Тoo much

Сутки до высадки. Сегодня Спок ознакомился с хозяйственным приказом по кораблю, изучил вдоль и поперёк, и не нашёл, к чему придраться. Судьбоносная смена. Джим отметил бы, как положено — с реплицированным тортом, колпаками и дуделками, да только с души воротит. Они в переговорной, сидят за столом. Капитан во главе, как и положено, первый офицер — коммандер — по правую руку. Выглядит согласно субординации, а по сути — фарс, поскольку Джим снова чувствует себя экзаменуемым. Спок смотрит в чёртов падд, а потом тихонько кашляет. Быстро подносит к губам кулак — удивительно человеческим жестом — и убирает. Над губой остаётся крошечное белое пятнышко. Наверное, Джим пялится. Или издаёт какой-то звук. Может, ещё как-то идиотничает, потому что Спок поднимает руку и проводит пальцами по губам. — Не здесь, — говорит Джим. — Выше, — и показывает на себе. Спок стирает, равнодушно смотрит в раскрытую ладонь и снисходит до пояснений: — Это не доставляет болевых ощущений. Возможно, эстетически неудовлетворительно. — Эстетически — что? — до Джима доходит непривычно туго, обычно он схватывает на лету. Когда соображает, первый порыв — в деталях объяснить, насколько эстетически неприемлемо вообще всё, что Спок делает. Людей от работы отвлекает, между прочим. Теперь, когда Боунс прояснил насчёт двух половин экипажа, Джим не может не замечать периодически плывущих и облизывающих взглядов со всех сторон. Особенно с научной, когда Спок исследованиями управляет. И с офицерской на мостике. И со стороны безопасников в спортзале. Да вообще, отовсюду, блин, включая медсанчасть. — Я рад, что тебе не больно, — взяв себя в руки, сообщает он почти не фальшивым «капитанским» тоном. — Если хочешь, можешь сколько угодно кашлять в моём присутствии, уверен, что переживу. — Я приму к сведению, — обещает Спок. — Хорошо, — Джим не знает, что тут ещё можно ответить. — Вы сказали, что моя болезнь могла быть вызвана ненавистью, — неожиданно продолжает общаться Спок. — Уверяю, это не так. Джим надеется, что выглядит не полным придурком, когда таращится во все глаза, пытаясь понять, о чём речь, и с чего, и когда он вообще мог такое сморозить. — Да-а? — остроумно и находчиво тянет он. А затем вспоминает. Ночь, жару, «ты, я, секс», белизну и зелень, и синее на красном. И вкус, как звук — дождя или воды, или чёртовых шедарийских фонтанов. Он тогда сказал, что ханахаки Спока может быть особенной. Идиот. К счастью, в переговорную врывается Боунс — наверняка, браслет сработал — и Джим поспешно выметается. Если бы он меньше третировал Спока. Если бы сразу озадачился всеми положенными формальностями и хотя бы приказы выдавал сразу по форме. Если бы не старался постоянно поддеть и поставить на место, не мешал им с Ухурой и не циклился на химере в виде дружбы-не-разлей-вода, обещанной старшим двойником. Если бы не… был самим собой. Наверняка не измотал бы нервы или те сверхпрочные провода, которые вулканцам их заменяют, до такой степени, чтобы в идеально здоровом организме проросли несуществующие, но смертельно опасные цветы. После смены Джим не в состоянии сидеть в каюте. Боунс его сразу послал, поэтому выход в виде спарринга с Сулу или Кексиком кажется достойной альтернативой. Спок с Ухурой в музыкальной комнате. Да, у капитана развилась чудовищная привычка отслеживать перемещения старпома по кораблю — на случай, если сверхнадёжный медицинский браслет откажет. Последнюю декаду Спок проводит с Ухурой больше времени, чем когда они официально состояли в романтических отношениях. В ущерб всякой логике, здравому смыслу и лабораторным исследованиям, между прочим. В спортзал можно и мимо общих кают отдыха пройти — если сделать крюк по восьмой палубе. Почти по дороге, кто бы что ни говорил. Коридор прямой, но из-за многочисленных ответвлений и выступов кажется извилистым. И там кто-то есть. Джим зачем-то быстро шарахается за угол и замирает. — Нийота, — негромко говорит Спок. Освещение в коридоре не сто