Ультрамарин моей тайны

Час спустя старый «Понтиак» Джонатана резко остановился перед домом Уилеров. Джонатан выскочил из машины и громко, настойчильно постучал в дверь. Открыла Карен Уилер. — Джонатан? Все в порядке? Уилл… — С Майком нужно поговорить, — отрезал Джонатан, и его тон не допускал возражений. Майк появился в прихожей, бледный, предчувствуя разговор. — Пойдем, — кивнул Джонатан в сторону улицы. Они встали под крыльцом, в круге желтого света фонаря. Шел холодный уже весенний дождь. — Что происходит, Уиллер? — спросил Джонатан без предисловий. — Я не знаю, о чем ты, — попытался съежиться Майк. — Не ври мне. Ты травишь моего брата. Ты смотришь на него, как на что-то ядовитое. После того вечера у нас. Майк вспыхнул, в его глазах мелькнули страх и вина. — Я ничего… Я не травлю его! — Тогда что это? Игнор? Бегство? Ты думаешь, он не чувствует, как ты шарахаешься от него в школе? На вечеринке? Он чувствует все, Майк! Он всегда чувствовал! Только ты был слишком слеп, чтобы это заметить! Майк отступил на шаг, словно от удара. — Ты… ты знал? — прошептал он. — Конечно, знал! Я не слепой! И я видел, как он страдает все эти месяцы. А теперь, когда ты наконец прозрел, ты делаешь ему только хуже! — Я не знаю, что делать! — вырвалось у Майка, и в его голосе прозвучала настоящая, детская растерянность. — Это же… это неправильно! Слова повисли в сыром воздухе. Джонатан подошел ближе, и его лицо, освещенное сверху, было жестким. — Что в этом неправильного? В том, что он тебя любит? Или в том, как ты с ним обращаешься? Он прошел через ад, Майк. Через такой ад, что тебе и не снилось. И единственное, что его держало там на плаву — это мысль о тебе. О дружбе с тобой. А ты теперь готов отнять у него и это. — Я не хочу отнимать! — почти крикнул Майк. — Я хочу… я не знаю, чего я хочу! Мне страшно! — Ему тоже страшно, — холодно сказал Джонатан. — Но он жил со своим страхом, не причиняя тебе боли. А ты не можешь прожить и недели, не сломав его окончательно. Решай, Уиллер. Либо ты найдешь в себе силы быть хоть сколько-нибудь достойным его дружбы, либо оставь его в покое навсегда. Но это «ни то, ни се» — это пытка. И я не позволю тебе пытать моего брата дальше. Понятно? Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушел к машине, оставив Майка стоять под дождем, промокшего до костей и разбитого в пух и прах чувством вины, страха и полнейшей, оглушительной растерянности. Джонатан ехал домой, и каждая кость в его теле горела от адреналина и гнева. Руки на руле дрожали — не от страха, а от ярости, которая теперь, когда действие закончилось, требовала выхода. Он видел лицо Уиллера — бледное, испуганное, детское — и это только подлило масла в огонь. Трус. Испуганный щенок, который не знает, куда себя деть. Но под этим гневом, тяжелым и горячим, как расплавленный металл, клокотало что-то другое. Чудовищное, всепоглощающее чувство беспомощности. Он мог напугать Майка, мог поставить ему ультиматум. Но он не мог заставить того принять его брата. Не мог вырвать из его сердца отвращение или страх. Эта была битва, в которую он, Джонатан, со всем своим желанием защитить, просто не мог вступить. И от этого его бессилие становилось только острее. Он заглушил двигатель «Понтиака» перед своим домом и несколько минут просто сидел в темноте, глядя на тусклый свет в окне гостиной. Уилл был дома. Он обещал ждать. Джонатан глубоко вздохнул, пытаясь стряхнуть с себя маску ярости. Она была не для Уилла. Уилл сидел на диване, обняв колени. Он не играл,не смотрел телевизор. Просто сидел, уставившись в пустоту. Он вздрогнул, когда вошел Джонатан. — Ты… ты был у него? — тихо спросил Уилл. Его глаза были огромными, полными тени и страшного