Тoo much

На вкус Спок как стук дождя по металлической крыше. Джим до сих пор пьян, как свинья, и почти уверен, что Спок не кончил. Зато помнит, что должен что-то найти или не найти в долбанной каюте. Что именно, он пока не знает, но это второе, что приходит в похмельную голову, когда Джим пытается отодрать себя от горизонтальной плоскости. Спока в каюте нет, а вот воспоминания начинают понемногу подтягиваться. Чёрт-чёрт-чёрт, Джим идиот. Хуже — мудак. Растерял последние мозги, когда увидел Спока лицом в подушку. Кто-то должен был предупредить, что матово-белая, холодная на вид, кожа окажется слишком тёплой, совсем горячей. Тонкой, и вообще. Ненормально нежной. Малейшее прикосновение — сразу засос или след от укуса. Любой, даже не будь заранее смертельно пьяным, точно озверел бы от одного только вида наливающихся зеленоватых пятен. И от заполошно трепещущего под рукой пульса в районе узкой поясницы, но об этом Джим думать сейчас не в состоянии. В каюте повисает стон — его собственный. Отчётливых воспоминаний не так много, но лучше бы их вообще не было. Он реально кусал Спока за задницу? Или это была спина? Пожалуйста, пусть будет спина! В дурной голове стучит дождь и пахнет металлом. То ли снилось, то ли глючилось; основная часть помнится смутно. Больше ощущением, что Джим бредил в кошмаре и одновременно ловил самый убойный кайф в жизни. Жмуриться бесполезно — перед глазами упрямо всплывают зеленовато-синеватые пятна засосов. Всё-таки, кожа у Спока ошизенно чувствительная. А выяснилось это, когда… ну да, когда Спок подтвердил, что Джим может делать с его э… тылом, что угодно, и отказался менять оговоренную позицию. Кажется, Джим предпринял несколько неудачных попыток изменить условия, а потом с досады отвесил шлепок по идеальной ягодице. И потом не смог остановиться? Зато сумел облизать Спока с головы до пят, от души отходить по заду, а потом трахнуть. Дважды. По кругу? Ну да, Джим крут. Было бы ещё круче, не изображай Спок всё это время скульптуру, случайно упавшую в кровать. Стоп, а?.. Самое главное — херовы цветочки, с ними что? От резкого движения чуть глаза не лопаются, голова так трещит, что вот-вот вытекут. Но Джим всё равно всматривается, делает освещение то ярче, то темнее — и ни черта не видит. Ни одного грёбаного лепестка. С ума сойти. Ну вот и всё. Больше никакого замученного Боунса, потенциально использованного Чехова и зверствующей Ухуры. Самому тоже больше не придётся трястись над машиной для вычислений и наложения взысканий, опасаясь вызвать новый приступ. Скотти с Кинсером, кстати, будут счастливы. И Сулу. Да весь экипаж, если верить Боунсу, теперь в больших должниках у капитана. Джим вовсе не раздувается от гордости — просто почти перестаёт ощущать похмелье и тянется за штанами. Аккуратно свёрнутая, одежда наводит на неприятные мысли о внеплановой уборке. Спок, вообще-то, из тех, кто способен встать со смертного одра, чтобы указать на пару ошибок в рапорте или подкорректировать неровную проекцию на любой из стен. Ранний порядок — явно его рук дело. Внезапно вспоминается смазка — ошалев от кажущейся вседозволенности, он едва не утопил в ней Спока. Сейчас на простынях ни пятнышка. По крайней мере, на тех, на которых никто не лежит. Догадка пускает преждевременный лёд по позвоночнику и способствует возвращению головной боли. Джим нетвёрдой рукой приподнимает подушку, на которой вырубился, и некоторое время таращится на небольшую россыпь лепестков. Затем тычет пальцем и поражается, насколько они жёсткие, несмотря на кажущуюся нежность. Словно из воска или даже из пластика. Джим поспешно натягивает форму прямо на голое тело, бельё отправляется в утилизатор — для скорости. Добраться до каюты, принять душ и больше никогда. Никогда. Никогда не вспоминать и не представлять. Нет, нет и нет. Как Джим терял человеческий облик, изображая мачо. Пока Спок по-тихому