процентов, а из открытого проёма свободно льётся яркий свет, очерчивая две тени. Более длинная, с гротескно вытянутыми кончиками ушей, движется первой. На миг сливается с тонкой и миниатюрной, затем отдаляется и исчезает из светлого прямоугольника. По коридору разносится звук стихающих шагов. Джим снова чувствует жжение под рёбрами, хотя сейчас уж точно ничего плохого не сделал, просто мимо проходил. Мысль возникает и пролетает мимо, потому что Ухура ведёт себя неправильно. Вместо того, чтобы уйти назад в каюту, или шагнуть вперёд, в коридор, несгибаемый лейтенант, судя по тени, так и застывает на пороге. Пойманный за чем-то очень похожим на подглядывание, Джим чувствует себя всё более нелепо и уже готов прекратить фарс, как датчик на входе перестаёт воспринимать неподвижный объект и даёт сигнал к закрытию двери. Тень вздрагивает и ускользает, а Джим пользуется моментом, чтобы выйти и пойти себе, как ни в чём не бывало. Ухура держится очень прямо, как всегда. Только ладонью зачем-то зажимает рот. — Лейтенант, — кивает Джим, поравнявшись. — Капитан, — отвечает Ухура сквозь пальцы. Руку не опускает, и приветствие хриплое, как если бы она недавно кричала, пока не сорвала связки. Джим знает, что Ухура не из тех, кто устраивает бывшим любовникам скандальные разборки. Зато прекрасно понимает, что скандалить необязательно — голос можно сорвать и внутренним криком. Глаза у Ухуры совсем больные — сухие и горячие, хуже, чем у Спока. Но это Джим фиксирует, уже сделав пару шагов дальше. Поэтому разворачивается и вглядывается снова. Он искренне уверен, что Ухуру сейчас лучше не трогать. Впрочем, как обычно. Однако Ухура молчит и смотрит. Тоже в глаза. Только один раз пытается убрать ладонь от губ, силится что-то сказать, но лишь судорожно вдыхает и зажимает рот уже обеими руками. — Так, — Джим действует на автопилоте — хватает под локоть и увлекает к лифту. — К тебе или ко мне? — под гул турбо предлагает он. Едва спросив, и сразу внутренне перекосившись от возможной двусмысленности. — Лучше ко мне, — почти справляется с собой Ухура. Смотрит чётко сквозь и старается глубоко дышать. На сомнительность предложения внимания не обращает, и это странным образом согревает. Глупо, наверное, но Джима радует, что Ухура перестала считать его озабоченным придурком, способным воспользоваться жутким чужим состоянием. Хотя, скорее всего, ей просто сейчас вообще не до мелочей. Джим понимает, когда она застревает на пороге собственной каюты, точно так же, как парой минут раньше застыла в коридоре. В каюте у лейтенанта бардак, похлеще, чем у самого Джима. Пахнет, правда, гораздо приятнее, и одежда повсюду раскидана исключительно чистая и, кажется, новая. По крайней мере, точно не драная. Джим не может не отметить бело-розовые кружева и провокационный красный шёлк с лямками, пока добирается до репликатора, но как-то мельком и совсем смазано. Чай в репликатор забит, даже двух видов. Один из рецептов — кто бы сомневался — может сойти за вулканский. При сильном насморке или с обожжённым языком и с кошмарного похмелья. В любом случае, Джим не настолько глухой эмоционально, чтобы предложить его сейчас Ухуре. Поэтому делает, как себе, когда от кофе уже на потолок лезет — простой чёрный. Горячий, но не обжигающий, крепкий и до приторности сладкий. Ухура стоит там, где Джим её оставил. Дышит очень размеренно, а Джим слишком сосредоточился на том, чтобы донести чашку, не пролив ни капли. Поэтому, когда поднимает взгляд, на миг искренне жалеет, что ввязался. Он никогда не знал, что делать с плачущими или рыдающими женщинами, или женщинами в истерике, и как отличить истерику от всего остального. Вот это — отчаянное и неконтролируемое — уже истерика? Когда человек молчит, даже не моргает, и только слёзы беззвучно переливаются через край, по щекам на руку — на пальцы и запястья. — Чай, — тупо говорит Джим. Оглушённый чужим горем, как ОВ — отравляющими веществами. — Всё плохо? — зачем-то спрашивает он. И сразу