Aphrodite’s potion

      Распахнув глаза, резко сажусь. Под ладонями ощущается мягкость одеяла, которое одной рукой сжимаю в кулак. Несколько мгновений, и убеждаюсь, что вся фантасмагория, что мне приснилась, — не больше, чем игра подсознания, его своеобразный выверт.       Не понимаю, почему именно такой, но ощущаю себя… каким-то реальным, что ли. Чувство интересное, необычное — которое мы чаще всего упускаем; я бы назвал его мгновением, где прошлое и будущее соединяются в одной точке. В точке настоящего: ценного и неуловимого.       Разжав пальцы на ткани, касаюсь лица, тру сильно, даже слегка разминаю кожу, а затем провожу по глазам, сбрасывая остатки сна. Прислушиваюсь к ощущениям — ничего не болит, нога в порядке, как и я в целости и сохранности.       И нахожусь в Хогвартсе, в своей спальне, где провёл столько лет. Вокруг безопасно: меня словно кто-то невидимый сжимает в тесных объятиях и шепчет, что я дома, что здесь ничего не может случиться.       Моё детство всё до последней капли было пропитано магией, но именно в этом месте удивительным образом она всегда становилась — и продолжает быть — своего рода абсолютом.       Мотаю головой, избавляясь от наваждения, сна и фантомных ощущений.       Лучше, наверное, понять, что через сон разум пытался сказать… Может, кричал: задумайся, что красота — это не главное, и тщательно выбирай того, за кого пойдёшь замуж.       Не факт, конечно, что это вообще случится.       Или это не знак, не проекция, не намёк, что я живу в иллюзиях, а сон — просто сон? Но если всё так, то почему до сих пор помню каждую фразу, каждую разноцветную вспышку до мельчайших черт — сны ведь быстро стираются из памяти?       А кладбище и надгробие? Увидь их в реальной жизни, узнал бы за секунду: боюсь, скульптура смерти с косой теперь будет сниться мне до самого конца.       Тайный смысл отыскать не получается, хоть проклятие наложи — тогда, возможно, проще оставить всё как есть и забыть?       Сны — странная материя (как я сам и сказал, будучи в одном из них). Иногда они бывают сущим пустяком, иногда — и не снами вовсе, а предсказаниями.       Конечно, мне ни с того ни с сего мог на голову свалиться дар предвидения, но это ещё нереальнее, чем «ночная» помолвка с Риддлом.        Вот где я, а где Прорицания?.. Будь моя воля, вообще вычеркнул бы их из обязательной программы — по крайней мере, «в комплекте» с профессором Трелони. Если бы не Блейз с его бабушкой-предсказательницей и каплей дара, нас всех ждало бы не больше «Тролля» за предмет.       А когда этого нет, то значит нет: за ночь не появится.       Ну не вижу я в чаинках своё будущее, не читаю на картах, и оно не приходит ко мне во снах через таинственные знаки. Я больше из тех студентов, кому многое удаётся на Зельеварении, Защите и чуть меньше — на Трансфигурации.       Дёргаю уголком губ. Вспоминаю, как колдовал без палочки. Приснившееся уже не кажется предзнаменованием: чего не умею, того не умею. Возможно, когда-нибудь и получится, но сейчас как бы я ни старался, пока подобное вероятно только в фантазии или… как раз в сновидении.       Потянувшись, поднимаюсь с постели и осматриваюсь: вижу, что никого из троицы в комнате нет. Постели заправлены: у Драко аккуратно, у Теодора — чуть менее, а кровать Блейза выглядит так, будто он не только не удосужился её застелить, но и его стаскивали с неё за ноги.       И не разбудили, змеюки.       Приходится бежать в ванные, принимать душ, умываться, а потом одеваться так, будто за мной гонится табун разъярённых кентавров.       Проверяю время, кинув Темпус, чертыхаюсь и на ходу накидываю мантию поверх тёплого свитера; быстрым шагом выхожу в гостиную.       Вокруг пахнет влажностью, что особенно заметно по утрам, когда температура падает, и деревом — им сильнее.       В ней почти никого. Только пара младшекурсников сидит за книгами. Не удивительно, что только они: совсем малышня точно ещё на завтраке, а более старшие курсы — уже на пути в Хогсмид.       