Когда свет иссякает, рождается тень

      Шэнь Лань не помнил, как добрался до кухонь резиденции. Ноги несли его сами, сквозь тени садов и коридоров, где слуги уже спали, а стража дремала у постов. Он был призраком в собственном кошмаре — чёрная одежда сливалась с ночью, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться и бежать впереди него. Кухня была пустой, освещённой лишь лунным светом через решётчатые окна. Он схватил первый попавшийся кувшин — глиняный, прохладный, полный свежей воды из колодца. Руки тряслись, вода плескалась, но он двигался бесшумно, словно тень мыши во дворце императора. Потайная дверь бесшумно поддалась. Спуск в подземелье теперь казался не дорогой в темницу, а шагом туда, куда обычный человек не осмелился бы ступить — в ту тихую тень сердца, где уживаются страх и жалость, не позволяющие отступить. Теперь воздух казался гуще, а запах крови и мускуса — невыносимее. Шэнь Лань замер у входа в каменный мешок. Перед ним лежал мужчина всё так же прикованный, сломанный. Грудь едва вздымалось от слабого дыхания, а цепи тихо поскрипывали. Шэнь Лань смотрел и не мог шагнуть. Боялся. Боялся, что это сон, и прикосновение разбудит его. Боялся, что это реальность, и прикосновение сделает его соучастником. А ещё… боялся себя. Наконец, он шагнул. Медленно, на цыпочках, как будто пол мог предать его скрипом. Подошёл ближе. Взгляд упал на лицо пленника — опухшее, в синяках, покрытое коркой грязи и… белыми нитями. Белесые, липкие потеки, застывшие на впалых щеках, в углу перекошенного рта, даже на спутанных волосах. Семя… Семя его мужа… Шэнь Ланя передёрнуло. Это было не просто мерзко — это было интимно, грязно, предательски. Он вспомнил, как сам недавно глотал это, как император шептал «глотай, мой маленький негодник». А теперь оно здесь, на чужом искалеченном лице, как печать собственности. Как метка. Самый интимный, самый скверный акт обладания, превращённый в акт глумления и оставленный как клеймо на полумёртвом лице. Это была не страсть. Это было утверждение власти над жертвой, над его последними крупицами достоинства. В его горле встал ком, кислый и жгучий. Он протянул руку, коснулся щеки пленника. Кожа под пальцами была воспаленной и липкой от той самой белесой скверны. Прикосновение обожгло, как раскалённое железо. Это было хуже, чем видеть. Это было осквернением через прикосновение к осквернённому. Он касался не просто тела. Он касался самого акта насилия, выраженного в виде этой высыхающей жидкости. Его разум кричал, пытаясь отделить образ мужа, ласково расчесывающего его волосы, от этого чудовищного следа, но они сплавились воедино, создавая новое, кошмарное чудовище. Он не выдержал. Схватил тряпку — ту самую, чистую холщовую, которой Сюань Цзин вытирал руки после… после всего. Казалось, она ещё хранила тепло императорских ладоней. Шэнь Лань смочил её водой из кувшина и начал счищать. Осторожно, почти нежно, стирая белые следы со щёк, с губ, с подбородка. Каждый мазок отзывался в нём болью — чужой, но такой близкой. Пленник шевельнулся. Глаза открылись — и Шэнь Лань замер. Вместо человеческих зрачков на него смотрели алые угольки, пылающие, с вертикальными прорезями, как у змеи или дракона. Демонические. Демон. Шэнь Лань понял это мгновенно, но слова застряли в горле. Ничего не сказал. Это объясняло многое. И необъяснимое упорство жизни в этом теле, и ту особую жестокость, с которой к нему относились. Он приподнял голову пленника — осторожно, поддерживая за затылок, как ребёнка. Голова была тяжёлой, обмякшей. Поднёс кувшин к потрескавшимся губам. Вода полилась тонкой струйкой. Пленник пил жадно, судорожно, захлёбываясь, кашляя. Вода стекала по подбородку, смешиваясь с кровью