отплёвывался цветочками. С ханахаки Джим Боунса больше не дёргает. Радости в жизни тот себе теперь сам добавляет: М`Бенга, наконец, вышел на связь, и о чём там два светила периодически совещаются, можно лишь догадываться. После сеансов Боунс если и надирается, то в одиночку, а от Джима отделывается специальными терминами. Зато пообещал, что «как только, так сразу». До Венеры-девятнадцать с её почти не кастовым обществом, настроенным на медицинский туризм — пять стандартных суток. Другими словами, сдохнуть с тоски. Состояние Спока без изменений, поэтому общим соглашением Чехова решено ни во что пока не посвящать. Хотя Чехов сам уже о чём-то подозревает. Наивный-то наивный, но два и два сложить способен. И даже пять получить или шесть — в зависимости от заданных условий и меры разброса. Душу, по крайней мере из капитана, повадился вынимать настойчиво, как по расписанию. Джим не особо в курсе, о чём там они с Боунсом периодически беседуют, но рассчитывает, что начальник СМО менее подвержен хитросплетениям, порождённым юными и романтичными гениальными мозгами. Потому что лично Джима уже в край достало корчиться в ожидании подвоха со всех сторон. Ладно Чехов с его тягой к романтике. А есть же ещё Скотти с Кинсером, которые под шумок, обсуждая технические вопросы, нет-нет, да и ввернут что-нибудь на тему крайней полезности старпома в инженерном хозяйстве. Или Сулу очередной раз вздумается подтвердить звание главного засранца на Энтерпрайз. Про Ухуру говорить нечего — с ней рядом находиться, как в Сапёра без страховки играть. Только под точечным высоким напряжением и с завязанными глазами. Основной источник и раздражитель вообще всегда под боком — в шаговой доступности, только руку протянуть. Джим молиться готов на планировщиков, запихнувших консоль первого офицера за капитанскую спину. Потому что непозволительно часто, пока Энтерпрайз беспроблемно и беззвучно пожирает парсеки космической пустоты, Джим случайно думает о Споке, но видит вовсе не болезного сослуживца. Вообще не сослуживца. Джим видит распластанное на простынях тело, длинное и узкое, великолепное, как сам грех. Голая кожа, слишком тёплая, засосы и отчётливые следы укусов. Он не уверен, сжимался ли Спок на его пальцах, или сладкую судорогу он потом позже себе нафантазировал. Зато отчётливо помнит, какой тот болезненно-узкий внутри и выматывающе горячий. Чем дольше Джима кроет, тем больше идей появляется, на тему упущенных возможностей. О том, что можно сделать, чтобы заставить Спока бесноваться от желания. Джима прёт вхолостую. Он знает, что прав. Всегда был: член в заднице никакой не вопрос доминирования. Спок дал себя трахнуть — как таблетку проглотил. Ничего не изменилось. К телу всё так же прилагается голова с криво прошитыми мозгами и убойной силы ядовитым языком. Что творится в сдвинутых инопланетными заскоками извилинах, ни черта не ясно, но судя по гнусному «сэр», продолжающему торкать с редкостной периодичностью, инстинкт самосохранения там явно в дополнительном пакете от непроверенного производителя. Или вообще не подключён за ненадобностью и по причине несовместимости с основными функциями. С Боунсом Спок так же себя держал? Позволил всё или вообще всё? Джима реально корёжит, когда он начинает об этом думать, но Боунс сразу скроил из себя то ли джентльмена, то ли оскорблённую невинность, и даже намёком подсказать отказался. Зато отношения теперь у них со старпомом прямо-таки идиллические. Для Боунса и Спока, в смысле, не для нормальных людей. Если бы Боунс с Джимом так нежничать начал, то вместо планирования миссии, Джим спешно спланировал бы собственную торжественную кремацию. Просто на всякий случай. Некоторых всё-таки удивительно легко ненавидеть. Они с хрустом въезжают под рёбра и располагаются там со всеми удобствами, шпыняя, тыркая и выламывая, как только что-то идёт вразрез. Им невозможно