Собираюсь выйти из общежития, как, наткнувшись взглядом на Самуэля Спелвуда, второкурсника, замечаю, что он стоит у большого круглого стола и пролистывает забытые кем-то пергаменты.       Вздыхаю.       Он оглядывается как-то нервно и бегло, словно уже умыкнул прямо из рук Дамблдора лимонные шипучки.       Вот неперевоспитываемый чертёнок.       Увидев меня, вздрагивает и одёргивает ладонь.       То-то же. Однажды он уже сунул любопытный нос в корреспонденцию Малфоя, а потом ходил неделю с несмываемой надписью «Любопытный идиот» на лбу. Ещё его пару раз «отчитывал» Монтегю, а Грэх бывает несдержан как в выражениях, так и в проклятьях. Воспитывали этого котёнка, который «слишком много знал». У нас ценят своего рода «приватность» — никто не будет лезть ни в вещи, ни в душу, поэтому когда правила нарушаются, следует ответка.       Смотрю с прищуром.       — Я просто… — шепчет он боязливо.       Качаю головой.       Всё у него просто. Так же просто можно заглянуть в чужой зачарованный сундук или коснуться не того артефакта — и хорошо, если походишь с каким-нибудь чесоточным сглазом пару недель, а не рука почернеет и отсохнет до локтя. Чужие скелеты в шкафу иногда лучше там и оставить.       Но признаться, мне некогда с этим разбираться, поэтому ещё пару мгновений смотрю тяжёлым хмурым взглядом — а как только он отходит в сторону, выхожу из гостиной с грозным видом. И забываю о Спелвуде уже через секунду — пусть Драко, как староста, возится со змеёнышами.       Ускоряюсь. Пока иду, плотнее закутываюсь в тяжёлую шерстяную мантию: за столько лет я так и не привык к холоду подземелий. Он пробирается под ткань и пронизывает внутренности, сковывает.       Завернув за угол, ни с того ни с сего думаю о Риддле и неожиданно понимаю, откуда взялся во сне монструозный образ. А всё ведь просто: сам же его придумал, когда сидел на лекции, вот разум и выплюнул «картинку» — кажется, кое-кто слишком часто думает об одном конкретном профессоре… и это не Малфой о Северусе.       Фантазия, как известно, не знает границ, а моя — особенно. Только… как бы всё это не переросло в манию. Я не раз слышал об омегах, которые преследуют понравившегося альфу, а потом становятся героями заголовков «Одинокий омега напал на альфу в подворотне» на последней странице «Ежедневного пророка».       Обратная ситуация, конечно, встречается чаще, но тенденция пугает…       Ладно, не суть: ходить хвостом за Риддлом и умолять жениться не собираюсь. Реальность, как бы он мне ни нравился, отличается от сна, где родители пойдут договариваться о браке. В последнее десятилетие так уже мало кто делает — только если родители Тео. Я даже не уверен, что Люциус провернул бы такое в отношении Драко, несмотря на убеждения, что подобные браки… не так уж и плохи.       Но браки браками, а мне нужно успеть быстро съесть что-нибудь — да хотя бы чай со сконом, а потом бежать к Риддлу.       Прибавляю шаг.       Мой план остаётся прежним: хоть немного сблизиться, взять книгу и, возможно, вызнать мучающий весь вчерашний вечер вопрос. С последним — как повезёт.       Резко останавливаюсь на лестнице, ведущей из подземелий, и чертыхаюсь.       А что, если Том уже ждёт в кабинете?       Некоторое время стою, гадая, стоит ли сразу подняться, но всё-таки дохожу до Большого зала.       Решение оказывается верным: Риддл восседает за преподавательским столом, размеренно потягивая чай, и не особо на кого-то обращает внимание. Выглядит так, словно и не торопится никуда или вовсе забыл обо мне.       Стараюсь не пялиться слишком долго и, дойдя до стола нашего факультета, опускаюсь на привычное место рядом с Блэйзом. Тот, чертовски сонный, смотрит на меня чуть мутным взглядом, будто не сразу узнавая.       — Привет. Почему не разбудили? — спрашиваю и сразу тянусь к сладкому.       Забини пытается подавить зевок.       — Драко всех нас вытащил из постелей ещё в шесть, — рассказывает он и, взяв чайник чая, подливает немного себе, а затем до самых краёв — мне. — Ты же знаешь Малфоя: ему очень хотелось поделиться тем, что прочитал, и он собирался так, что невозможно было не проснуться.       