и остатками грязи. Ощущение было таким, будто его не поили неделями — губы всасывали влагу, как сухая земля дождь, тело вздрагивало от каждого глотка, будто это была не вода, а эликсир жизни. Шэнь Лань отставил кувшин и потянулся к цепям. Хотел освободить — сначала ноги, потом… взгляд скользнул ниже, к члену, связанному верёвкой, посиневшему, пульсирующему от боли. Пальцы коснулись верёвки, но в этот миг пленник подал голос — хриплый, как треск сухого дерева. — Не надо, — прошептал он. — Они узнают… что кто-то приходил. Оставь. Шэнь Лань отдёрнул руку, как обжёгшись. Посмотрел в алые глаза. — Кто ты? — тихо спросил демон. Шэнь Лань опустился рядом, не замечая, что садится прямо в липкую, застарелую лужу крови и нечистот. Слёзы покатились по щекам — горячие, неудержимые. — Я… — голос дрогнул, переходя в тихий шёпот, сдавленный слезами. — Я муж твоего мучителя. Он выпалил это, словно признание в страшном преступлении. И тут же, торопливо, путаясь, начал рассказывать. О своём браке, о золотой клетке, о первых сомнениях, о перстне, о том, как решился последовать сюда, поверив словам о гареме. Он говорил о своей наивности, о своём страхе, о том, что не знал, не видел, не хотел видеть. Это был поток слов, полный самоуничижения и жалкой попытки оправдаться перед тем, кому оправдываться было не перед кем. Жалость жгла его изнутри — и к себе самому, и к демону, лежащему на грани жизни. Демон слушал молча, только дыхание становилось ровнее. На грани — да, он был на грани: не смерти, а чего-то худшего — бесконечного существования в боли. Когда поток слов иссяк, Шэнь Лань встал, дал ему допить воду. Остатками смочил тряпку и начал обтирать тело — осторожно, по ранам, по синякам, пытаясь облегчить хоть немного. Невозможно было смотреть: каждый порез, каждый след цепи, каждый отёк кричали о том, что сделал император. Его муж. Его «Цзин-эр». — Меня зовут Вэнь Синъюнь, — тихо, будто вспоминая что-то очень далёкое, заговорил наконец демон. — Два года назад… Хотя… может, и больше. Здесь время… расползается. Когда его трон стал слишком тяжёл для одного, он ушёл охотится в северные горы. Там, среди древних пиков, где туман висит, словно забытые души, он нашёл меня. Я был яо — демоном-культиватором, скитальцем между миром людей и миром духов. Он поймал меня не силой — хитростью. Запечатал меридианы, сковал дыхание. Я сопротивлялся, но… А потом… Он решил вырвать ядро. Чтобы ослабить меня. Чтобы напитаться моей силой. Это было словно небо раскололось внутри груди. Сначала — огонь, хлещущий по венам, потом треск костей. Кровь текла, не переставая, — с ней уходила вся сила, как вода из разбитого кувшина. Боль не утихала. Она ползла глубже, оставляя в сердце чёрную дыру — зияющую, незаживающую. Ты видишь её сейчас у меня в груди. Я кричал до хрипоты. А он… смотрел на меня с улыбкой. Будто это был ритуал любви, а не казни. С тех пор, без ядра, я не могу ни исцелиться, ни сопротивляться, ни даже умереть. Демоны угасают медленно — капля за каплей, как свечи, которым не дают догореть. Он сделал меня своей игрушкой. Ему невероятно понравилось. Понравилось делать со мной что хочешь, насиловать меня — и находить поутру всё ещё дышащим. Красивую вещь, у которой нельзя сломать душу до конца. Шэнь Лань слушал, и с каждым откровением его сердце покрывалось все новыми слоями льда. «Два года. Значит, всё это время…» Мысли стремительно кружились в голове: пока он спал в объятиях императора, здесь, в темноте, кто-то корчился от боли, питающей ту самую «нежность». Шэнь Лань с трудом сглотнул. Слезы текли по его щекам, капая на тряпку. Он вспомнил перстень — тусклый, мерцающий, с «капелькой вина внутри». — Я… кажется, знаю, где твоё ядро, — прошептал