Ультрамарин моей тайны

Школьный спектакль стал новой формой пытки. Майк, к удивлению ,получил главную роль в постановке «Убийство на Ниле». Он репетировал с жаром, и Уилл вызвался помогать с декорациями — просто чтобы быть рядом, чтобы наблюдать. Он стоял на стремянке, подрисовывая детали на огромном заднике, изображавшем палубу парохода. Внизу, на сцене, Майк в белом костюме и с нарисованными усами отрабатывал монолог. Его голос, обычно немного скрипучий, сейчас звучал уверенно и глубоко. Уилл замер, кисть в руке, зачарованный. — Байерс, ты заснул там? — крикнула мисс Клермонт, режиссер. Уилл вздрогнул и судорожно начал красить. В этот момент Майк, закончив сцену, запрыгнул на сцену и, увидев его, широко улыбнулся. — Уилл! Спускайся, нужно проверить, как выглядит этот люк со стороны зала! Уилл начал осторожно спускаться. Неуклюжесть взяла верх — он поскользнулся на последней ступеньке. Майк, с рефлексом как у кошки, подхватил его под локоть, не давая упасть. Контакт длился секунды…Но для Уилла время растянулось. Он чувствовал тепло Майковой руки сквозь тонкую ткань рубашки, силу его хватки, близость его тела. Он замер, не в силах пошевелиться, дыхание перехватило… — Осторожно, — рассмеялся Майк, не сразу отпуская его. — Если ты свернешь себе шею, кто же дорисует мою шикарную яхту? Он похлопал его по спине и побежал к своему месту, оставив Уилла стоять с пылающими щеками и колотящимся сердцем. Он смотрел ему вслед, как пьяный. Позже, когда Уилл возился с банкой темно-синей краски, чтобы подправить воду «Нила», за его спиной раздался голос: — Не переборщи с ультрамарином.  Майк подошел вплотную, заглядывая через его плечо. Уилл почувствовал его дыхание на своей шее, тепло его груди у своей спины. Мир сузился до этого полуобъятия, до этого опасной близости. — Я… я просто… — начал Уилл, обернувшись. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Уилл увидел каждую ресницу, каждую веснушку на носу Майка. Увидел, как его взгляд на секунду скользнул вниз, к его губам, и задержался. Или это ему показалось? Майк моргнул. И в этот момент Уилл, от неожиданности и переизбытка чувств, выронил тяжелую банку с краской. Она с глухим стуком ударилась о пол, и синяя лужа моментально расползлась по деревянным доскам. — О, черт! — воскликнул Майк, отпрыгивая. Поднялась суматоха. Все забегали с тряпками. Майк, смеясь, бросил Уиллу бумажное полотенце. — Ничего страшного, Байерс, Вытри, бывает! Но Уилл видел, как переглянулись пара ребят из актерского состава. Один из них, негромко фыркнул что-то .Их взгляды скользнули по нему, по Майку, и в них было что-то понимающее и колкое. Они видели. Они видели его панику, его смущение, его замерший взгляд. Им было ясно то, что оставалось слепым пятном для Майка. Вечером дома, Джонатан, стирая синее пятно с рубашки брата в раковине, спросил без предисловий: — Что случилось сегодня? Ты вернулся, будто тебя через мясорубку провернули. — Ничего. Пролил краску. Все смеялись, — буркнул Уилл, сидя на краю ванны. — Над тобой смеялись? — голос Джонатана стал опасным, низким. — Не совсем надо мной… — Уилл закрыл лицо руками. Ему было стыдно. Стыдно за свою неловкость, за свою явность, за эту любовь, которая, казалось, теперь видна всем, как клеймо. — Просто… было неловко. Майк… он был рядом. Джонатан выключил воду. Повернулся, облокотившись о раковину. Его лицо было серьезным. — Уилл. Это все из-за Уилера, да? Все эти тихие дни, эти взгляды в никуда. Это он. Это не был вопрос. Это было утверждение. Судный день настал. Уилл не мог больше держать это в себе. Стена, которую он так тщательно выстраивал, рухнула под тяжестью одного взгляда брата. Он кивнул, и первый тихий вздох прорвался сквозь губы, а за ним хлынули слезы — тихие, отчаянные, накопившиеся за месяцы молчания. — Я не хотел… я не хотел так… — он всхлипывал, сжимая кулаки. — Я не могу это выключить, Джонатан! Я пытался! Джонатан не стал читать лекций. Не стал говорить «это пройдет». Он просто подошел, опустился на колени перед ним и обнял. Крепко, по-взрослому, давая ему место выплакаться в свою старую футболку. — Знаю, — повторял он тихо. — Знаю, Уилл. Это дерьмо. Это нечестное, ужасное дерьмо. В ту ночь Уилл писал в дневнике долго и бессвязно, синими чернилами, похожими на разлитую краску: «28 января Катастрофа. Я выронил краску. Все смотрели. Они что-то поняли, я видел их взгляды. А он… он смеялся. Он стоял так близко. На секунду я подумал… но нет. Это просто игра света. Мои руки до сих пор дрожат. Джонатан знает. Я плакал. Мне так стыдно. Но он обнял меня. Он сказал, что это "дерьмо". Он прав. Я утопаю в этом дерьме. И единственное, что меня держит на плаву — это мысль о завтрашнем дне, когда я снова увижу его. Я больной. Я ненормальный. Его грудь коснулась моей спины. Его дыхание было на моей шее. Длилось примерно 7 секунд. Я хочу вернуть эти 7 секунд. Я хочу жить в них».