Если, конечно, не наложить Заглушающие чары, что я и сделал… По другой причине, но, похоже, меня только это и спасло.       — Один ты спал как убитый, — пожимает плечами Забини. — А Малфой побоялся поймать какое-нибудь неприятное проклятие. Видел бы ты себя иногда, когда особо не выспишься… бр.       Цокаю и спрашиваю:       — А где наша принцесса сейчас?       — Утащил Тео куда-то под предлогом, что срочно нужно в Хогсмид.       Задумываюсь на секунду, отламывая кусочек скона.       — Думаешь, в Запретный лес? — запихиваю в рот и тщательно пережёвываю.       Блейз кивает, хмыкнув.       — А то. Уверяю, он хочет нарвать трав для этого вашего нового проекта…       — И ты уже о нём знаешь?       — Боюсь, что не только я, — он подпирает рукой щеку, слегка повернувшись ко мне, и смотрит. — Предпочел бы даже знать меньше.       Отрывисто смеюсь и тоже киваю.       — И как же тебе удалось избежать такой значимой роли, как сборщик трав и копатель кореньев? — уточняю немного насмешливо.       Очередной кусочек скона отправляется в рот.       — За столом притворился мертвым, — в ответ фыркает Блейз и несколько секунд гипнотизирует чашку. — И планирую изображать труп ещё пару часов, как только вернусь в комнату.       Украдкой кидаю взгляд на преподавательский стол, видя, как Риддл размеренно намазывает на тост абрикосовый джем.       — Ты что так смотришь? — Забини прослеживает мой взгляд и, обнаружив «цель», тянет: — Понятно, Риддл.       А я продолжаю смотреть, как он ест именно абрикосовый джем. Это вызывает определенные ассоциации и провоцирует улыбку.       Свой собственный запах сложно идентифицировать. Для каждого из нас он нейтральный: обычный аромат чистой кожи, впрочем, как и запах другого омеги — тоже. А вот для противоположного пола — яркий, различимый, а в некоторых случаях даже особенный.       Путём нехитрых действий — банального разговора с альфой Монтегю и вовремя заданного вопроса — когда-то удалось выяснить, что я пахну чем-то солоноватым, металлическим и… абрикосовым.       Грэх тогда описал «меня» так: «будто ешь абрикосовый джем с лёгкой горчинкой на берегу океана, зачерпывая ложкой из металлического блюдца».       Всё-таки он немного романтик.       Сам Монтегю пах догорающим костром, соломой и… летним вечером — что я и ответил Грэху, когда последовал встречный вопрос.       Что ж, значит, Тома хотя бы не отталкивает мой запах, когда он улавливает его: джем он вон ест и не морщится.       В который раз понимаю, как мало знаю о нём и как много хочу узнать.       Риддл в этот момент чуть поворачивает голову и ловит мой взгляд. Тут же делаю вид, что это случайность, что не смотрел на него — перевожу глаза на Дамблдора, сидящего рядом, с напускным интересом разглядывая его ярко-синюю расшитую золотом мантию.       Вздыхаю. В этот момент кажется, что Том дёргает на мгновение уголками губ — кривовато.       Нет, всё-таки я слишком много от себя и от него хочу. За последние дни и так ведь узнал о нём больше, чем за кучу времени до этого: он ест абрикосы, коллекционирует книги по Зельеварению, пьёт эльфийское вино — примерно с таким же выражением лица, как сейчас завтракает. Если смотреть объективно, то немало. Если смотреть со стороны заинтересованного человека — крохи.       Мысль вызывает усмешку.       Вот и приподнимают голову мои гриффиндорские черты под именем «хочу всё и сразу» — всегда говорил, что в каждом из нас есть что-то от других факультетов.       А вот мой отец, видимо, этого не замечал и был, скажем, немного предвзят. Увидь он, что во мне есть что-то от его обожаемого факультета, может, и не сократил бы общение до минимума. Наверное, слишком большим ударом по его самомнению стало моё поступление на Слизерин — как оказалось, даже большим, чем сын омега.       Ставлю чашку на блюдце — они звонко ударяются друг о друга: «тсинь».       — Извини, — слегка заторможено говорит Блейз, будто выныривая из транса. — Задумался.       — Да всё нормально. Может, уже пойдешь в гостиную? А то выглядишь так, будто тебя всю ночь гонял эрупмент.       — Я разве похож на его самку? — смеётся Забини, отставляет чашку и всё же поднимается. — А ты куда потом? В Хогсмид?       — К Риддлу.       Стоя полубоком, Забини скашивает на него взгляд.       — Удачи в твоих начинаниях, — Блейз усмехается и, махнув рукой, выходит.       Проводив его взглядом, возвращаю тот к объекту своего интереса. Отщипываю ещё кусочек скона, но на этот раз крупнее, и кладу в рот, размышляя, что из сладкого могло бы понравиться такому, как Риддл.       Тыквенный пирог? Не похоже… К тыкве он ни разу не притронулся: ни к кексам, ни к соку, ни к пирожкам — по крайней мере, когда я наблюдал.       Тогда, может, шоколадные лягушки? Нет. Он не напоминает коллекционера карточек… хотя я недавно не знал и про книги по Зельеварению, но это хотя бы более предсказуемо, чем Том, пытающийся поймать убегающую лягушку. Что ещё? Лакричные палочки? Берти Боттс? Может, Сахарные перья?       Это ведь интересно: вкусовые предпочтения нас характеризуют, как мне кажется. На запахах, вкусах и притяжении к ним построена наша природа.       — Гарри, ты пойдёшь сегодня в Библиотеку? — интересуется сидящая поодаль Милли. — Может, позанимаемся вместе?       В диалог не вступаю, ограничиваясь коротким «не знаю», а сам в который раз поглядываю на Риддла, стараясь выглядеть как обычный студент, ждущий, когда его преподаватель закончит, а не пожирать взглядом «только окажись наедине со мной, и я за себя не ручаюсь». Но понимаю, что если бы это было возможно, то прожёг давно бы в нём дырку.       Давай, заканчивай завтракать и пойдём.       Том же, как назло, поворачивается к Северусу и втягивает в беседу — очень интересную, если судить по тому, как живо вступает в диалог Снейп. А потом и Дамблдор заодно, даже повернувшись к этим двоим.       Замечательно… Тренировка моего терпения во всей красе: мол, сиди и жди, пока наговорюсь вдоволь.       Хорошо ещё, что не пошёл к его кабинету, а то торчал бы там в ожидании, что он вот-вот вернётся, и не успел бы позавтракать.       Впрочем, ем без особого энтузиазма, но всё-таки ем, чтобы потом не сидеть с предательски урчащим животом, считая минуты, когда он отдаст книгу.       Чтобы такого не произошло, даже беру вилку и бездумно подхватываю немного скрамбла, отправляя в рот. Яйца застревают в горле, когда понимаю, что он может не просто просиживать штаны на завтраке, а ждать ещё какого-нибудь проспавшего студента. А может, даже не одного.       С его-то популярностью будет неудивительно, если у него стоят уже консультации до самого вечера.       Ну, а что? Вручил мне книгу, выпроводил пинком за дверь, и объясняй студентам материал спокойно.       Не чувствуя особо вкус, запихиваю в себя пару ложек и откладываю вилку — бессмысленно.       Отодвигаю тарелку, а Том, словно только этого и ждал, что-то говорит собеседникам и поднимается из-за стола.       Быстро… Я уж было собирался начать выдумывать, как убить время, а так даже не успел издёргаться в ожидании.       С равнодушным видом Риддл идёт к нашему столу, отчего меня охватывает лёгкий мандраж. Он подходит ко мне так близко, что его запах щекочет нос, проникает в лёгкие.       Мерлин великий! Как же он пахнет. Это преступление какое-то… Я же пропахну им весь, а потом буду вдыхать аромат, будто вуаль с кожи, до самого вечера.       — Мистер Поттер, вы закончили завтрак? — коротко интересуется он.       Могу только кивнуть.       — Тогда прошу за мной. Не будем тратить время друг друга.       На мгновение кажется, что по его лицу пробегает рябь. Моргаю быстро-быстро. Ничего не меняется, только он начинает разглядывать меня как диковинную, но глуповатую зверюшку.       Подскакиваю, не собираясь испытывать чужое терпение, всё-таки это мне от него что-то нужно, а не ему, и как можно незаметнее пытаюсь отряхнуться от крошек скона.       Это удаётся сделать лишь чуть позже: когда выходим из Большого зала. Пройдя несколько коридоров, увешанных гобеленами и факелами, доходим до движущихся лестниц. Встаём на ступень из тёмного дерева, чуть скрипнувшую под ногами, почти одновременно. Некоторое время разглядываю носки ботинок, а потом, слегка подняв и скосив взгляд, замечаю, как едва касаюсь рукавом своей мантии чужого.       