Повзрослей.

Домой Никита добрался почти в час ночи. Мама уже спала, на кухне горел забытый свет, на столе остывал ужин под тарелкой. Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок с его старыми, знакомыми трещинами. Телефон молчал. Никита смотрел в экран каждые пять минут. Сообщения не было. Он сам написал Давиду через час после возвращения — короткое "ты как?". Прочитано. Без ответа. В два ночи он написал снова: "Если можешь, просто отпишись, что жив". Прочитано. Тишина. В три он перестал смотреть в телефон. Просто лежал и слушал, как стучит сердце. Так громко, что, казалось, разбудит весь дом. В половине четвёртого он понял, что больше не выдержит. Никита встал, натянул куртку поверх той одежды, в которой был, и вышел. Лифт не стал ждать — сбежал по лестнице, прыгая через ступеньки. На улице было темно, морозно и тихо. Снег скрипел под ногами так громко, что казалось, весь город слышит. Фонари горели тусклым жёлтым светом, разгоняя тьму ровно настолько, чтобы не споткнуться. Он шёл быстро, почти бежал, и думал только об одном: "Только бы он был там. Только бы открылась дверь и он стоял внутри, живой, целый, с этим своим вечно уставшим лицом". Гараж встретил его темнотой и тишиной. Никита толкнул дверь — незаперто. Шагнул внутрь. В нос ударил знакомый запах — дерево, кофе, металл. И тишина. Такая плотная, что закладывало уши. Он включил фонарик на телефоне, обвёл лучом пространство. Лёха спал на своём обычном месте, уткнувшись в стол. Диван был пуст. Никита выключил фонарь и сел на диван. Тот самый, где они сидели вчера. Где Давид держал его за руку. Где воздух между ними стал таким плотным, что можно было резать ножом. И его накрыло. Сначала просто тяжесть. Огромная, давящая, как будто на грудь положили бетонную плиту. Потом пришло осознание: его нет. Он не вернулся. Или вернулся, но не сюда. Или с ним что-то случилось. Или он никогда больше не войдёт в эту дверь, не сядет рядом, не посмотрит своим долгим, тяжёлым взглядом. Никита зажмурился, пытаясь затолкать это всё обратно, внутрь, где оно обычно хранилось. Но не получалось. Оно распирало изнутри, лезло наружу, и когда он открыл глаза, по щекам уже текло. — Давид, — прошептал он в темноту. — Давид, блин... ну где ты? Ответа не было. Он сидел, сгорбившись, уронив голову на руки, и не пытался больше сдерживаться. Это не были рыдания — просто текло само, без контроля, без звука. Никита думал о том, как всё изменилось за эти пару месяцев. Как он пришёл сюда в первый раз — испуганный, потерянный, ищущий непонятно чего. Как увидел Давида — не того, пьяного и странного, а настоящего, который оказался таким же, как он сам. Который смотрел на мир теми же глазами, видел те же трещины. Который стал единственным человеком, рядом с которым можно было молчать и чувствовать себя понятым. — Я не хочу обратно, — прошептал Никита. — Не хочу в ту жизнь, где тебя нет. Я не выдержу снова быть один. Он думал о том, как раньше ему казалось, что его "зрячесть" — это проклятие. Что видеть больше других — значит страдать больше других. А теперь он понял: настоящий страх — это не видеть. Не видеть того единственного человека, который делал этот мир хоть немного выносимым. Телефон выпал из рук. Никита даже не заметил. Он просто сидел, сжавшись в комок, и чувствовал, как внутри него всё разваливается на куски. Мысли путались, возвращались по кругу, бились в замкнутом пространстве черепа. "Он жив. Он должен быть жив. Он обещал быть осторожным. Он сказал, что теперь есть ради кого. Ради меня. Он не может просто исчезнуть. Не может. Я не позволю". Но что он мог сделать? Сидеть здесь, в темноте, и ждать. Только ждать. Никита не заметил, как лёг. Не заметил, как натянул на себя чей-то плед, забытый на спинке дивана. Не заметил, как глаза закрылись