ожидания. — Был, — коротко кивнул Джонатан, скидывая куртку. Он сел рядом, не на свое привычное кресло, а прямо рядом с братом, почувствовав, как тот слегка напрягся. Наступила тягостная пауза. — И? — голос Уилла был больше похож на выдох, на трещину. Джонатан посмотрел на него. На этого хрупкого мальчика, который прошел сквозь измерения и кошмары, но был раздавлен взглядом лучшего друга. Его гнев к Майку вспыхнул с новой силой, но он подавил его. — Я сказал ему всё, что думаю, — начал Джонатан, тщательно подбирая слова. Он не стал говорить об «испуганном щенке» или «трусости». — Сказал, что так больше продолжаться не может. Что он причиняет тебе боль. — Что он сказал? — Уилл прижал подбородок к коленям, пряча лицо. — Что он не знает, что делать. Что ему страшно. Уилл фыркнул, но звук был горьким, без единой капли настоящего веселья. — Страшно. От меня. — Нет, — резко перебил Джонатан, поворачиваясь к нему. — Не от тебя, Уилл. От ситуации. От того, чего он не понимает. Он запутался. Это не оправдание, — добавил он строго, видя, как в глазах брата мелькнула слабая надежда. — Ничто не оправдывает, как он себя вел. Но это… объяснение. — Он сказал, что это «неправильно», — прошептал Уилл, повторяя самое страшное, что услышал Джонатан. Джонатан почувствовал, как внутри всё сжимается. Он осторожно, чтобы не спугнуть, положил руку на затылок брата, как делал иногда, когда тот был совсем маленьким. — Он говорил о том, как сам поступил, Уилл. О своей реакции. Она и была неправильной. А то, что ты чувствуешь… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, желая найти самые точные, самые несокрушимые слова. — В этом нет ничего неправильного. Любовь не бывает неправильной. Она бывает сложной. Болезненной. Невзаимной. Но она не может быть неправильной. Ты слышишь меня? Уилл кивнул, но не поднимал головы. Его плечи слегка дрожали. — Я поставил ему условие, — продолжал Джонатан, гладя брата по волосам. — Разобраться в себе и либо быть настоящим другом, либо уйти. Но не мучить тебя этим подвешенным состоянием. Потому что ты заслуживаешь большего. Заслуживаешь честности. И заслуживаешь быть любимым — без страха, без стыда, без этих чёртовых невидимых стен. Тишина в комнате стала чуть менее густой, чуть менее удушающей. Она была наполнена теперь не только болью, но и чем-то вроде хрупкого понимания. — Спасибо, — наконец выдохнул Уилл, голос приглушенный тканью джинсов. — Что пошел. Что сказал ему всё это. — Мне не нужно твоей благодарности, — голос Джонатана на мигу снова стал жестким. — Мне нужно, чтобы ты перестал страдать. — А что… что теперь будет? — Уилл поднял на него глаза. В них все еще была боль, но уже не та, всепоглощающая тьма отчаяния. Была усталость. И настороженность. — Не знаю, — честно ответил Джонатан. — Теперь это зависит от него. Но что бы он ни решил… — Он взял Уилла за плечи, заставив того посмотреть на себя. — Мы с тобой — остаемся. Мама, я. Мы — твоя стена. И никакой Уиллер эту стену не сломает. Обещаю. Он видел, как по щекам Уилла, наконец, потекли слезы. Не рыдания, которые тот глушил в подушку по ночам, а тихие, облегчающие слезы. Джонатан просто обнял его, притянул к себе, позволяя тому плакать — от боли, от страха, от благодарности, от этой чудовищной усталости. И сам Джонатан, сидя в тишине сломанного вечера и держа своего единственного брата, чувствовал, как ярость медленно отступает. Ее место занимала твердая, холодная решимость. Он сделал, что мог. Теперь очередь была за Майком. Но если тот снова причинит Уиллу боль, Джонатан знал — в следующий раз разговор будет другим. И последствия для Майка Уилера — необратимыми. А пока что он просто держал Уилла. И это, в конце концов, было самым важным.