Мысли разбегаются, почти как эти лестницы: непредсказуемо и быстро. Думаю обо всём на свете, но особенно явственно лезет всякий бред — а лучше бы что-то умное.       Но что делать, если хочется поцеловать: смять губы, почувствовать вкус — говорят, поцелуй с альфой, который тебе нравится, всегда особенный, — прижаться так, чтобы запахи смешались.       Точно нельзя: чёртовы моральные и этические границы, через которые нельзя переступать, но он и не позволит, не даст так сильно себя подставить, ведь если кто узнает, его репутация с треском рассыплется на тысячу осколков, а меня будут ждать дисциплинарные меры вплоть до исключения.       Сожаление разливается по телу; облизываю губы, затем — кусаю нижнюю. Почувствовав взгляд, словно физически очертивший рот, вздрагиваю и смотрю на Тома в ответ. Тело будто прошибает током насквозь: похоже на Круцио, только приятное и более прицельное. Он продолжает смотреть на губы. Провожу кончиком языка теперь уже медленнее по плоти. То, что ещё секунду назад было инстинктивной реакцией, становится вполне сознательным действием.       Эгоистично хочется увидеть ответный «импульс». Хотя бы вспышку, проблеск.       Лестница в этот момент останавливается на втором этаже.       — Смотрите под ноги, мистер Поттер, — раздаётся ровный тон. — Не хочется, чтобы вы, упав, что-нибудь себе сломали.       Меня словно по носу щёлкают. Опускаю взгляд, действительно пялясь под ноги.       В сторону преподавательского крыла идём молча. Я растерян: и из-за произошедшего, и из-за осознания, что пошёл бы к его кабинету и ходил бы туда-сюда, а книга-то не там — так и прождал бы…       Это Северусу повезло: его личные покои рядом с лабораторией и кабинетом, а другие преподаватели оказались в менее выигрышном положении: более «разбросаны» по замку. И у всех них свой кабинет в преподавательском крыле, куда ученикам, кроме старост, нет доступа.       Меня охватывает лёгкое волнение, напоминающее щекотку. И только успеваю подумать, что наконец-то увижу таинственные рабочие комнаты профессоров, как Риддл сворачивает в противоположную сторону. Проходим по нескольким петляющим коридорам, оказываемся около длинной галереи с арочными окнами, через которые простираются виды леса вдалеке.       Засмотревшись, сбиваюсь и чуть спотыкаюсь. Том никак не комментирует, только замедляет шаг и, коротко взглянув, убеждается, что я не встретился носом с полом.       Мы что… в покои его идём?       Осознание словно захлёстывает.       Сердце колотится, готовое выпрыгнуть из груди, и кажется, что звук отскакивает от пола, стен — настолько слышим. Я забываю, как дышать, а потом втягиваю воздух как можно тише — может, он ничего не заметил? По Риддлу невозможно сказать что-либо: непроницаемое лицо, ни мазка эмоций. НИЧЕГО.       — Вы выспались сегодня, мистер Поттер? Или рано проснулись?       Странный вопрос, который непонятно к чему задан — и который прерывает давящую тишину.       Пытаюсь всё-таки понять, почему он спросил, но так и не обнаруживаю внутри ни грамма ответа — интуиция молчит.       — Немного проспал, — отвечаю честно и хмурюсь. — Что-то не так?       — Нет. Обычно вы приходите раньше, мистер Поттер, — почти лениво произносит Риддл. — Проблемы со сном?       Мотаю головой.        — Кошмары или не можете уснуть? — продолжает он.       Вспыхиваю мгновенно; щёки горят, а тело — потряхивает. Он будто знает всё, будто видит между строк, будто…       Прочищаю горло.       — Вы правы, — выдерживаю паузу, проверяя реакцию, а она абсолютно сдержанная. — Не мог долго уснуть, думал о проекте…       — Похвальное рвение к учёбе, — тянет он с лёгкой насмешкой.       Естественно, ни о каком рвении и речи не идёт.       — Мне интересна эта тема…       Произношу и осознаю, что в мыслях звучало меньшей попыткой оправдаться.       — Вот как, — задумчиво произносит Том. — И чем же?       — Мне кажется, каждый человек ищет кого-то идеального… Часть себя в другом, какую-то гарантию, что всё непременно получится.       