Ультрамарин моей тайны

— Ты… ты не брезгуешь мной? — выдохнул он, все еще не веря. — Брезгую? — Майк фыркнул сквозь слезы, и это было похоже на смех. — Уилл, я… я завидовал тем строчкам в дневнике. Потому что они были такими чистыми, такими сильными. А мои чувства — такие грязные и запутанные. Я брезгую собой. За свою трусость. И тогда Уилл совершил самое смелое действие в своей жизни. Он медленно поднял руку и коснулся ладонью щеки Майка. Кожа была мокрой, горячей. Майк замер, его глаза расширились, но он не отстранился. Наоборот, он наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони, с закрытыми глазами, как будто это было спасением. Этот доверчивый жест сломал последние преграды. Уилл почувствовал, как по его лицу скатываются горячие слезы, но на этот раз это были слезы облегчения. — Я так долго ждал, — прошептал он. — Так долго боялся. Майк открыл глаза. В них не было больше страха или растерянности. Там было решимость. Огненная, неистовая решимость человека, который нашел, наконец, то, что искал, даже не зная, что ищет. — Не бойся больше, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. И он потянулся к нему. Первый поцелуй был неловким, сталкивающимся носами, соленым от слез и дождя. Он был вопросом и ответом одновременно. Но затем что-то щелкнуло. Майк обхватил его лицо руками, откинул ему голову назад и прижался губами снова. И на этот раз в этом не было неловкости. Это был поцелуй голодного человека. Страстный, жадный, отчаянный. Майк целовал его, как будто хотел вобрать в себя всю ту боль, которую причинил, все те невысказанные слова, все месяцы слепоты. Он целовал его, как будто хотел доказать что-то — ему, себе, всему миру. Его язык коснулся губ Уилла, прося разрешения, и Уилл открылся ему со вздохом, который был полной капитуляцией и величайшей победой одновременно. Они целовались, сидя на краю кровати, потом Майк привлек его к себе, и они упали на одеяло, не разрывая контакта. Руки Майка вцепились в его рубашку, потом в волосы. Уилл обнимал его за шею, прижимая к себе, боясь, что это сон, что он вот-вот исчезнет. Разобравшись с рубашкой Майк прильнул к шее. Майк прижимался губами к его шее, и Уилл чувствовал, как все внутри него плавится и трещит по швам. Это было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком больно. Внезапная ясность, острая, как лезвие, пронзила туман наслаждения. — Стой, — выдохнул Уилл, едва слышно. Его руки, только что так крепко державшие Майка, ослабли хватку. Майк не услышал или не захотел услышать. Его губы снова нашли губы Уилла, настойчивые, полные слепого желания. — Майк, перестань, — голос Уилла стал тверже, с дрожью где-то в глубине. Он отстранился, положив ладони на грудь Майка, создавая крошечное, но непреодолимое пространство между ними. — Пожалуйста, остановись. Майк замер. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с дыханием Уилла. Он медленно поднял голову, и его глаза, темные и полные смятения, встретились с глазами Уилла. И то, что он там увидел, заставило его кровь похолодеть. Это была не робость и не неуверенность. Это была чистая, неподдельная боль. Тихая, накопленная за месяцы, и такая живая, что, казалось, отражалась в каждом отблеске света в карих глазах Уилла. — О, Боже, Уилл, — прошептал Майк, и вся его решимость мгновенно испарилась, сменившись ужасом. Он тут же отпрянул, как от огня. — Прости. Мне так жаль. Я не хотел... Я просто... Прости. Он сжал Уилла в объятиях, но теперь это были совсем другие объятия — не страстные, а защитные, полные раскаяния. Он прятал лицо в его плече, и голос его был глухим. — Я идиот. Самый настоящий идиот. Я все снова испортил. Уилл дал ему время, позволив этой волне отчаяния схлынуть. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Я не сержусь, — наконец сказал Уилл тихо, глядя в потолок. — Я не могу на тебя сердиться, Майк. Но я... я не могу просто так отпустить все. Не могу сделать вид, что ничего не было. Майк оторвался, чтобы видеть его лицо. Его собственное было искажено мукой. — Все эти месяцы, — продолжил Уилл, и его слова текли медленно, будто он взвешивал каждое. — Ты был так далеко. Даже когда мы были в школе..