он. — У него есть перстень. С камнем, который похож на сердце. Шэнь Лань отложил тряпку. Время ускользало, как луна за облака. — Мне нужно идти, — тихо сказал он. — Но я вернусь. Завтра ночью. Я придумаю, как нам отсюда бежать. Я обещаю. Я верну твоё ядро. Шэнь Лань поднялся на дрожащие ноги. Перед уходом он ещё раз оглядел комнату — медленно, будто боялся упустить хоть одну деталь этого кошмара. Каменный стол, весь в потёках старой и свежей крови. Цепи, вросшие в кожу на запястьях и лодыжках. Грудь, разодранная полумесяцем незаживающей раны. И ниже — самое страшное: цепочка с металлическими шарами, всё ещё торчащая из разорванного, кровоточащего прохода, как насмешка над тем, что когда-то было достоинством. Каждый шар блестел в тусклом масляном свете — покрытый слизью, кровью и тем, что оставил после себя император. Шэнь Лань почувствовал, как внутри него что-то окончательно треснуло и рассыпалось в пыль. Сколько ночей? Сколько раз? Даже представить одну каплю этой боли было невозможно — она жгла мозг, как раскалённое железо. А Синъюнь вынес всё. Два года. Тысячи таких ночей. И всё ещё дышал. Он отвернулся, прижал ладонь ко рту, чтобы не завыть в голос, и выскользнул из подземелья. По коридорам он уже не крался — он летел. Ноги несли его сквозь сады, сквозь бамбуковые заросли, сквозь тьму, что теперь казалась ему слишком светлой. Конь ждал там же, где он его оставил. Уголёк фыркнул, почуяв запах крови и ужаса на хозяине. Шэнь Лань вскочил в седло и погнал прочь — сквозь лес, сквозь ночь, сквозь собственные рыдания, которые рвались из груди, но не находили выхода. До усадьбы Шэнь он добрался, когда небо на востоке уже начало бледнеть. Прокрался через ту же калитку, через тот же коридор для слуг. В своих покоях сбросил чёрную одежду — она пропиталась чужой кровью и его собственным потом — и рухнул на постель. Он лежал без сна до первых петухов. Глаза широко открыты, взгляд в резной потолок. В ушах — хрип Синъюня. В носу — запах крови. В груди — пустота.

***

Позднее утро в усадьбе Шэнь встретило его сладким, густым ароматом цветущих османтусов, завезённых с юга по велению императора. Воздух был прозрачен и золотист, словно пропущенный через шёлк. Шэнь Лань очнулся от тихих шагов слуг, уже выстроившихся у его ложа с серебряными тазами для умывания, шкатулками с украшениями и стопками свежих одежд. Он позволил им поднять себя, как драгоценную куклу. Его распущенные волосы, чёрные, как крыло ворона, расчесали гребнем из слоновой кости сто раз, пока они не заструились, как шёлковый водопад. Его облачили в утренний халат из нежно-голубого шёлка, вышитого серебряными ирисами — цвета безмятежности и чистоты, которые так любил Сюань Цзин. Каждый шов, каждый поясок ложился с особой тщательностью. Он был центром мира в этих стенах, и каждый жест в его сторону был наполнен подобострастным трепетом. Он провёл утро, как подобает Второму лицу империи: неторопливая прогулка по обновлённым садам, где каждый камень, каждый изгиб ручья был продуман, чтобы радовать глаз. Он милостиво кивал садовникам, с видом знатока рассматривал новые сорта пионов. Он заглянул в библиотеку, где полки теперь ломились от редких свитков, присланных из дворца. Всё было идеально, дорого, безжизненно. И он улыбался — томной, чуть усталой улыбкой счастливого фаворита, в чьём теле течёт нектар небесной милости. Но за этой улыбкой, под слоем шёлка и парчи, мысли работали с холодной ясностью. Он видел не пионы, а воспалённые раны на бледной коже. Чувствовал не аромат цветов, а запах гноя и крови в каменном мешке. Ему нужны были лекарства. Еда. Что-то, что поддержит в Вэнь Синъюне ту самую искру, которую он заметил в угольных глазах. Прямо