Наверняка это то, что рассчитывает услышать альфа от омеги… а не то, что этот омега изворачивается, потому что его друг опять что-то придумал, а ему разгребать.       Ну, не интересовала меня мнимая природа истинности никогда… Я даже усовершенствование Амортенции рассматривал в сторону, которая позволит сгладить одержимость и эмоциональную часть; поможет понять саму концепцию любви тем, кто почему-то не способен её испытать.       Риддл хмыкает.       — И зачем же это нужно? — спрашивает он, пользуясь паузой.       — Наверное, так будет меньше проблем, — дёргаю плечом. — Если потом доказать, что у зелья есть потенциал, будущее, то можно будет попробовать усовершенствовать его и протолкнуть в массы, чтобы помочь омегам быстрее найти пару и быть уверенными в выборе.       — Вы рассматриваете это с точки зрения удачного коммерческого проекта?       — Не совсем. Скорее, как способ снизить количество ошибок, — качаю задумчиво головой. — И градус напряжения у молодого поколения: на пике гормонального всплеска многие подвержены сомнениям и задаются вопросом «тот ли человек рядом» или… «есть ли вообще где-то там человек, который подходит идеально и с которым я буду счастлив».       Он останавливается, и я тоже замираю рядом. Мы стоим посреди пустого коридора некоторое время, а между нами словно сгущается напряжение.       — Счастлив, — повторяет Риддл, кажется, с удивлением. — Для вас истинность напрямую связана со счастьем?       Не успеваю открыть рот и ответить, как он задаёт следующий вопрос:       — И что же такое истинность? — Его взгляд тяжелеет.       Ощущение, что я на экзамене.       — Что-то вроде связи?.. — отвечаю больше вопросительно.       Он морщится.       — Что будет, если знание о том, кто предначертан, станет огромной проблемой? Что, если это связь, которую не разорвать?       Риддл смотрит на меня каким-то странным тягучим взглядом.       — Возможно… но не в том ли суть, что, обладая подобными знаниями, появляется уверенность, что любую проблему можно преодолеть?       Он молчит пару мгновений, словно обдумывая.       — Мистер Поттер, ответьте мне на один вопрос, — вкрадчиво начинает Том, чуть подаваясь вперёд. — По-вашему, любую ли магическую связь можно назвать истинной?       Немного теряюсь и глубоко задумываюсь. Молчу дольше, чем позволительно, а мыслей столько, что в голове будто становится тесно: они роятся и жужжат, как развороченный улей. Ответ есть, а уверенности в нём — никакой, и Том, я вижу по глазам, это замечает.       — Нет, — произношу очень медленно. — Не любую. Магическая связь может быть навязанной: последствием ритуала или внешнего вмешательства, может быть даже неразрывной, но это не делает её правильной. Правильность в предначертанности судьбой и, если верно понимаю эти процессы… — стараюсь подобрать слова. — Это что-то вроде всепоглощающей любви, принятия. И, конечно, истинность должна работать в обе стороны — она как вектор, но не лишает выбора.       Взгляд Риддла долгий, внимательный, пронизывающий — он не соглашается, но и не спорит.        — Любопытная формулировка, — наконец выдаёт он. — Многие считают, что неразрывность чего-либо — высшая форма смысла.       Уголок его губ дёргается, однако взгляд становится ещё более тяжёлым и давящим.       Нужно тщательнее подбирать слова…       — И, смею отметить, ваша мысль двойственна, — продолжает он. — Вы говорите, что есть выбор, и ставите его на ступень выше предначертанности, что в корне разрушает всю концепцию истинности.       — Возможно, — пожимаю плечами.       Повисает пауза.       — Идёмте. У меня не так много времени, — бросает он, разворачивается и направляется по коридору к дальней двери.       Едва поспеваю за ним и резко торможу рядом. Ключ поворачивается в замке; слышится отчётливый щелчок, а от скважины как будто расползаются нити — едва заметные переливающиеся узлы словно распутываются.       — Прошу, — он распахивает передо мной дверь.       