отставляет стакан на столик и складывает руки на груди. — Давай, мочи. — Это не я, — говорит Боунс и салютует стаканом. — Чт… — Джим хмурится и вцепляется крепче в бицепсы. — Не ты? А новость ка…кая, — договаривает он, в шоке, глядя, как Боунс согласно кивает поверх стакана, криво радостный от того, что дошло. — Ты и Спок? Ты и Спок?! Ты и Спок?! ТЫ И… Ай! — приземлившись на кровать от увесистого толчка в грудь, Джим испытывает нечто похожее на уважение: на миг Боунсу действительно удалось заставить его поверить. — Ты меня разыграл, — ошеломлённо улыбается он. — Вообще-то, нет, — Боунс снова занимает кресло, серьёзный, как на полостной операции. Джим внезапно понимает, что тот не врёт. — И как он? — срывается само собой, поскольку всё, включая мозг и инстинкты, тупо отбито напрочь. К счастью, Боунс воспринимает вопрос иначе: — Ты видел, как, — он явно имеет в виду сегодняшний приступ. — Или что ты хотел узнать? — Боунс нехорошо прищуривается, смотрит, словно видит в первый раз: — Ну ты козёл, Джимми, — качает он головой. — Клянусь, ещё слово, и я утоплю тебя прямо в стакане. — У меня туда даже голова не поместится, — не глядя Боунсу в глаза, выдаёт Джим первое, пришедшее на ум. — А я очень постараюсь, — обещает Боунс. — Это хороший… хорошая? — нет, ему действительно интересно. — Хорошая новость была или плохая? — «Кардассианская полночь» даже душит мягко, не то что некоторые. — Первая, — огрызается Боунс. — Есть ещё вторая, приготовься. О, Джим готов полностью и ко всему. Боунс в таком состоянии способен попросить подержать свечку или подержать Чехова, или любого, кто встанет между ним и пациентом. — Заканчивай пялиться, — приказывает Боунс. — Странная реакция для того, кто способен трахнуть козу, и кого я ещё курсантом от ЗППП лечить устал. — Почему все думают, что я трахнул козу? — задумчиво интересуется Джим, привстав, чтобы забрать стакан со столика. — Ухура сказала, — пожимает плечами Боунс. — Уволю нахрен, — жидкость в стакане обманчиво густая и тёмная, почти маслянистая. В каюте неожиданно не хватает красного и синего, поэтому Джим делает большой глоток и ждёт, пока снова не станет нормально. Спок с ханахаки уже почти привычно. Но Спок с Боунсом? Вот же… Вот же чёрт! — Она была не в себе, — словно это что-то меняет, примирительно говорит Боунс. — Ты клеился к Споку, все клеились к Споку, вот она и бесилась. Ты и капитаном-то тогда был всего ничего. У Джима взрыв мозга, но вялый. «Кардассианская полночь» отлично гасит разлёт осколков по периметру. — Я не клеился к Споку, — звучит, как оправдание, редкостно неубедительно, что бесит. — Кто вообще способен клеиться к Споку? — Все, — не задумываясь, отвечает Боунс. — Почти все, — поправляет он сам себя. — За редким исключением. — Ты пристрастен, — обвиняет Джим. — У тебя теперь нет права голоса из-за… личной вовлечённости. Ты, может, и имеешь уникальный опыт и взгляд на вещи, но ты — не все. — О, ради бога, — всерьёз раздражается Боунс, сидя в своём кресле, как на другой планете. — Как будто у меня есть возможность заткнуть уши, пока я лечу очередного идиота, не умеющего держать язык за зубами. Или ещё хуже, тупо бредящего под наркозом. Кто-то под наркозом бредил Споком? — Вообще, да, — соглашается Джим, стараясь не злиться и быть объективным, — под наркозом ещё не то сказать можно. — Некоторые прекрасно справляются без наркоза, — язвительно подмечает Боунс. — Ага, ты, например, — Джим тоже умеет злиться и язвить. — Ты сказал Споку, что на него весь экипаж дрочит. — Я сказал про стеснительную половину, — ухмыляется Боунс. — А вторая? — Джим точно помнит, что там была ещё одна половина. — А вторая мастурбирует, — рявкает Боунс. — Так ты хочешь услышать следующую новость? — Две половины, это и есть весь экипаж! — орёт Джим. Осекается и фыркает: — Все любят Спока, а я и не заметил. Когда это произошло? — Когда ты разрешил научникам использовать офицерскую столовую в гамма-смену, — любезно указывает Боунс. Разумеется, он не в курсе, что это была очередная попытка поставить Спока на место. — Они там все передружились на фоне общей любви и уважения к начальству, вот и… Успокойся, — Боунс машет рукой, привлекая внимание, — ты — капитан, тебя все тоже любят. Не так, как