попросить — немыслимо. Это вызвало бы вопросы, догадки, возможно, доносы. Нужен был предлог. Безупречный, неотразимый, укоренённый в самом известном всем факте: одержимости императора его красотой. Обед подали в ажурном павильоне над прудом с карпами. Стол ломился от изысков: прозрачные пельмени, похожие на хрустальные мешочки, утка, запечённая в лотосовых листьях, нежные побеги бамбука в соусе из кедровых орехов. Шэнь Лань ел мало, изящно, поддерживая лёгкую беседу с отцом о новых податях и с матерью о столичных сплетнях. Всё было безупречно. Когда подали чай — редкий белый, настоянный на лепестках жасмина, — он протянул руку за крохотной фарфоровой чашкой, тонкой, как яичная скорлупа. Его движение было плавным, отточенным. Он поднёс чашку к губам, сделал вид, что вдыхает аромат… и затем, с едва заметной, рассчитанной дрожью в пальцах, позволил чашке наклониться чуть больше, чем нужно. Горячая жидкость плеснулась ему на пальцы и тыльную сторону ладони. — Ай! — вскрик был не громким, но полным искреннего волнения и мгновенно сменившей его ледяной ярости. Он швырнул чашку на пол, где она разбилась с хрустальным звоном. Все за столом замерли. — Безмозглые слуги! — его голос, обычно такой мягкий, зазвучал пронзительно и властно. Он вскочил, разглядывая покрасневшую кожу на своих холёных пальцах. — Вы решили изувечить мне руки?! Вы знаете, что скажет Император, если на моей коже останется хоть один ожог?! Он сожжёт эту усадьбу дотла вместе со всеми вами! Последствия его слов были мгновенными и сокрушительными. Отец побледнел, мать вскрикнула, прикрыв рот веером. Слуги повалились на колени, ударяясь лбами о каменный пол. Паника, настоящая паника, наполнила павильон. Угроза гнева Сюань Цзина была не пустым звуком. Красота Шэнь Ланя была не его личным достоянием, а государственным состоянием, и повреждение её приравнивалось к покушению на саму империю. — Немедленно лекаря! Лучшие мази! Отвары для снятия жара! — завопил управляющий поместьем, и вся усадьба погрузилась в лихорадочную суету. В его покоях царила атмосфера почти что священнодействия. Придворный лекарь, старик с дрожащими от страха руками, осмотрел незначительные покраснения, бормоча молитвы. Он приготовил мазь на основе алоэ и растительной пудры для охлаждения, ароматный отвар из корней лотоса и хризантемы для «успокоения духа, потревоженного испугом», и ещё одну, более густую мазь из жира барсука и целебных трав для предотвращения рубцов. Шэнь Лань, полулежа на кушетке, с видом страдающего мученика, выслушал наставления, а затем изящно махнул рукой. — Оставьте всё здесь. Я сам буду накладывать мази. Не хочу, чтобы чужие руки тревожили меня понапрасну. И… — он сделал паузу, полную уставшего величия, — ужин мне подадут сюда. Что-нибудь лёгкое. Куриный бульон с корнем женьшеня, чтобы восстановить силы после этого… потрясения. Когда последний слуга удалился, замирая напоследок в поклоне, Шэнь Лань остался один. Маска страдальца мгновенно спала с его лица. Он быстро перевязал ладони чистыми бинтами, скрыв лёгкое покраснение и царапины от ночного лазания по каменной кладке. Затем приступил к осмотру добычи. Мазь с растительной пудрой — идеально для охлаждения воспалённых ран. Густая мазь на жиру — для защиты плохо заживающих язв. Отвар — чтобы снять жар и боль. От каждой он взял понемногу — столько, чтобы хватило для Вэнь Синъюя, но не настолько много, чтобы отсутствие бросилось в глаза. Эти небольшие порции он аккуратно завернул в мягкую замшу и спрятал в свой дорожный сундук. Остаток дня он провёл, закрепляя образ обиженного, но милостиво простившего всех господина. Он сыграл партию в го с отцом, нарочно поддавшись, чтобы порадовать старика. Беседовал