Тень Белой Смерти

Минхо сидел ночью в своей комнате, тяжело дыша. Он пытался медитировать, чтобы снова вернутся в своё нормально состояние, но не мог. Его мысли погрузились в его далёкое прошлое. Как он пришёл к тому, что имеет сейчас? Деревня у подножия гор. Воспоминания обрывочны, как старые свитки. Запах матери – смесь дыма очага и полевых трав. Грубые, но тёплые руки отца, поправляющие его хватку на деревянной катане. Смех старшей сестры, которая таскала его на спине. Счастливые будни пятилетнего ребёнка, а потом – резкий запах гари, крики, не человеческие, а звериные от ужаса, и оранжевое зарево в ночи. Минхо забился в пустую бочку для зерна, прижав к себе младшего брата, который не плакал, а только тихо хныкал. Он смог вытащить брата из огня, спастись. Он слышал крик сестры, а затем мольбы матери, а затем и брат замолчал на его руках навсегда, его маленькое тело стало холодным и тяжёлым, а потом – ноги в сапогах. Чужая рука вытащила его за шиворот из бочки, на свет. Ли видел только сапоги, забрызганные чем-то тёмным, и бесконечное, чёрное небо. Больше – ничего. Семья, дом, тепло – всё растворилось в одной зимней ночи. Напали разбойники? Соседний клан? Он так и не узнал. Его вёл старик. Не тот, кто вытащил из бочки, а другой: высокий, сухой, с лицом, похожим на скалу, изборозжденную морщинами. Он не нёс его, а заставил идти босиком по снегу. Когда Минхо падал, старик останавливался и молча ждал, пока тот поднимется. Это был первый урок: мир мёртв, поэтому иди сам, или умри тут. Место, где ветер выл круглый год, цепляясь за острые скалы. Не богатый храм, а аскетичное пристанище из тёмного дерева и камня. Кроме старого монаха, которого звали Сосэем, там уже жили четверо мальчишек. Все старше Минхо на несколько лет. Все с пустыми глазами и своими историями потерь. – Смотрите, старик притащил щенка, – сказал самый крупный, Рио. У него уже ломался голос. – До весны не дотянет, – флегматично заметил другой, Кэй, помешивающий похлёбку у очага. – Будем звать Снежком? – усмехнулся третий, хитрый и вертлявый Такуми. Четвёртый, молчаливый Хироси, просто посмотрел на него и отвернулся. Сосэй не представлял их, лишь просто сказал: – Здесь нет имён из прошлого. Здесь вы – пустые сосуды. Вы будете учиться, чтобы их наполнить или разбиться в процессе. Учили всему: читать сложные сутры, писать иероглифы, держать меч, знать каты, чинить оружие и делать его, чувствовать баланс, дышать так, чтобы не было видно пара на морозе. Сосэй был безжалостен: палка по пальцам за кривую линию, стакан с ледяной водой на голове во время медитации – прольёшь, стоишь на снегу без рубахи, удар бамбуковым мечом по ногам за неверный шаг в стойке. – Боль – это просто сигнал, – говорил Сосэй, его голос был ровным, как поверхность горного озера. – Сигнал, что ты жив и что ты ошибся. Научись слушать боль, и она станет твоим лучшим учителем. Для детей это были пустые, жестокие слова. – Почему мы должны это терпеть? – как-то сквозь слёзы спросил Кэй, растирая синяк на руке. – Потому что мир там, внизу, – Сосэй махнул рукой в сторону пропасти, – в тысячу раз жестче. И вы уже убедились в этом, вам пора взрослеть. Он не бьёт палкой. Он отрубает головы. Здесь вы можете ошибаться и получать синяки. Там – только смерть. Иногда, очень редко, в его глазах вспыхивала искра чего-то, похожего на горькую усмешку. – Минхо, твоя стойка напоминает пьяного краба. Краб, по крайней мере, может закопаться в песок. Ты же просто упадёшь и разобьёшь свой пустой горшок-голову. Мальчишки иногда хихикали. Это была странная, болезненная форма товарищества. Им было запрещено ходить на северный склон весной – там были лавинные карнизы, но Такуми, самый любопытный, уверял, что видел там гнездо редкого сокола. Он уговорил Кэя пойти с ним. «Мы просто посмотрим. Быстро». Но мальчишки так и не вернулись к ужину. Сосэй молча взял верёвку и вышел. Минхо, Рио и Хироси ждали всю ночь. Утром он вернулся один. Его лицо было ещё более каменным, чем обычно. В руках он нёс два намокших, грязных мешочка с личными вещами мальчиков. – Лавина. – И больше ни о чём. Не было плача, не было церемоний. Просто пустота, в два раза больше, чем раньше. Минхо испуганно сдался и хотел было заплакать, но его сенсей отвесил ему подзатыльник и молча ушёл. Так Минхо понял, что слёзы с этого момента были под запретом, как и выражение других чувств и эмоций. После этого что-то в Сосэе сломалось окончательно, но горе обратилось не внутрь, а наружу – на Минхо. Самого младшего. Последнего, кого он «притащил». Учёба превратилась в пытку. Теперь удары бамбуковым мечом были не для исправления, а чтобы повалить. Медитации длились часами на ледяном ветру. Задания становились невозможными. – Ты слаб, – говорил тот, глядя, как Ли, весь в синяках, пытается подняться после очередного падения. – Слаб духом. Они погибли из-за слабости духа – любопытства. Ты будешь сильным. Или умрёшь здесь. Рио и Хироси смотрели на это со смесью страха и жалости, но вмешаться не смели. Старик был для них единственной точкой опоры в этом летящем в пропасть мире. Был ли это третий день без сна? Пятое падение на замёрзшую землю? Десятая неудача в выполнении ката? Минхо уже не помнил. Он помнил только, как