Ультрамарин моей тайны

Прошло несколько часов тихого кошмара. Он лежал в своей комнате, смотря в потолок, не в силах даже взять в руки кисть. Краски высыхали на палитре. Мир потерял цвета. Джонатан беззвучно приносил ему еду, менял стаканы с водой, сидел рядом в тишине. Слова были уже не нужны. А потом пошел дождь. Не весенний беззаботный дождик ,а настоящий, яростный ливень, хлеставший по крышам и стеклам Хокинса, смывая и растапливая остатки снега. Уилл вспомнил как сегодня днем увидел Майка. И опять.. Опять. Страх и растерянность. «Зачем он пытается..если все уже было решено?..» В такой дождь к дому Байерсов подошла фигура в промокшем насквозь пуховике, без зонта, без шапки. Майк выглядел ужасно — осунувшийся, с синяками под глазами, будто и он не спал все эти дни. Он не решался постучать, просто стоял под потоком воды, пока Джойс, случайно выглянув в окно, не ахнула и не впустила его в прихожую. — Боже, Майк! Ты промок! Что случилось? — Миссис Байерс… Уилл… он дома? Можно с ним поговорить? — его голос был хриплым от простуды или от волнения. Джойс посмотрела на него с материнской тревогой, потом кивнула. — В комнате. Только… будь осторожен.Он очень хрупкий сейчас. Майк кивнул, сглотнув ком в горле. Он прошел по коридору, оставляя за собой мокрые следы, и остановился у знакомой двери. Он постучал. Тишина. Он толкнул дверь. Уилл сидел на кровати, прислонившись к стене, колени подтянуты к подбородку. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку и оставили пустую оболочку. Увидев Майка, он даже не вздрогнул. В его глазах не было ни надежды, ни страха. Только усталая пустота. — Уилл, — прошептал Майк. Уилл молчал. Майк закрыл за собой дверь, прислонился к ней, не решаясь подойти ближе. В комнате было тихо, только стук дождя в окно. — Я… я читал твой дневник, — начал Майк, и слова жгли ему губы. — В тот вечер. Я вошел, увидел… и прочитал. Я подлый предатель. Я знаю. Уилл медленно опустил голову на колени. Его плечи слегка задрожали. — Я не знал, что делать, — голос Майка срывался. — Это было как… как обрушение всего мира. Я думал, я знаю тебя лучше всех. А оказалось, я не знал самого главного. Я увидел свою фамилию, свои глаза на твоих рисунках, и… я испугался. Не тебя! — он сделал шаг вперед, видя, как Уилл сжимается. — Я испугался себя. Потому что когда я это увидел… что-то щелкнуло. Все твои взгляды, твоя застенчивость, тот момент в снегу… все обрело смысл. И этот смысл был таким огромным, таким… невероятным, что мой мозг просто отказался это понимать. Он подошел ближе, опустился на корточки перед кроватью, чтобы быть с Уиллом на одном уровне, но не касаясь его. — Я бежал не от тебя, Уилл.Я бежал от… от этой новой реальности. Где мой лучший друг, самый важный для меня человек в мире… любит меня не так, как я любил его. Где я, оказывается, был слеп и глух. Где я причинил тебе столько боли, даже не подозревая об этом. Каждая запись в том дневнике… это был нож. Потому что я видел, как сильно ты страдал, и я был причиной этого. Я, со своей дурацкой слепотой. Уилл поднял голову. Его глаза были сухими и огромными в бледном лице. — Теперь ты знаешь, — тихо сказал он, и его голос звучал хрипло от многочасового молчания. — И теперь ты здесь, чтобы сказать, что мы можем остаться друзьями? Что ты «ценишь» мои чувства, но…? Спасибо. Можешь не продолжать. Я понял. — Нет! — вырвалось у Майка с такой силой, что Уилл вздрогнул. — Я здесь не для этого! Он встал, зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, не в силах найти слова. — Джонатан был прав. Я вел себя как трус и подлец. Я думал только о своем шоке, о своей растерянности. А ты все это время просто… жил с этим. Носил это в себе. И продолжал быть рядом со мной. Помогал мне, поддерживал, даже когда я болтал о каких-то дурацких девчонках… Боже, Уилл, как ты мог? Он остановился перед ним, его лицо было искажено мукой. — Я читал и перечитывал в уме эти строчки. «Я хочу болеть им до конца своих дней». «Его смех как солнечный зайчик». И я… я начал вспоминать. Вспоминать, как мне всегда было спокойно с тобой. Как твоя улыбка меня успокаивала даже в самые дерьмовые дни. Как я искал тебя глазами в любой комнате. Как мне было… важно, что ты думаешь обо мне. Больше, чем кому бы то ни было. Я думал, это дружба. Самая крепкая дружба на свете. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. — А потом я подумал… а что, если это не только дружба? Что, если то, что я чувствую к тебе… это тоже… больше? Что, если мой страх был не от отвращения, а от того, что я вдруг увидел в себе то же самое? То, чего нельзя, о чем нельзя говорить, что неправильно… но что живет в тебе так же сильно, как и во мне? Уилл замер. Он смотрел на Майка широко открытыми глазами, боясь поверить, боясь вдохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. — Я не понимаю, — прошептал он. — Я тоже не понимаю! — воскликнул Майк, и в его глазах стояли слезы. — Я запутался. Весь мир перевернулся. Но есть одна вещь, которая теперь для меня кристально ясна. Я не могу жить без тебя. Не могу видеть, как ты угасаешь. Не могу быть причиной твоих слез. Ты — моя константа, Уилл. Ты — мой дом. И если этот дом построен на чувствах, которые я не умею назвать, которые пугают меня… то я предпочту быть напуганным, чем жить на улице. Он опустился перед ним на колени, взял его холодные руки в свои, которые горели лихорадочным жаром. — Я не прошу ничего. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Хочу попытаться понять это… больше. Если ты… если ты еще можешь смотреть на меня после всего, что я натворил. Уилл смотрел на их сплетенные руки, на мокрые от дождя и слез ресницы Майка, на его губы, которые дрожали. В его груди что-то надломилось — та ледяная глыба отчаяния, что сковывала его неделю. На ее месте возникла дикая, безумная, опаляющая надежда.