с матушкой о новых нарядах, с лёгкой грустью заметив: «Жаль, что завтра уже придётся уезжать. Здесь так спокойно. Я буду просить императора отпускать меня чаще». Его глаза при этом сияли искусственной тоской, а в душе бушевала одна мысль: скорее бы ночь. Когда сумерки окрасили сады в цвета сизой дымки и тёмного лазурита, он удалился в свои покои «для раннего отдыха». Ужин подали туда же — лёгкий, «успокаивающий»: прозрачный куриный бульон с корнем женьшеня, сладкие паровые шарики из рисовой муки, несколько ломтиков груши, пропаренной на меду. Шэнь Лань встретил поднос с бледной улыбкой усталого страдальца. — Оставьте. Я поем сам… потихоньку. Руки всё ещё горят, — тихо сказал он, и два евнуха склонились в глубоком поклоне, отступив за порог. Он дождался, пока их шаги растворятся за дверью. Сел. Для вида сделал несколько маленьких, изящных глотков… а остальное вылил в небольшую глиняную склянку. Он заранее взял её днём на кухне, когда осматривал владения, — старую, ничем не примечательную, такую, которых десятки на полках. В склянке теперь плескалась тёплая, питательная жидкость — то, что могло поддержать Вэнь Синъюня. Когда он позвал слуг, чтобы убрать ужин, он выглядел уже вяло и печально, словно еда тяжким грузом легла на душу. — Благодарю. А сейчас я желаю покоя, — произнёс он. Евнухи убрали посуду, пригасили светильники, помогли ему умыться, в последний раз уточнили, не нужно ли чего ещё, и приготовили покои ко сну — ровно так, как требовал его статус. Наконец дверь закрылась. Тишина стала плотной, как натянутый шёлковый занавес. Он сбросил с себя роскошные одежды, как змея сбрасывает старую кожу. Из сундука достал тёмный наряд — тот самый, что носил прошлой ночью. Движения Шэнь Ланя стали другими: быстрыми, точными, лишёнными дневной томной ленивости. В окно уже смотрела первая звезда — холодная, одинокая, как глаз духа гор. Он вслушался в затихающие шорохи усадьбы, в далёкое перекликание стражи. Сердце билось ровно, как барабан, задающий путь отряду в ночном походе. Страх был — но он был уже знакомым. Не слабостью, а острым, чистым клинком, направленным вперёд. Он погасил светильник, шагнул к двери и растворился в тени. Через мгновение его уже не было в покоях. Шэнь Лань неслышимыми шагами прошёл вдоль стены сада, скользнул под раскидистой кроной старой сливы и пересёк внутренний двор. Так же, как прошлой ночью, он выбрался за пределы усадьбы — в ночь, густую и настороженную.

***

Шэнь Лань появился у павильона изумрудной тени ровно в тот момент, когда император скользнул в потайную дверь. Сегодня Сюань Цзин пришёл рано, видимо, он пропустил гарем вовсе, сразу направившись к «основному блюду». Шэнь Лань затаился в густых кустах, прижавшись к земле, чувствуя, как слюна во рту становится вязкой и горькой. Сердце колотилось так громко, что он боялся — услышат. Он затаил дыхание, превратившись в часть ночного пейзажа, в камень, в тень. Император прошёл мимо, не оглянувшись, его шаги были уверенными, почти нетерпеливыми, отпустил стражу до утра, как всегда — «никто не нужен». Шэнь Лань ждал. Он лежал неподвижно, вдыхая запах влажной земли и цветущих лепестков, но в голове крутилось только одно: «Что он делает там сейчас? Какие новые раны?» Время текло вязко, как кровь из незаживающей раны. Наконец, император вышел — удовлетворённый, с лёгкой усталостью в плечах, как после удачной охоты. Его халат был идеально завязан, волосы уложены. Он потянулся — кости хрустнули с тихим щелчком — и направился к своим покоям. Шэнь Лань не стал рисковать. Он проследил за мужем до самых дверей опочивальни, затаившись в тени колонн. Услышал, как из окна его покоев донёсся ровный, тяжёлый храп — здоровый сон человека