Спока, конечно, но, согласись, он развратнее. Джим давно открыл рот, чтобы посоветовать сделать прививки офицерам, которых покусали научники, потому что любовь к Споку, несомненно, ещё более тяжёлое заболевание. Но тут его пришибает словами Боунса. — Спок развратнее меня? — офигев окончательно, переспрашивает он. — Я сказал, тупее! — ярится Боунс. — То есть, экзотичнее. Я сказал, развратнее? — тоже, похоже, офигевает и поднимает глаза на Джима. — Вот дерьмо. Нет, ты, конечно, развратнее. Что вообще за слово такое идиотское? — снова злится он. Дышать удаётся через раз — Джим давно так не ржал, хоть и наблюдает, как со стороны. Боунсу он этого никогда не забудет. Если выживет сейчас, конечно. — А старшему… старшему Споку сказал, что… что похотливый, — сквозь дебильный гогот с трудом припоминает Джим. — Фрейд об… обрыдался бы, — пытается сказать он на последней стадии издыхания. — Что-что? — интересуется Боунс, всем видом изображая ледяное спокойствие. — Тебя плохо слышно, запивай. Запивать Джим не в состоянии — растянулся на кушетке и задыхается. Сейчас немного отойдёт, и обязательно спросит, что же Спок такого умеет, что оговорки всё круче. Нет, правда — до секса был всего лишь похотливым, а теперь развратный и с парными браслетиками. Медицинскими, конечно же. — Так похотливый или развратный? — Джим упирается локтем в койку и пытается привстать, не расплескав выпивку окончательно. Выпивка или приступ веселья, или общий дебилизм ситуации, но Джим внезапно чувствует нечто, помимо привычного наплыва лёгкого возбуждения из-за полугодового недотраха при раздражающих факторах в шаговой доступности. — Вторая новость, — Боунс салютует стаканом. — Сядь и допей, наконец, — следит, как Джим, всё ещё пофыркивая, давится остатками «Полночи» и торжественно изрекает: — Это не я. — Ну и?.. — Джим, разумеется, в кондиции, но не настолько, чтобы не вспомнить, что эта же новость шла первой. Боунс бормочет что-то похожее на «пьяный идиот» и снова салютует стаканом. Точнее проводит вертикально, теперь уже совсем показательно, словно у Джима пятно на груди или вообще, дыра. — Что? — он опускает голову и тоже смотрит. Затем оттягивает футболку, смотрит, а затем: — Что?! — Хочешь знать, похотливый или развратный — иди и спроси, — кивнув, предлагает Боунс. Обыденно, как в стакан плеснуть. «Кардассианской полночи», например. Или льда подсыпать. Джим встаёт, игнорируя уже вполне ощутимую подвижку к стояку, и разливает остатки себе и Боунсу. Там всё равно буквально на дне болталось, а удовольствие одноразовое — хранить распечатанным кардассианское пойло не рекомендуется. В принципе, изначально было ясно, что не Ухура. Теперь понятно, что не Боунс. Лично Джиму очевидно, что и не он, но Чехов точно последний в списке. Не потому что, а потому что. — И спрошу, — Джим пожимает плечами. В паху настойчиво тяжелеет. — Спроси-спроси, — бубнит в свой стакан Боунс. — О чём, кстати? — Не донимает ли болезнь, спрошу, — огрызается Джим. — И совесть, — вспомнив про всё хорошее, добавляет он. — Давай, вперёд, только заранее предупреди. Я следом, минут через десять, заберу труп, — Боунс коротко хмыкает, смотрит на Джима и кривит губы: — Будешь так скалиться, — грозит он, — сокращу время до пяти. Зайду раньше и полюбуюсь на процесс. Ну, что молчишь? — Прикидываю, можно ли убить начальника СМО так, чтобы никто ничего не заметил, — привычно отмахивается Джим, мысленно уже не совсем здесь. Скорее всего, Спок его пошлёт. Если повезёт, то исключительно с помощью слов. Но это то, что Джим обязан сделать. На миг Боунс задумывается: — Вряд ли, — машет он рукой. — Вот тебя долго никто не хватится, у вас там целая цепочка. А меня сейчас даже М`Бенгой не заменить. Джим смотрит на него в упор и не видит. Больше всего ему необходимо знать, на что похож секс со Споком: — Как это было? — не успев подумать лучше, спрашивает он. — Иди к чёрту, Джимми, — Боунс медленно растягивает губы в улыбке. Красивой и ясной, как для моментального снимка. — Сам иди, — Джим брякает пустой стакан на столик. Звук отдаётся в паху, побуждает чуть согнуться и непроизвольно стиснуть зубы. — Только вчера оттуда, — теперь Боунс почти серьёзен. — Так что я, пожалуй, к себе. Тоже допивает и брякает