Ультрамарин моей тайны

Прошла неделя.  Внутри  Уилла царила слякотная, серая зима. Он стал мастером по изготовлению масок. Маска «все в порядке» для мамы. Маска «увлеченного ученика» для учителей. И самая прочная, самая сложная — маска «лучшего друга» для Майка. Сегодняшний урок искусства был для него спасением. Здесь он мог не притворяться. Кисть в его руке двигалась сама собой, смешивая оттенки умбры и охры на палитре. Задание было свободным — «Эмоция». Все вокруг рисовали радость (яркие солнечные блики), грусть (дождливые окна), гнев (рваные штрихи угля). Уилл нарисовал «Тоску». Это был не пейзаж, не абстракция. На акварельном листе, едва тронутом влажным размытием, проступали глаза. Темные, глубокие, с длинными ресницами, в которых застрял отблеск чужого света. Он рисовал их по памяти тысячу раз. Взгляд Майка, когда он чем-то увлечен, немного расфокусированный, устремленный вглубь своей идеи. — Уилл, это потрясающе, — тихо сказала миссис Келли, наклоняясь над его плечом. — Такая глубина. Чья-то пара глаз? Уилл вздрогнул, едва не посадив кляксу на бумагу. «Майка», — хотелось выдохнуть. — Просто… вымышленные, — прошептал он. — Они выглядят очень реальными, — учительница улыбнулась и отошла. Он дописывал последние детали, когда в класс ворвался знакомый энергетический вихрь. — Уилл! Ты здесь! Майк, раскрасневшийся после физкультуры, подбежал к его столу, опираясь руками о столешницу. От него пахло свежим воздухом, потом и чем-то неуловимо своим. Уилл инстинктивно прикрыл рисунок рукой, но было поздно. — О, что это? — Майк наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Уилла. — Вау. Это же… это же… Уилл замер, сердце ушло в пятки. Он узнал. Он увидел себя. — …очень грустно, — закончил Майк, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Уилл, с тобой все в порядке? Ты как будто рисуешь чье-то одиночество. Облегчение, горькое и разочаровывающее, обожгло Уилла изнутри. Майк увидел эмоцию, но не узнал предмет. Он был слеп к тому, что смотрел на собственное отражение, пропущенное через призму чужой любви. — Все нормально, — Уилл заставил себя улыбнуться, отодвигая рисунок. — Просто такое настроение. Что ты хотел? — Ах, да! — лицо Майка сразу озарилось энтузиазмом. — Ты свободен после школы? Нужно срочно обсудить новую ловушку в кампании. Только представь: магический барьер, который работает на… Уилл слушал, кивал, вставлял «угу» в нужных местах, но сам смотрел на губы Майка. На то, как они двигаются, формируя слова, которые он любил. Он ловил каждое движение, каждый взмах руки, запасаясь впечатлениями….это его проклятие… После школы, пока они шли к дому Уилеров, Майк внезапно спросил, глядя куда-то в сторону: — Слушай, Уилл… Как ты думаешь, что девушки любят больше: романтические жесты или когда с ними просто… по-дружески, без давления? Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Не… не знаю, — выдавил он. — Я не очень разбираюсь в девушках. — Но ты же художник! Ты чувствуешь все глубже, — Майк толкнул его локтем, и этот дружеский тычок отозвался тупой болью. — Просто… есть одна девушка. Я хочу пригласить ее на школьный танец. Но не знаю, как. «Джейн».. Уилл всегда знал, что она помешает. Она всегда была в центре внимания. Внимание ЕГО Майка было приковано к ней… Ненавижу.. Но за место этих слов. Он выдал: — Просто будь собой, — сказал он механически. — С тобой и так здорово. Он сказал это искренне. Это была самая страшная правда. Майк задумался, явно принимая совет близко к сердцу. «Будь собой». Он даже не подозревал, каким смертоносным оружием против Уилла он обладал, просто существуя. Джонатан забрал Уилла от Уилеров. В машине повисло тяжелое молчание. Джонатан включил кассету, но даже она не могла заглушить тишины, исходящей от брата. — Майк что-то сказал? — наконец спросил Джонатан, не сводя глаз с дороги. — Он хочет пригласить Джейн на танец, — тихо произнес Уилл, глядя в запотевшее стекло. Джонатан лишь сжал руль, костяшки пальцев побелели. Он ничего не сказал. Просто свернул на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к старой смотровой площадке над замерзшим озером. Он заглушил двигатель. Тихо, только шум ветра. — Знаешь, — сказал Джонатан, глядя в лобовое стекло, — после всего, что с нами случилось…с тобой… я понял одну вещь. Мир и так полон монстров. Не нужно добавлять к ним свою собственную боль, пряча ее внутри. Не нужно сражаться с ней в одиночку. Уилл сжался в кресле. Он боялся, что сейчас расплачется, и слезы уже подступили к горлу. — Я не могу… — его голос сорвался. — Я не могу ему сказать. Я все потеряю. — А что ты имеешь сейчас? — мягко спросил Джонатан, поворачиваясь к нему. — Кроме этой боли? Этот вопрос повис в воздухе, невыносимый и правдивый. Уилл не ответил. Он просто сидел, смотрел в никуда. Вечером, в своей комнате, он достал дневник. Рука дрожала.

***

«27 января Он спрашивал совета, как понравиться девушке. Он хочет пригласить кого-то на танец. Каждое его слово было похоже на удар тупым ножом. Мне хотелось кричать: "Посмотри на меня! Я здесь!". Но я молчал. Я дал ему совет. Я помогал ему влюбиться в кого-то другого. Джонатан повез меня к озеру. Он знает. Он все видит. Иногда мне кажется, что моя любовь — это живое существо, темное и голодное, которое живет у меня в груди и пожирает меня изнутри. Сегодня оно пообедало особенно сытно».

***

Он закрыл дневник, прижал ладони к глазам. В тишине комнаты его тихие всхлипы казались оглушительными.