сами собой. --- Сон пришёл не сразу. Сначала была просто темнота, тяжёлая, ватная, без мыслей. Потом темнота начала светлеть, и Никита понял, что стоит посреди гаража. Но гараж был другим. Гирлянды горели в полную силу, заливая всё тёплым, живым светом. Лёха сидел за своим столом и что-то весело напевал, паяльник в его руках двигался легко и уверенно. Саша гремел посудой у плиты, откуда-то пахло чем-то вкусным. Влад сидел у двери и вырезал свою очередную фигурку — на этот раз у него получался волк. Андрей стоял у мотоцикла, вытирая руки ветошью, и на его лице было спокойствие, которого Никита никогда не видел в реальности. А на диване сидел Давид. Он смотрел прямо на Никиту и улыбался. Не той осторожной, полускрытой улыбкой, а настоящей — открытой, светлой, той, от которой у Никиты всегда перехватывало дыхание. — Ты вернулся, — сказал Никита, и голос во сне звучал глухо, как из глубокого колодца. — Конечно, — ответил Давид. — Куда бы я делся? Никита сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Протянул руку, чтобы коснуться, и в этот момент всё вокруг начало меняться. Гирлянды замигали тревожно, Лёха поднял голову, и его лицо стало расплываться. Саша замер с ложкой в руке, Влад перестал вырезать. — Ты не настоящий, — прошептал Никита. Давид покачал головой. Его улыбка стала грустной. — Я там, откуда можно не вернуться. Но я хочу вернуться. К тебе. — Тогда возвращайся, — голос Никиты сорвался на крик. — Пожалуйста! Возвращайся! — Я стараюсь, — сказал Давид, и его лицо начало таять, расплываться, как отражение в воде, по которой пошли круги. — Я очень стараюсь. Просто... Он не договорил. Исчез. Всё исчезло. Лёха, Саша, Влад, Андрей, гирлянды — всё растворилось в белой, пугающей пустоте. Никита остался один, и пустота эта давила со всех сторон, не давая дышать. --- Он проснулся от собственного всхлипа. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, плед сбился на пол. Несколько секунд Никита не мог понять, где находится. Потом реальность вернулась — гараж, темнота, тишина. Он сел на диване, схватившись за голову, пытаясь успокоить дыхание. Сколько он проспал? Часа два. Лёха всё так же спал за столом, не шевелясь. За стенами было по-прежнему темно — декабрьское утро наступает поздно. И вдруг — звук. Скрип снега под ногами. Кто-то шёл к двери. Никита замер. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой. Шаги приближались. Медленные. Тяжёлые. Уверенные. Давид. Это мог быть только Давид. Он вспомнил сон. Как Давид там, в этом странном, светлом гараже, сказал: "Я стараюсь вернуться". И вот он здесь. Реальный. Живой. Сейчас откроется дверь, и он войдёт. Никита вскочил с дивана. Голова закружилась — слишком резко. Он чуть не упал, ухватился за спинку, переждал секунду и бросился к двери. Рука легла на холодную ручку. Он замер на мгновение, пытаясь отдышаться, и рванул дверь на себя. — Давид, я... Он не договорил. На пороге стояли трое. Никита никогда их не видел. Но он сразу понял, кто они. Это читалось во всём — в их одежде (дорогие куртки, которые носили не столько для тепла, сколько для статуса), в их лицах (спокойных, равнодушных, как у людей, которые уже всё решили), в их глазах (пустых, как у рыб, которые никогда не задумывались о том, что чувствует их добыча). Тот, что стоял в центре, был чуть старше остальных, с короткой стрижкой и тонким шрамом над бровью. Он смотрел на Никиту так, будто тот был не человеком, а предметом мебели. Двое других — один высокий и худой, второй плотный, с бычьей шеей — стояли чуть позади, сканируя взглядами пространство за спиной Никиты. — Здарова, мелкий, — сказал центральный. Голос низкий, без интонаций, ровный, как лезвие. — А мы к Сане. Не подскажешь, где он? Никита молчал. Язык прилип к нёбу. В голове билась только одна