с чистой совестью. Только тогда Шэнь Лань скользнул обратно к павильону. Спуск в этот раз казался короче. Ужас не парализовал, а заострял чувства. Он уже знал, что найдёт. Но знание всё равно не подготовило его. Синъюнь был в другой позе. Теперь он не лежал на столе, а был прикован цепями — запястья в тяжёлых браслетах, впивающихся в кожу до крови. На ногах — кандалы, цепи которых крепились к полу, не давая даже встать. Он лежал на жалком пучке соломы, скрючившись, как брошенная тряпичная кукла. Выглядел он ещё ужаснее, чем вчера: к старым ранам добавились свежие — глубокие следы плети на спине и бёдрах, сочащиеся алым, укусы на шее, синяки на рёбрах, где, видимо, били кулаком. Казалось, на нём уже нет живого места — кожа была сплошным месивом из рубцов, корок и свежих порезов. Волосы, длиной до бёдер, раньше, наверное, невероятно красивые — цвета тёмного вина, густые и шелковистые, — теперь слиплись в одну сплошную грязную, липкую метлу. Они были пропитаны семенем, кровью, потом — спутанные, как гнездо змей, и пахли… Шэнь Лань не хотел думать, чем именно. Вдруг, глядя на это, Шэнь Лань подумал: «Когда мы выберёмся, я вымою их. Сам. Налью горячую воду в медный таз, добавлю лепестки жасмина, и расчешу самым лучшим гребнем — из сандала, с перламутровыми зубьями. Они снова заблестят, как вино под луной.» Мысль пришла внезапно, как вспышка в темноте, и он устыдился её до дрожи. Ужаснулся. «Что со мной? — подумал он, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Он лежит здесь, сломанный, осквернённый моим же мужем, умирает в муках, а я думаю о том, как буду ухаживать за его волосами?» Это было бегство сознания. Попытка разума найти точку опоры в будущем, зацепиться за акт заботы, чтобы не сойти с ума от беспомощности и отвращения настоящего. Это было как заевшее колесо ума, чтобы не думать о том, что эти волосы склеены спермой его мужа. Но от этого осознания не становилось легче. Это делало его соучастником в каком-то извращённом, интимном акте обладания. А ещё в нём зарождалось то опасное, что появляется, когда сердце тянется туда, куда не должно. Шэнь Лань смотрел на Синъюня и невольно видел в нём себя — ту же скверну, ту же тесную «золотую клетку», ту же обречённость тела, которое принадлежало не хозяину, а воле другого. И потому стремление «спасти» его было так же замаскированным желанием спасти самого себя из «любящих» рук императора. — Я пришёл, — тихо сказал он, опускаясь на колени в привычную уже лужу холода и грязи. — Как и обещал. Ответа не было. Демон не шевелился. Даже прерывистого дыхания не было слышно. Ледяная рука сжала внутренности Шэнь Ланя. «Он умер. Пока я мечтал о будущем, он умер.» — Нет… — вырвалось у него сдавленно. Он бросился вперёд, не обращая внимания на липкую грязь, схватил безвольное тело за плечи и осторожно приподнял, чтобы увидеть лицо. Голова откинулась назад: тяжело, безжизненно. Кожа была холодной, как мрамор. Дрожащими руками поднёс кувшин с водой к губам. Вода полилась — сначала мимо, по подбородку, но Синъюнь вдруг судорожно глотнул, закашлялся. Открыл глаза — алые угольки, потухшие, но живые. В них плавал стыд. Глубокий, всепоглощающий, животный стыд человека, которого застали в самом унизительном, самом беспомощном состоянии. Но не такой, как вчера. Вчера в этих глазах было только абсолютное, животное унижение перед чужим взглядом. А сегодня… сегодня стыд был другим: тёплым, почти человеческим, будто ему уже не всё равно, кем именно он виден в таком виде. Как будто Шэнь Лань уже не чужой. Как будто быть увиденным именно им — это уже не просто позор, а что-то личное, интимное, почти невыносимое. Он уже не просто «кто-то». Он уже стал «моим». Даже если «моё» — лишь боль и стыд, что стягивают сердце в узел. — Не… не смотри так, — прошептал Синъюнь хрипло, и впервые за всё время отвёл взгляд не от боли, а от смущения. Цепи звякнули, когда он попытался отвернуться, но не смог — и остался лежать, прижатый к соломе, с глазами, которые теперь смотрели куда-то в сторону, на стену, лишь бы не в лицо спасителю. Шэнь Лань почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он покачал головой, сдерживая слёзы — они жгли глаза, но он не дал им вырваться. — Я смотрю так, потому что не могу иначе. Ты… уже не чужой мне. Он протянул руку и начал гладить: сначала по волосам, слипшимся и отвратительным, потом по щекам — они казались еще больше опухшими, покрытыми новой коркой семени его мужа. Пальцы скользили по этой мерзости, и Шэнь Ланя передёрнуло, но он не остановился — погладил по потрескавшимся губам, нежно, как по лепестку. «Ты не один, — шептал он. — Я здесь. Не стыдись. Это не твоя вина.» Потом он принялся за бульон, вливая его по капле. Синъюнь жадно глотал, иногда кашляя. Шэнь Лань протирал его отваром — смоченной тряпкой проходился по ранам, смывая кровь и грязь, потом смазывал мазью, стараясь не причинить лишней боли. Но когда взгляд скользнул ниже, между ног демона, он замер. Вместо шариков там был глубоко введенный, толстый, грубый фарфоровый стержень. Кожа вокруг была красной, опухшей, сочащейся сукровицей и семенем. Шэнь Лань протянул руку, коснулся — осторожно, чтобы вытащить. Синъюнь вздрогнул. — Нет… не трогай. Они заметят. Шэнь Лань покачал головой: — Я сделаю всё как было. Мне нужно промыть раны, потом я обмажу его лекарством и вставлю обратно. Никто не заметит, а тебе будет намного легче. Пожалуйста… позволь. От собственных слов его перевернуло изнутри. Он только что произнёс предложение, достойное самого мучителя. Но это была правда. Извлечь и оставить пустоту — значит выдать постороннее вмешательство. Однако чтобы уменьшить страдания, нужно было совершить действие, неотличимое от насилия. Синъюнь хотел возразить, но сил не хватило. Шэнь Лань сделал это — медленно, предельно осторожно, не глядя в глаза демону, чтобы не увидеть там боли или стыда. Вынул стержень — с ужасным чавкающим звуком, от которого его самого перевернуло наизнанку. Обмыл рану, обмазал фарфоровый фаллос густой мазью на жиру и, зажмурившись, вернул на место. Действие было быстрым, точным и чудовищным. — Прости меня, — выдохнул он, отшатываясь назад, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — О, боги, прости… Он сидел на корточках, спрятав лицо в ладонях, которые ещё пахли лекарствами и чем-то невыразимо чужим. Тихие, беззвучные рыдания трясли его тело. Он плакал не от жалости к демону, а от осознания, что только что пересек какую-то невидимую черту. Он прикоснулся к самому действию пытки и стал его частью, пусть даже из милосердия. Когда спазм прошёл, он вытер лицо и посмотрел на Вэнь Синъюня. Тот смотрел на потолок, алое свечение в его глазах было приглушённым. — Твоё духовное ядро… он прячет его, когда уезжает сюда, — прошептал Шэнь Лань сквозь слёзы, вытирая лицо рукавом. — Чтобы выкрасть кольцо, мне нужно дождаться его отъезда и забрать его тайком. Затем я приеду к матери с визитом, чтобы отвлечь всех от подозрений. И только тогда — бежать. Это значит… меня не будет месяц. Целый месяц. Продержись, пожалуйста. Дождись меня. Я вернусь. Обещаю. Он не ждал ответа. Вместо этого, движимым внезапным, неудержимым порывом, он наклонился и прижал голову Вэнь Синъюня к своей груди, к чистому, дорогому шёлку своей одежды, который мгновенно пропитался запахами темницы. Он прикоснулся губами к грязным, спутанным волосам. Они пахли нечистотами, кровью, лекарствами и… его мужем.