стаканом. Джим с трудом удерживает лицо, упираясь рукой в стол. — Ах, да, — почти шагнув на выход, Боунс разворачивается на пятках и запихивает Джиму в карман штанов нечто объёмное и увесистое. — Вряд ли там понадобится, — хмурясь, как на медосмотре, бросает он, — но когда-нибудь, непременно. Приятных, кстати, снов. Джим смотрит, как дверь встаёт на место, и думает, что если это смазка, то экипажу Энтерпрайз придётся научиться некоторое время обходиться без хирурга в СМО. Лезет в карман, достаёт и тупо смотрит на медицинский нано-любрикант. Гипоаллергенный, если верить надписи, с двойной защитой и усиленной гладкостью. В паху тянет совсем уж нестерпимо. «Кардассианская полночь» явно добралась до яиц раньше, чем до мозга, потому что сам Джим всё ещё считает идею нелепой. Даже когда обнаруживает себя не в душе с рукой на члене, а у каюты старпома. Вламываясь к Споку, Джим совершенно точно знает, с чего начать. — Это не домогательство, — объявляет он, впёршись в святая святых — каюту первого офицера — сразу, как только дверь отъезжает чуть больше, чем на четверть. Дальше пока не придумал, но ничего — Боунс, помнится, обещал прийти через десять минут и забрать труп. Жаль только, что за девять минут Джим вряд ли начнёт смердеть настолько, чтобы как следует провонять напоследок душное и жаркое старпомовское обиталище. А, нет, Джим же его не предупредил. Тогда, может, и успеет. — Прошу прощения? — бровь у Спока взлетает сразу на уровень эдак двадцать второй. Не сразу, но он всё-таки добавляет вечное издевательское: — Сэр. Джим, до предела пропитанный как алкоголем, так и адреналином, прямо-таки слышит, как между мозгом и языком с грохотом падает шлагбаум: — Я, ты, секс, — злобно ухмыляется он. И уверенно начинает нести отсебятину, то и дело ссылаясь на логичность и нелогичность. Логичным является всё, что помогает сохранить жизнь, а нелогичным — любой отказ от возможностей. Кровать Спока располагается в углу, отделена от рабочей зоны жуткого вида ковриком — красно-кирпичным в мелкий тёмный узорчик. Удобно, должно быть, когда кровь будущей жертвы изначально содержит железо; даже особо счищать не нужно. Первый раз на его памяти Спок щеголяет чем-то, кроме формы или спортивного трико. Вживую, в смысле. Потому как был ещё больничный халат — на одной из записей с Боунсом. В неформальной одёжке Спок выглядит… трахабельно. Спросить Джима, вряд ли он определит цвет футболки или фасон брюк, потому что сразу залипает на угадывающихся очертаниях и скрытых мягкой тканью обещаниях. От шеи вниз великолепно выглядит, если совсем точно. Потому что рожа целиком на виду, и такая сосредоточенная, словно Спок в уме одновременно подсчитывает количество идиотизма на единицу синтаксиса и число букв в выпаливаемых словах. Судя по остро заинтересованному взгляду, больше подходящему убийце-психопату, возможно, ещё прикидывает, на сколько кусочков предстоит нарезать тело, чтобы корабельный утилизатор не подавился. Неудивительно, что Джима буквально кроет вдохновением. Он даже доходит до того, чтобы предположить, что ханахаки Спока по-вулкански особенная, и вызвана вовсе не любовью, а ненавистью, например. Причём, не к конкретной личности, а к её некомпетентности. — Как вы себе это представляете? — негромко уточняет Спок, пока Джим пытается вдохнуть побольше воздуха для следующей тирады после очередного «логично». Фраза и тон словно выдрана из большинства совещаний командного состава Энтерпрайз. Именно так первый помощник обычно приступает к разносу на клочки очередного гениального капитанского плана. Только это не совещание. Алкогольный адреналин и бешенство в жаркой полутёмной, пропахшей специями или ещё какой ароматической хренью каюте, невозможно сравнить со стерильной злобой ожидания занудной взбучки. — Секс, Спок, — Джим растягивает губы в почти улыбке. — Ты раздеваешься, я тебя трахаю, ханахаки конец, и мы больше никогда об этом не вспоминаем. Логично? Когда Спок молча отворачивается, Джим обещает себе больше никогда не пить ничего кардассианского. Но когда тот так же молча начинает освобождаться от одежды, Джим, наблюдая за процессом, даёт зарок купить Боунсу бутылку. Нет, две. Учитывая, что по справедливости, идея заслуживает не меньше ящика.