Ты смотрел сквозь меня. А теперь... теперь ты здесь, и целуешь меня, как будто... как будто можно просто стереть все одним поцелуем. Как будто этой болью не дышали. — Я знаю, — голос Майка сорвался. — Я знаю, что нельзя. Я просто... я так испугался. Испугался, что ты от меня ускользнешь навсегда. И когда ты разрешил мне подойти... это было как спасательный круг. Я ухватился за него, не думая. — Мне нужно время, Майк, — сказал Уилл прямо, и в его глазах стояла твердая решимость сквозь ту самую боль. — Не знаю, сколько. Мне нужно все это внутри разобрать. Простить тебя — одно. А забыть, как было больно... это другое. Он замолчал, собираясь с мыслями. В комнате повисла тишина, напряженная, но уже не тяжелая. — Может быть... может быть, потом у нас все встанет на свои места, — произнес Уилл скорее как надежду, чем как обещание. — Если мы оба этого захотим. Если будем осторожны. Майк кивнул, слишком переполненный эмоциями, чтобы говорить. Его рука, которая все это время сжимала плечо Уилла, медленно, почти с благоговением, поднялась и коснулась его щеки. Кончики пальцев дрожали, вытирая несуществующую слезу. И тогда Уилл улыбнулся. Не широко, не радостно. Это была маленькая, хрупкая улыбка, тень той, что был когда-то. Но она была настоящей. Уголки его гул дрогнули, и свет, казалось, снова теплым отсветом вернулся в его глаза, хоть и ненадолго. — Так осторожно, — прошептал он, наклоняясь в это прикосновение, как цветок к солнцу. — Обещаю, — выдохнул Майк, и в этом слове была целая клятва. — Я буду ждать. Столько, сколько нужно. Я заслужил это ожидание. Он не убрал руку, и Уилл не отвел щеку. Они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было больше ни голода, ни отчаяния — только понимание долгой дороги, которая лежала впереди, и тихое, робкое облегчение от того, что идут они по ней теперь вместе. Майк не ушел. Его «я буду ждать» оказалось не просто словами, а чем-то плотным и осязаемым, как одеяло, под которое они оба забирались каждую ночь. Он остался спать в комнате Уилла. Первые ночи это была просто любезность, необходимость — Уилл просыпался с криком, задыхаясь, лицо мокрое от слез, а тело сведенное дрожью, будто его снова окунали в ледяные воды того озера. Но потом это стало ритуалом, тихим и немым договором. Кошмары приходили, как приливы, предсказуемые и безжалостные. Всегда один и тот же сюжет: пожелтевшие страницы дневника в руках Майка, его расширенные от ужаса и отвращения глаза, звук убегающих ног по лесной подстилке. И тишина после. Та самая, всепоглощающая тишина одиночества, которая была больнее любого крика. — Он просто смотрел на меня, — бормотал Уилл сквозь сон, уже на грани пробуждения, его пальцы судорожно впивались в простыню. — И убежал… убежал… И тогда, еще до того как Уилл полностью открывал глаза, уже была там — твердая, теплая рука на его спине. Сквозь тонкую ткань футболки Майк чувствовал каждый вздрагивающий позвонок. — Тш-ш-ш, — звучало тихое шипение у самого уха, нежное, как шелест листьев. — Я здесь. Я никуда не убегу. Никуда. Ладонь начинала двигаться — медленные, широкие круги по напряженной спине, или неторопливое поглаживание растрепанных волос, как будто он успокаивал испуганного зверька. Потом губы, мягкие и сухие, касались макушки, задерживаясь там на мгновение — без страсти, только с бесконечным терпением и обещанием: Ты не один. Ты в безопасности. И Уилл, все еще во власти остатков кошмара, делал то, чего никогда не позволил бы себе наяву. Он, всхлипывая, зарывался с головой под одеяло, создавая темный, душный кокон, где был только запах стирального порошка, его собственных слез и Майка. И прижимался. Прижимался так сильно, как будто хотел стереть все пространство между ними, впитать это спокойное тепло через кожу, через кости, прямо в самое нутро, где все еще скреблась холодная пустота. Он утыкался лицом в  грудную клетку Майка,слушая, как под щекой бьется ровное, живое сердце — контрапункт его собственному бешеному ритму. Всеми конечностями он обвивался вокруг Майка, цепляясь, как плющ. Иногда так сильно, что тому приходилось мягко поправлять его, чтобы можно было дышать. — Прости, — шептал Уилл, уже приходя в себя, осознавая силу своей хватки. — Не извиняйся, — так же тихо отвечал Майк, его голос был низким и сонным, но абсолютно ясным. Его рука не останавливалась в своем размеренном движении по спине Уилла. — Держись сколько хочешь. Я никуда не денусь. И они лежали так в темноте, сцепившись в один комок из страха, вины и прощения, которое еще только училось дышать. Майк не пытался говорить пустые утешения. Он просто был. Был якорем в бурном море снов Уилла. Был живым доказательством того, что он вернулся и теперь его ноги будто вросли в пол у этой кровати. А Уилл, чувствуя это непоколебимое присутствие, этот непрерывный поток нежности в каждом прикосновении, постепенно позволял своим мускулам расслабиться. Дыхание выравнивалось, сливаясь с дыханием Майка. Слезы высыхали на щеке, оставляя лишь соленые дорожки на майке Майка. И прежде чем снова погрузиться в сон — уже без кошмаров, в тяжелую, бездонную пустоту усталости, — он думал, что, возможно, исцеление — это не громкий взрыв, а вот это. Тихие ночи. Рука на спине. И возможность держаться изо всех сил, не боясь быть оттолкнутым.