сочувствовать, их даже пожалеть нельзя: самому бы кто посочувствовал. Медицинский браслет на Споке Джим так ни разу и не видел. Но точно знает, что он там есть, под плотной тканью длинного рукава. А вот другие заметили — сплетни аж до гамма-смены докатились. Все гадают, чей подарочек. Заодно грустят и вздыхают — общую атмосферу, что ли, чувствуют? Не Энтерпрайз, а летающий катафалк, судя по настроениям. И даже заранее в цветочках. Трое суток до плодородной Венеры-здравницы. Идеальный капитанский план предстоящей миссии изрезан в конфетти, перемешан, дополнен и собран заново. Как и капитанские мозги, нервы и сам капитан в целом. Спок сказал, что высоко ценит всестороннюю продуманность, но готов предложить менее гарантированный способ политического самоубийства. И даже «сэр» не добавил — пожадничал, видимо. Тоски всё больше, дел всё меньше. Джим с этой тоски и от безделья придумал, как выяснить, чем именно Боунс занимался с правой рукой капитана, что они теперь так спелись. С правой рукой — это со старпомом, разумеется; к инцестуальным кошмарам Джим пока не готов. В медотсек заявляется настроенным решительно: занят Боунс или нет, но в одиночестве ему пить сегодня не светит. У Джима с собой патентованная, хоть и недавно запрещённая на большинстве значимых планет Федерации, херня — безобидный стимулятор разового действия, в сочетании с алкоголем дающий расслабляющий эффект. Другими словами, лёгкий вариант сыворотки правды для домашней аптечки. Выглядит херня так же безобидно — мгновенно растворяющаяся крошечная пластинка, размером… Ну да, размером примерно с лепесток из тех, что Спок выкашливает. Когда-нибудь Джим перестанет всё сводить к Споку и его болезни, но только потом — когда Спок избавится от ханахаки. Может, даже на значимой Венере-девятнадцать. Ну, а вдруг? Чем чёрт не шутит? А Джим сможет без угрызений совести воображать, как дальновидно и конструктивно избавляется от Спока. Джим с порога понимает, что Боунс сам не против расслабиться. Уже начал, не дожидаясь компании. — Так, погодь, — даже принял, похоже, достаточно, чтобы перестать контролировать тягучий южный акцент и начать пользоваться забавными словечками. — Стой там, — командует Боунс, сгребая со стола падды и заметки. Через слово поминая чёртовых гоблинских врачей с их дешёвыми тайнами и «засморканной» загадочностью. — Ладно, присоединяйся, — распихав всё по закрытым отсекам, наконец разрешает он. — Опять секретики? — неохотно сочувствует Джим. — Нет, — поднимает он ладонь, — сначала мне тоже, а потом можешь начинать. — И не собирался, — Боунс неискренне изображает деловую сосредоточенность. Секунд двадцать, а потом сдаётся: — Без тоста обойдёшься, — и протягивает собственную мензурку. Джиму снова не удаётся понять, где Боунс её держал и откуда достал. — Алкоголик несчастный, я с вами точно сопьюсь, — бурчит тот. — Не зря твой старпом недавно к статистике апеллировал. Прямым текстом намекал, что во флоте на мирных рейсах больше всего алкашни. Джим великодушно не напоминает, что мензурка не его. Алкоголь крепкий, прожигает путь в желудок с почти такой же настойчивостью, с какой патентованная хрень прожигает карман. Спок, значит. Намекал, значит. И часто они так с Боунсом по-дружески общаются, пока Джим не знает, куда себя деть от наплыва всевозможных обязанностей? — М`Бенга поднял старые связи, добился высокой аудиенции, — Боунс, не глядя, тянется к ближайшей кювете и выдёргивает оттуда мензурку-близнеца. — Знаешь, что ему присоветовали? — привычно оценив на просвет, наполняет и ставит перед собой. — Не поверишь. Использовать производные гербицида. — Гербицид? — Джим, хоть и в обиде, но тоже впечатлён. — Спок им что, газон? Боунс пожимает плечами: — После идеи с псевдоциезом меня уже ничем не удивить, — и отпивает. — С чем-чем? — переспрашивает Джим. Хрень в кармане словно живёт собственной жизнью — то будто