исправляется: — Ты так его любишь? Неясно, зачем он вообще что-то спрашивает. Тут разве что Боунс поможет с транквилизаторами, и то ненадолго. — Нет, — неожиданно отвечает Ухура. Почти всхлипывает, очень красиво и сердито смахивает с ресниц сразу две повисшие слезинки и берёт чашку обеими руками. — Спасибо, — сразу не пьёт, вдыхает пар отчетливо прерывисто. — Нет, но могла бы. Если бы только он позволил. Если бы он хоть кому-нибудь позволил! На миг Джим ждёт звука разлетающихся осколков, пока воображение рисует зависшую в воздухе чайную дорожку с бахромой капель по краям. Но нет — это же Ухура. — Думаю, если бы он позволил, очередь пришлось бы за неделю занимать, — соглашается Джим. Ухура фыркает прямо в поднимающийся пар. — Посидишь со мной? — неожиданно предлагает она. — Недолго. Больше десяти минут я тебя вряд ли выдержу. Десять минут превращаются в двадцать, в полчаса, затем в полтора. Ухура держится отлично, не считая то ненормально поблёскивающих, то подёрнутых влажной поволокой глаз. Джиму действительно искренне интересно, и за один вечер он узнаёт о Споке больше, чем за полгода пребывания в замкнутом пространстве корабля. Спок импровизирует, когда играет на своём странном струнном инструменте. Никогда не повторяется и никогда не переводит в ноты, хотя мог бы составить конкуренцию самым известным композиторам. Джиму сомнительно, но Ухура мастер и профессионал с уникальным слухом, и она уверена. Спок пишет стихи. То есть, не так пишет, чтобы пишет — не записывает. Просто иногда может спонтанно околдовать рифмованными образами с ненормально чуждым восприятием. Нет, Джим не знал, что на Вулкане поэзия, как направление в искусстве, исчезла уже несколько тысяч лет как. Спок фанат теории «золотого сечения» — способен из любого рядового кода вычистить лишнее, вычленив общий ритм и разбив на гармоничные составляющие. В общем, да — Джим, как знаток, прикидывает, что оригинальный подход вполне может сработать в некоторых случаях. Спок может зашифровать основные физические константы в классических па древнего терранского менуэта. Правда, одноразово и, скорее всего, под влиянием какого-то вещества из безалкогольного коктейля, который Ухура так и не смогла воспроизвести. В классических танцах Джим не разбирается. Вообще не представляет, что такое менуэт, а изобразить наглядно Ухура отказывается. От чая невозможно опьянеть — по крайней мере, от того, который Джим лично делает уже пятую или шестую порцию. Зато можно вусмерть обдолбаться чужими эмоциями — теперь Джим тоже знает. Кто бы мог подумать, что именно с Ухурой у них получится снять часть тяжести с души друг у друга? Пусть хотя бы на время. Спок никогда ничего не делает наполовину. Вот уж что Джим может лично подтвердить. Так и есть. Спок не просто выкладывается на полную, он ещё и из окружающих, кто под руку попал, способен все жилы вытянуть и на кулак намотать под соусом «вы можете больше». Ухура уверена, что не влюблена в Спока. Но живёт в постоянном ужасе, ведь в один кошмарный день Спок может просто взять и исчезнуть из её жизни. Джим хорошо понимает и сочувствует от души: страшно представить, что на месте Спока мог оказаться Боунс. Джим точно не стал бы проделывать с близким другом всё то, чем занимались Спок с Ухурой. Зато теперь она искренне считает, что знает, как должен выглядеть идеал. Умный, сильный, чуткий, внимательный, с потрясающим чувством юмора. А вот чужие заблуждения Джим поддерживать не собирается — и без того уже сложилось ощущение, что он Спока только в книжке на картинке видел. Умный и сильный — допустим. И даже горло потирать не будем. Ладно, ещё чуткий — Ухура лингвист, а там вполне себе рабочие локаторы. Внимательный, о`кей, всех микробов под микроскопом пересчитать способен и все ошибки в отчётах выловить. Но чувство юмора? Уловив недоверие, Ухура делится парой эпизодов из академического прошлого. Ничего особенного, но действительно забавно, как Спок умудряется обернуть в шутку