Пьяные и безумно влюблённые

Ночь была тёплой — такая, что асфальт ещё держал остатки дневного тепла, а воздух пахнул редкими цветами и бензином. В городе, где обычно всё казалось серым и выжатым, между домами открывался мелкий оазис: крыша, на которой собирались те, кому одной комнаты в квартире было мало. Глеб принёс гитару, Серафим — термос с каким‑то дешёвым глинтвейном, но ещё совсем горячим глинтвейном. Они встретились у лестничной клетки, пояса расцветающие на губах улыбки и зардевшиеся щеки. Глеб всегда выглядел так, будто у него внутри живёт маленькая буря: кудрявые волосы, маленькие татуировки на теле и ураган из мыслей в черепной коробке. Сегодня он казался мягче. Вечер сделал его глаза ещё глубже, но улыбка была той, которую редко выдавал он миру — уловимой, застенчивой и честной. Серафим с термосом в руках улыбнулся в ответ по‑своему — спокойно, но от того не менее искренне, так как он улыбался специально для него. Сидорин поставил термос на край крыши, отрыл крышку, и пар поднялся в холодную ночь. Двое взяли по кружке, и они пригубили, чувствуя на губах привкус пряностей. — Горячо — Лучше, чем чай, — усмехнулся Серафим. — Чай тебя не спасёт от холода. Они расселись ближе, плечи соприкоснулись, и это соприкосновение стало началом всего: глухого, тёплого, такого, которое не требует слов. Внизу город зажигал свои огни, окна светились жизнью — кто‑то смотрел сериал, кто‑то ругался с кем‑то по телефону, а на крыше было только двое и их тихая территория. Глеб взял гитару. Пальцы сначала неловко шаркнули по струнам, потом нашли уверенный ход. Струны звучали небрежно и тихо, почти интимно. Он наигрывал тихую мелодию, а потом в ход пошли слова. Что-то из песен щитов, которые в последнее время часто мелькали у Викторова в плейлисте. Серафим слушал завороженно, не смея прервать. Музыка укутывала их, и звук гитары как будто вытянул из воздуха слова, которые не хотели появляться. Они подсели ближе, и у Серафима заплыл взгляд от термоса, в котором отразились огни. В его глазах появилось то лёгкое красноватое свечение, что дарит алкоголь: мир становился мягче, и за счёт этого становился честнее. — Ты — как тот самый мотив песни любимой песни, что заел в голове и теперь никак не уходит, — сказал он без задней мысли. Глеб захихикал: — Ну и сравнение, — он наклонился, и их лбы встретились почти незаметно. Тепло, которое передалось через соприкосновение было удивительно приятным. Они говорили глупости: о том, как видят свою жизнь в далёком будущем, о своих мечтах, о страхах, о волшебстве. Они смеялись, иногда выходя на тихие, почти детские шутки, которые в трезвом виде могли бы выглядеть глупо, а в состоянии лёгкого опьянения звучали как самое настоящее откровение. Когда Глеб сделал паузу, заглушив звук гитары щелчком по струнам, Серафим взял в руки его подбородок и слегка повернул лицо так, будто запоминал и одновременно любовался чужими чертами лица. Глаза у него были тёплыми и слегка стеклянными. Это касание было долгим, не требовательным, просто внимательным. — Ты знаешь, — начал Серафим, слова его бродили как лампы по мокрому городу, — когда ты играешь, я чувствую, что всё вокруг вдруг перестаёт торопиться. Это странно, но приятно. Глеб рассмеялся, но в смехе слышался оттенок смущения и радости. Он положил гитару и повернулся к Серафиму. Ночь делала их оба мягкими, забывшими о масках, которые надевали на день. — А я чувствую, что могу быть немного другим рядом с тобой, — признался он, слова текли легко, почти шепотом. — Не тем, кто всегда должен быть взрослым и сильным для всех Серафим улыбнулся и вытянул руку. Его пальцы нашли ладонь Глеба, и они прижали её к себе. Контакт был прост и бесхитростен, но в нём сокрывалось больше, чем многим хотелось бы признать. Сердца подпрыгнули, и этот общий ритм казался им сейчас самой честной музыкой. — Давай будем пьяными и счастливыми иногда, — предложил Серафим, глядя в глаза так, как фотограф, когда старается поймать редкий момент. — Иногда? — переспросил Глеб с иронией и немым требованием. — Часто. Они пили ещё немного, и мир постепенно размывался в мягкие очертания. Смех становился свободнее, прикосновения — дерзче. Они оба смеялись до слёз — не диких, а таких, что освобождают. Когда в один момент смех утих, Серафим решительно поддался вперёд, врезаясь своими губами в чужие и вовлекая в поцелуй. Их первый поцелуй. Это был поцелуй мягкий, как первый аккорд незаконченной песни: не торопливый, достаточно длинный, чтобы понять, что это важно, и при этом лёгкий, чтобы оба смогли улыбнуться после. Глеб ответил, как будто долго ждал разрешения. Их губы нашли друг друга с удивительной естественностью, без драмы, с нежностью, которая казалась им самой простой и нужной вещью. Они лежали потом на знакомой старой клеёнке, которую подговорили бросить на холодный парапет, и долго молчали, прижимаясь друг к другу. Сердце Глеба было бешено и спокойно одновременно. У Серафима улыбка не сходила с лица, а глаза светились комком счастья. Никаких громких слов — только маленькие обещания, которые не требовали контрактов. — Ты сделал эту ночь лучшей в моей жизни, — пробормотал Глеб, голос чуть хрипел от долгого молчания. — Ты сделал мою жизнь лучше, — просто ответил Серафим, и в его словах было столько искренности, что Глебу захотелось притянуть его ещё ближе. Но вместо этого он лишь откинулся холодным носом в чужую шею, пряча расцветающую улыбку вместе с согревающим теплом в груди. Они были молоды и позволили себе быть счастливыми. А ещё пьяными и безумно влюблёнными. И как оказалось, этого было достаточно для нового начала чего-то большего.