Вхожу в комнату, неуловимо похожую на покои Северуса: кресла, диван и ещё больше книг. Их больше, чем в любой библиотеке — не считая Хогвартса, конечно.       Запах ладана и дерева концентрированный, густой; им хочется дышать, захлёбываться… склониться. Он напоминает стихию: штормовую и гремучую.       А я… я чувствую себя маленькой лодкой посреди бушующего океана; колени дрожат.       — Советую не поворачиваться ко мне спиной, мистер Поттер.       Фраза никак не вяжется с происходящим.       И дело, похоже, не в том, что он пропустил меня вперёд, но в чём ещё — уловить не могу, ведь никогда не переходил ему дорогу.       Резкий вдох.       В голове словно вспыхивает огонёк мысли, и я на автомате выдаю:       — …Я хочу видеть, как свет померкнет в твоих глазах.       Слова вырываются прежде, чем я осознаю смысл сказанного.       Мысль похожа на вспышку; на выдернутую откуда-то информацию. Чужую.       Спешно вскидываю на него взгляд и замираю, словно парализованный, — меня затягивает в тяжёлую, тягучую, словно проникающую под кожу ядовитую тьму.       Весь покрываюсь мурашками; воздух почти физически давит.       — Эм… Откуда это, сэр?       — Из книги, — отвечает Том так, будто это само собой разумеется.       Пытаюсь уловить хоть малейший намёк на ложь, но не получается.       Спрашивать «из какой книги?» тоже не рискую: уверен, что если он и ответит, то это будет название какого-нибудь заумного и странного тома, фразу в котором я, наверное, никогда и не найду.       Цепляюсь за сказанное обоими, как за соломинку, прокручивая в голове не раз и не два, но где мог слышать, так и не вспоминаю.       Интуиция подсказывает, что точно слышал, но в остальном разум молчит.       — Присаживайтесь, — он кивает на одно из кресел. — Я пока принесу для вас «Редкие зелья».       И уходит.       Провожаю его взглядом. Риддл идёт без спешки, плечи расслаблены. Я же едва добираюсь до кресла и почти падаю в него: ведёт в сторону. В ушах шум, даже гудение. Руки цепляются за подлокотники.       Может, ничего такого не произошло, а я просто накрутил себя, как бывает?       Мысль слегка успокаивает, но расслабиться всё равно не получается. Через силу заставляю сосредоточиться на деталях обстановки.       На соседнем кресле лежит учебник для старшекурсников, а в остальном всё идеально, словно даже безжизненно. Если бы не запах феромона, я бы решил, что Риддл проводит свободное время и ночи не здесь.       Вздрагиваю, когда из спальни доносится едва слышимый шум, и буквально через минуту Риддл возвращается с толстенным томом в руках.       И протягивает мне его.       — Раз уж вы решили ступить на эту опасную дорогу разрушения догмы, — будто бы с долей насмешки произносит он. — Вот.       — Спасибо, сэр. Я… верну, как только завершу проект, — обещаю почти беззвучно.       — Не сомневаюсь.       Движение.       Я не успеваю его уловить. И вдруг растерянно хлопаю глазами, силясь вспомнить, о чём мы говорили у двери — о чём-то очень-очень важном, — но даже отдельные слова не идут в памяти, не всплывают.       Но мы ведь должны были разговаривать — не молчали же?       Напрягаюсь опять, чтобы вспомнить хоть что-то.       Ни фразы. Ни единого слова. Пустота.       Внутренности сжимаются, словно кто-то поймал их и сдавил до ощутимой боли.       Пытаюсь сбросить это чувство, неловко поднимаясь с места, и забираю том, ощущая тяжесть; руки соприкасаются. Пальцы начинает покалывать будто от разряда тока — я одёргиваю предательски дрожащую ладонь.       — Простите, сэр.       — Ничего страшного: всего лишь статическое электричество, — он пожимает плечами, непринуждённо держит палочку и красноречиво посматривает на дверь.       Не покидает мысль, что я всё испортил.       Но как? Я ведь просто потоптался у входа, вошёл, посидел пять минут — даже ничего не коснулся, если не считать подлокотников… А теперь меня совсем не завуалировано выпроваживают вон.       — Вы же изучали эту информацию? — пытаюсь найти хоть какой-то предлог немного задержаться сейчас и потом — видеться чаще. — Читали книгу?       — Изучал.       