неловкость, а иногда и агрессию. Если, конечно, понимает, что сделал — на что Джим и указывает. Тогда Ухура сдаётся и колется на двусмысленное: рассказывает, как Споку по службе понадобилось вывести из себя одного завсегдатая бара во время патрулирования. — Можешь себе представить — наша троица, и Спок в качестве куратора, весь насквозь уставной и академический. Заходим в очередной бедлам, и сразу у стойки какой-то боров пристаёт к мальчишке. А у того не факт, что айди настоящий — уж больно мелкий, поэтому старается отказать по-тихому, — Ухура улыбается, опускает голову, скрыв лицо, и перекладывает из-под локтя очередную пару одёжек. — Кэрчер, конечно, сразу к ним, очень хотел отличиться перед Споком. Мы все хотели. Сидя на полу, упёршись спиной в кровать Джим ощущает себя едва ли не комфортнее, чем в лазарете у Боунса. Пахнет здесь определённо приятнее, и похмелье на утро не грозит. Разве что прерывистый сон из-за чая, которого они с Ухурой уже точно выпили больше, чем положено природой. Ухура снова выпрямляется в кресле, куда в какой-то момент забралась с ногами: — В общем, когда мы подошли, боров успел и Кэрчеру рассказать, как и чем тот должен заниматься. В подробностях. А ты же знаешь принцип: кто первым замахнулся, тот и неправ. Боров возьми, да и скажи, что к нему претензий вообще быть не может. Мол, все знают, что он натуральнее фермерских удобрений, кого угодно спроси. И так на нас с Вро облизывается, что сама бы пнула, честное слово. А Спок — ну ты представляешь Спока — кивает, и говорит, — Ухура расправляет плечи и очень похоже изображает: — Опрос свидетелей не требуется. Очевидно, сравнив себя с натуральными удобрениями, вы имели в виду органические фекалии. По… Под…тверждаю пол… пол…ную аналогию. Конец истории смазан, потому что Ухура смеётся так сильно, что ей приходится встать и уйти в ванную. Джиму тем более не смешно — до него внезапно доходит, что Ухура говорит о Споке, как если бы уже с ним попрощалась. Дверь в ванную отъезжает минут через десять. Джим уже успел наткнуться в складках покрывала на шарик с голограммой. Машинально скручивая основу по диагонали, Джим как-то не думает, что там может оказаться личное. Так и выходит: на голограмме Спок, ожидаемо в чёрном, перед ним Ухура и смутно знакомый парнишка, оба в кадетской форме. Может, тот самый Кэрчер. Спок выглядит странно — Джим не может понять, что не так. Вроде бы, ничего особенного — лицо бесстрастное, причёска и уши на месте. Ухура выглядит, как Ухура — уверенной и волевой, а парнишка… Да фиг с ним. — Наше последнее голо, — говорит Ухура из проёма. На ней больше нет украшений, нет косметики, и лица, кажется, тоже нет. — Эй, не последнее, — протестует Джим, проглотив «он ещё не умер». Скручивает голограмму обратно и поднимается. Колени немного затекли. Ухура его не слушает: — Почему это всегда лучшие? Почему? Да почему бы и не тот агрессивный боров? Джиму внезапно есть, что добавить по поводу агрессивности, но он, конечно, не станет. Лучше спросит напрямик: — Скажи, а вы с ним?.. Он не деликатничает и не сомневается — не тот случай. — Да, — сразу отвечает Ухура. Делает шаг назад, в ванную — Джим слышит, как выдвигается ящик — выходит и разжимает руки. — Несколько раз, — добавляет она, глядя, как с протянутых ладоней осыпаются белые лепестки. — Это не я, — глухо говорит она. И не я, думает Джим. Кивает и выходит. И не Боунс. Остался Чехов. И весь остальной экипаж Энтерпрайз, если они где-то ошиблись. К чёрту. Джим намерен завершить миссию на Плодородии, и если чуда не произойдёт, любым способом пробиться на Новый Вулкан — лично пообщаться с послом Споком. Селеком. Селеком, конечно. Потому что это точно не Чехов — Джим не просто уверен, тупо знает. Как и то, что старший Спок не в игры играет, а скрыл что-то основополагающее. Надо отправить запрос Пайку, разузнать, чего не хватает колонистам. А затем предложить поработать верблюдом, поскольку дрессированной мартышкой пахать всерьёз достало.