вспучивается, подталкивая в ладонь, то тяжелеет, ни на миг не давая о себе забыть. — Псевдоциез, ложная беременность, — раздражается Боунс. — Ну, соображай! М`Бенга, помнишь такого? Предположил, что у Спока ложная ханахаки, раз материнского семени нет. Тот факт, что там на самом деле вообще ничего нет, очевидно, его не смущает. — А-а? Э-э? — Джим тупо пытается представить Спока, беременного ложной ханахаки. Либо алкоголь слишком крепкий, либо предположение действительно за гранью добра и зла. — Ага, — соглашается Боунс. — Но я рассмотрел варианты. Для животных с псевдоциезом предусмотрена гормональная терапия. Для тех, кто по каким-то причинам относят себя к разумным, терапия есть как гормональная, так и психиатрическая. Психиатрическая круче, но иногда не срабатывает, тогда процесс доходит до естественного разрешения. В нашем случае естественное, сам понимаешь, обозначает абзац. Печень всмятку, лёгкие — в клочья. Сечёшь? Джим сечёт. Всмятку и в клочья. Многовато образности. — Короче, ни хрена, — продолжает бубнить Боунс. — Ложная или гибридная, но это ханахаки. И она лечится. Надо только понять, что ей, на хрен, надо. Вот это уже проще: — Ну, мы уже поняли, что ей «не» надо, — изо всех сил скалится Джим, чувствуя, как патентованная хрень в кармане только что не подпрыгивает. — Ни ты, ни я, ни Ухура, как понимаю, ей не нужны. — Не факт, — возражает Боунс. Вытаскивает откуда-то бутылку — откуда, чёрт возьми?! — встаёт, разливает остатки и идёт к утилизатору. Мгновение — и полупрозрачная микроскопическая мина замедленного действия неохотно тонет в тягучем янтаре. — Не факт, — повторяет Боунс. — Ты помнишь, как мы пытались сформулировать, что такое секс? — избавившись от тары, Боунс привычным маршрутом отправляется в подсобку. Явно за добавкой. — Спок хотел точно понимать, в чём может заключаться лечение, — напоминает он оттуда. А Джима накрывает осознанием. Что он, вообще, к чертям собачьим, творит. Пытается накачать лучшего друга, чтобы тот рассказал, как трахался со Споком. Стоп. Можно же всё переиграть. Можно сделать вид, что неловко повернулся и опрокинул выпивку. Можно даже отпустить себя и швырнуть мензуркой в стену — очень, кстати, заманчиво. Да хоть тупо поменять бухло и разлить уже на собственную форменку. Или даже поменять и выпить — какая, к чёрту, разница. Джиму от Боунса скрывать нечего, а патентованную хрень он уже два раза на себе испробовал, чтобы точно убедиться, что для здоровья не опасно. Только поздно. Вернувшись, Боунс вслепую сгребает со стола ёмкость, отпивает и хмурится: — Ладно. Мне всё равно придётся тебя спросить, — снова морщится. — Я люблю свою работу, — сообщает он с таким видом, словно собирается сказать этой самой работе, что дело не в ней, дело в нём. — Давай только без подробностей. Спок взял тебя за шею, ты кончил, затем вы обменялись телесными жидкостями. Так? Джим знает, что патентованная хрень вряд ли способна на такие выкрутасы. Она вообще ещё подействовать не могла, тем более в настолько мизерной дозе. — Ну? — торопит Боунс, рухнув в кресло. — Обычно тебя не заткнуть. Давай, капитан, не смущайся, ты на приёме у врача. До Джима, наконец, начинает доходить — сквозь ужас и просто кошмарное чувство вины перед Боунсом. Хуже, чем у Спока капитанское кресло отобрать, честное слово. Там хоть было, ради чего. — Не за шею, — осторожно прощупывает он почву. — Да? — Боунс изображает отстранённое удивление. — Ладно, неважно. Обмен жидкостями? — Односторонний, — всё ещё пытается прийти в себя Джим. — А он тебя за шею брал? Как? Когда Спок взял за шею Джима, кончилось это… не очень хорошо. Синяки и кровоподтёки долго сходили. Про остальные последствия, куда более катастрофические, и упоминать не стоит. А Боунс, вон, ничего, вполне целый на вид у ворота. — Очевидно, что-то вроде нервного захвата, но с другим эффектом, — раздражается Боунс. — Тебе в