мысль, пульсировала, как открытая рана: "Это они. Те самые. Они пришли. А Давид... где Давид?" — Ты глухой? — лениво спросил второй, высокий. — Пацан, не тупи. Скажи, где Саша, и мы уйдём. Нам с тобой разговаривать неинтересно. Никита нашёл в себе силы мотнуть головой. Отрицательно. — Не знаешь? — Шрам над бровью приподнялся, изображая удивление. — Странно. А говорили, ты тут свой. Даже ночуешь, вон, с дивана не слезаешь. Он шагнул вперёд, и Никита автоматически отступил, освобождая проход. Троица ввалилась в гараж, оставляя на полу мокрые следы от ботинок. Высокий включил свет — не гирлянды, а основной, жёсткий, который Никита видел редко. Гараж предстал в этом свете совсем другим — не уютным убежищем, а просто бетонной коробкой с хламом. Лёха завозился за столом, поднял заспанное лицо. — Какого хрена? — начал он, но, увидев гостей, заткнулся на полуслове. Его рука машинально потянулась к столу, где среди деталей валялся старый, полуразобранный паяльник. Бесполезно, и он это знал. — О, ещё один, — усмехнулся плотный с бычьей шеей. — Прямо рассадник какой-то. Центральный — Никита мысленно назвал его Шрамом — обошёл гараж, заглядывая в углы, открывая ящики, пиная коробки ногой. Делал он это спокойно, методично, как хозяин, проверяющий свою кладовку. — Сани нет, — констатировал он, ни к кому не обращаясь. — И Андрея нет. И Давида, кстати, тоже нет. А где Давид, мелкий? Ты ж с ним вроде... того? Он изобразил пальцами какой-то жест, который должен был означать близость. Никита почувствовал, как кровь приливает к лицу, но не от стыда — от ярости. От этой пульсирующей, горячей ярости, которая вдруг вытеснила страх. — Не знаю, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал. — Не знает он, — протянул Шрам, обмениваясь взглядами со своими. — А должен бы. Потому что если мы не найдём Сашу, и не найдём Давида, и не найдём наши бабки, — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — то нам придётся искать, на ком отыграться. И вы, пацаны, — он обвёл рукой Никиту и застывшего Лёху, — кандидатуры что надо. Он подошёл к Никите вплотную. Близко. Так близко, что Никита видел поры на его коже, чувствовал запах табака и чего-то ещё, резкого, химического. — Я задам вопрос один раз, — тихо сказал Шрам. — Где. Саша? В гараже повисла тишина. Лёха замер, даже дышать перестал. Никита смотрел в эти пустые глаза и вдруг, неожиданно для себя самого, улыбнулся. — Не знаю, — повторил он. — Но даже если б знал — не сказал бы. Что-то мелькнуло в глазах Шрама. Удивление? Любопытство? Азарт? — Смотри-ка, — сказал он, оборачиваясь к своим. — А у пацана яйца есть. Жалко, ненадолго. Он размахнулся. Никита увидел летящий кулак, но уклониться не успел. Удар пришёлся в скулу, голова мотнулась, и он рухнул на пол, разбив губу о бетон. Во рту стало солёно. — Это цветочки, — донёсся откуда-то сверху голос Шрама. — Ягодки будут, когда мы найдём твоего дружка и при тебе будем с ним разбираться. А пока... Он наклонился, схватил Никиту за волосы и приподнял его голову. — Посиди тут, подумай. Мы вернёмся. И тогда ты нам всё расскажешь. Всё, что знаешь. И даже то, чего не знаешь. Он отпустил голову, и Никита снова стукнулся лицом о бетон. Троица направилась к выходу. У двери Шрам обернулся. — И передай Сане: у него неделя. Потом мы начинаем охоту. На всех. Дверь захлопнулась. Никита лежал на холодном полу, чувствуя, как кровь из разбитой губы капает на бетон. Лёха подбежал к нему, запричитал, попытался поднять. Но Никита не слышал. В ушах стучала кровь, и сквозь этот стук пробивалась одна мысль: "Где ты, Давид? Где ты, блин? Пожалуйста, не возвращайся сюда. Не попадись им. Я выдержу. Я всё выдержу. Только бы ты был жив. Только бы ты был в порядке". Он закрыл глаза, и по щекам снова потекло. Кровь, смешанная со слезами.