Он склоняет голову набок, разглядывая меня, словно под увеличительным стеклом; от Риддла веет холодом.       — Если мне будет что-то не до конца ясно, я могу проконсультироваться с вами?       — Это не моя стезя, мистер Поттер. С этим вопросом лучше обратиться к профессору Снейпу, — тянет Риддл. — Я специализируюсь на Защите от Тёмных искусств.       Он словно обрывает диалог, ставит на место.       Чего и следовало ожидать…       — Я… я понял. Спасибо.       Прижав книгу к груди, отхожу к двери и уже около неё оборачиваюсь, чтобы неловко спросить:       — Вы говорили, что я могу обсудить возможность стать вашим помощником…       Вопрос в лоб: прямой, совсем без прелюдии.       Опять веду себя как гриффиндорец: сейчас моя изворотливость достойна неуклюжего льва, сидящего в клетке на трехразовой кормёжке и потерявшего «вкус» к погоне за антилопой.       — Уверены, что у вас будет на это время и вы справитесь? — уточняет Том размеренно. — Северус прав: новый проект потребует колоссальных временных, умственных и физических затрат.       — Я буду стараться, профессор.       Том задумывается на миг.       — Тогда освободите время завтра с четырёх часов дня и до отбоя. Попробуем понять, сработаемся ли мы.       — Конечно! — поспешно заверяю, пока Риддл не передумал.       Не представляю, как успею сделать столько за эти выходные, но обещаю себе, что справлюсь. Большую часть проекта планирую скинуть на Драко: он заварил эту кашу, пусть расхлёбывает — хотя после рассуждений в коридоре становится интересно. Но мне нужна должность помощника Риддла, очень нужна — не собираюсь упустить шанс только потому, что мне не хватит лишних пары часов.       — Вы очень самонадеянны, Гарри, — срывается смешок с губ Тома, — когда-то вам нужно спать… Нагрузка пока минимальна, а вы уже выглядите так, будто бы вас мучают кошмары.       Он задумывается на мгновение, а глаза блестят — и вновь этот алый отсвет.       — Я справлюсь, сэр.       У меня просто нет другого выбора… Или можно будет «паковать вещи» и отправляться на Астрономическую башню, когда перегруз станет невыносимым.       Чего, естественно, не случится, потому что я слишком люблю жизнь. Но вот слечь с простудой от перенапряжения могу — а это пить Бодроперцовое зелье и провести вечер в Больничном крыле. Последнее однако кажется даже соблазнительным.       — Если совсем не будете справляться, перенесём большую часть работы на новый семестр, — вдруг со вздохом идёт Риддл на уступку; его слова вырывают меня из мыслей, ускакавших куда-то не туда.       — С-спасибо… профессор.       В этот момент, когда затапливает благодарность, хочется назвать его Томом — но нельзя.       — Идите, мистер Поттер. Жду вас завтра в классе, — напоминает он, словно это возможно забыть. — И удачи вам в том, чтобы выяснить, ходит ли по миру кто-то, подходящий вам идеально.       Киваю и чувствую, как губы сами растягиваются в радостной, немного смущённой улыбке. Направляюсь к двери, но останавливаюсь.       — Профессор Риддл, — кидаю взгляд через плечо, — А кто вам сказал, что я мечтаю стать помощником преподавателя?       Не могу сдержаться и не задать вопрос, который меня мучил весь прошлый вечер, хотя в моменте едва не забываю о нём.       Риддл вскидывает бровь.       — Слышал от других студентов.       Звучит как отговорка, как повод отмахнуться и избавиться от меня.       — Никто не знал…       Тишина устанавливается такая, что звук кажется каким-то зловещим — шипящим шёпотом в стенах замка.       Риддл слегка облокачивается на высокую спинку кресла, а вид будто кричит, насколько он хочет казаться расслабленным.       — Мистер Малфой очень громко обсуждал это с мистером Забини, — отрезает он ледяным тоном и добавляет: — Вам пора.       Тем самым ставит однозначную точку, больше не дав повода для разговоров.       А мне опять чудится, что что-то не так… и вновь не могу найти подтверждения — да и не в чем его обвинять. Зачем ему врать? Не от великой любви же.       Невнятно тараторю: прощаюсь, ещё раз обещая быть вовремя, и, развернувшись к нему спиной, спешно покидаю покои.