подробностях, или личным опытом обойдёшься? Джим показательно убирает от Боунса заряженную мензурку: — На приёме, так на приёме, — поясняет он. Настолько сволочью он давно себя не чувствовал. — У нас был полноценный акт, — наказывает он сам себя, мысленно приговорив зелёное, белое, горячее и терзающе-нежное. — Я его тупо трахнул. Разом изничтожив, наконец, всё возможное и невозможное, Джим скалится, испытывая некоторое облегчение. Ни зеркал, ни плеска воды. Нигде ничего не тянет. Больше не может тянуть. — Угу, — Боунс складывает руки на столе и сцепляет пальцы. — Похоже, действительно не ты, — прикинув там себе что-то, изрекает он и опять хмурится. Джим закрывает лицо ладонями и ржёт: — Ты сомневался? — отсмеявшись, спрашивает он. — Слушай, а как вы жидкостями обменивались? Тоже бесконтактно? — Нет, — ехидничает Боунс, — но так уж сложилось, что врач здесь я, так что придётся тебе обходиться собственными порнографическими фантазиями. Кожа к коже для телепатического контакта, я так понимаю, у вас присутствовала. — Что? — Джим не понимает. На миг истошно хочется снова подсунуть Боунсу мензурку, но — нет, не вариант. — Вулканский секс подразумевает телепатию. Джим Кирк, чем ты слушал, когда я об этом говорил? — недовольный Боунс хуже недовольного Пайка — куда там Комаку. — Ты не говорил, — оправдывается Джим. Он точно запомнил бы. — Контакт кожа к коже и телепатия! — взрывается Боунс. — Хотя там кожа, как у слона, — тут же сдаёт он назад. — Что? Должен же был я хотя бы засос попытаться оставить, — бормочет он. А вот это точно хрень. Патентованная, чтоб её. — Боунс, замолчи, — просит Джим, не в состоянии сейчас думать о том, что означает «кожа, как у слона», когда там от каждого прикосновения зелень расцветала. — Просто… не говори ничего. — Ага, — радуется Боунс. — Теперь ты понимаешь, каково мне приходилось все эти годы, когда ты тоннами и тоннами вываливал на меня свою похабщину. Всё, приём окончен, — и тянется за мензуркой. — Должно быть что-то ещё, — упорствует Джим, машинально отставив мензурку ещё дальше, стараясь направить разговор в менее удручающее русло: — Я про ложную вулканскую ханахаки. Почему именно Спок? Люди, вон, при всей романтичности, можно сказать, почти не подвержены. Какой сейчас у хомо сапиенс процент заражений? Та девчонка, в школе, точно не была от мира сего — одноклассницы сплетничали, что она рыдала над дохлыми бабочками и ненавидела осень, потому что трава вянет — легко представить, как она попала в число жертв. — У меня есть справочники, история болезни и симптоматика. Или что? — патентованная херня, похоже отпустила, раз Боунс не спешит срочно озвучить цифры, которые наверняка выучил наизусть. — Хочешь, чтобы я начал фонтанировать идеями? — подтверждает тот догадку. — Ну, держи: твой гибридный Спок больше человек, чем большинство людей. Устраивает? А то, что болячка, как под заказ — безболезненная, непредсказуемая и ни для кого не заразная, ни о чём не говорит, нет? Просто удачно, правда? — Офигенно удачно, особенно тот факт, что потенциально смертельная, — не соглашается Джим. — О чём и речь, — непонятно тянет Боунс. Или не отпустила. Джим качает головой, а когда встаёт, мензурка с грохотом бьётся о палубу. Всё. Теперь осталось постараться не проговориться под общим наркозом Боунсу. С другой стороны, под наркозом лучше: когда Боунс его прикончит, Джим об этом не узнает. — Ой, — застывает на пороге невесть откуда взявшийся Чехов, — доктор МакКой, у вас колбочка разбилась. — Ты что, отсек не заблокировал? — шипит Боунс. До общего наркоза Джим рискует и не дожить: — Ты тоже, — ухмыляется он, пятясь, стараясь не наступать на радостно набежавших уборщиков. — Проходите, Павел, мы уже закончили. И сваливает. Чехов на всех влияет положительно, при нём Боунс точно пить не станет. Самому Джиму уже тоже хватит, хотя выпил всего ничего. Стареет, наверное.