его тело, крошечное, измождённое, переполнилось. Боль, холод, тоска по теплу, которого он даже толком не помнил, страх, ярость на этого старика, на мир, на себя – всё это вырвалось наружу. Он упал на колени не от удара, а от собственного истощения и закричал. Без слов, один долгий, разрывающий горло, животный вопль отчаяния и ненависти. Он рвал на себе тонкую одежду, бил кулаками по камням, пока они не пошли кровью. Сенсей стоял над ним и молчал, сжимая в руке бамбуковую палку. Когда у Минхо кончились силы, и он просто сидел, судорожно всхлипывая, покрытый грязью и кровью, старик наконец опустился перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Хорошо, – сказал Сосэй, и его голос впервые за многие месяцы звучал не как лезвие, а как что-то… усталое. Человеческое. – Вот он. Твой дух. Грязный, искалеченный, дикий, но он есть. Теперь его можно лепить. Он не обнял его, но его рука, грубая и сильная, легла на его грязную, окровавленную голову. И в этом прикосновении была вся суровая, страшная правда его заботы: я не дам тебе умереть, даже если для этого мне придётся самому быть твоим демоном. – Завтра, – сказал Сосэй, – начнём снова. С чистого листа. С этим, – он ткнул пальцем в его грудь, где ещё бушевало отчаяние. Старик научил его выживать, становиться оружием и стеной, и сейчас, Минхо, сказал бы ему за это спасибо, отвесив в ответ бамбуковым мечом. Ему было пять лет и он не знал тепла и ласки, а старик сделал из него не война, а просто убийственный механизм, исправно работающий. На следующий вечер весть принесла не тень и не шифрованная записка. Её принёс, сбивая с ног слуг, сам Феликс. Его лицо было искажено ужасом, на кимоно в районе плеча тёмным пятном расползалась кровь — царапина от стрелы, пролетевшей у самого уха. — Джисон! Они… на подходе! — он хватал ртом воздух, опираясь о косяк. — Не мятежники… наёмники! Целая орда! Их наняли… не знаю кто… Фудзивара или ещё кто… чтобы вырезать всех! «Очистить дворец под ноль»! Час, максимум два! Холод, более пронзительный, чем любой зимний ветер, пронзил Джисона. Он не стал спрашивать подробностей. И он знал — знал костями, инстинктом, которому научил его Минхо — что час это много. Они уже здесь, скользят как тени по внешней стене, подкупили стражу, ждут сигнала и вот-вот начнётся кровавое месиво. Мысли пронеслись вихрем: Ай. Чонин. Отец. План. Империя. Всё рушилось в одночасье, погребённое под грубой силой. План, который они разработали и медленного действовали согласно ему, сейчас был разорван на куски. И среди этого хаоса одна мысль, одна потребность вырвалась на поверхность, заглушив всё: Минхо. Он не видел его уже несколько дней, но обычно в этот час он обходил дальние посты. Не думая, не боясь глаз, слухов, отца, долга, Хан рванул в дверь. Он бежал по тёмным коридорам, его шаги гулко отдавались под сводами. Он слетел вниз по лестнице, не видя ничего перед собой, кроме образа платиновых волос в лунном свете. Его сердце колотилось не от страха, а от отчаянной, всепоглощающей необходимости. Он нырнул в узкий служебный проход у старого арсенала — место, где их пути иногда пересекались. И там, в конце, в полосе света от узкого окна, он увидел его. Минхо стоял спиной, разговаривая тихим, отрывистым тоном с двумя самураями низшего ранга — видимо, отдавая последние приказания перед сменой. Увидев Джисона, несущегося как ураган, его глаза на мгновение расширились от шока. Затем в них вспыхнуло привычное, мгновенное считывание угрозы. Но следом — паника иного рода. Он резко кивнул самураям, те, бросив испуганный взгляд на наследника, скрылись. Ли развернулся, намереваясь раствориться в противоположной тени, сохранить дистанцию, эту проклятую, спасительную дистанцию. — Минхо! — голос принца сорвался, хриплый от бега и эмоций. Самурай не обернулся, а ускорил шаг. Это был инстинкт, вбитый глубже долга — не подвергать его опасности быть увиденным вместе в такой момент. Но Джисон был быстрее: он настиг его в следующем, совершенно тёмном отрезке коридора, где свет едва проникал из-за поворота, и схватил за руку выше локтя. Хватка была не императорской, а отчаянной, цепкой. Тот вздрогнул, как от ожога. Он попытался вырваться, не применяя силу, но Джисон держал крепко. — Отпустите, — голос Минхо был низким, сдавленным, в нём звучала паника. — Ваше высочество, сейчас не время… — Нет времени! — выдохнул он, втаскивая его глубже в тень. — Они нападают. Через минуты. Феликс… он ранен… Наёмники. Всё кончено, Минхо, если мы… — Тогда я должен быть на стене! — резко оборвал его самурай, наконец вырвав руку. Его лицо в полумраке было бледным пятном, глаза горели. — Я должен организовать оборону! Вы должны укрыться с Ай и… — Я должен быть с тобой! — крикнул Джисон, и в его голосе прорвалось всё — месяцы молчания, тоски, страха, запретной нежности. — Потому что если я сейчас не скажу этого, то никогда уже не смогу! Потому что я не переживу, если они убьют тебя, а я так и не… Мин отшатнулся, словно от удара. В его глазах был ужас. — Молчите! — прошипел он. — Ради всего святого, молчите! Вы не понимаете… — Я понимаю всё! — Хан не отступал, загораживая ему путь. Его слова лились потоком, сбивчивые, обрывочные, как кровь из раны. — Я понимаю, что смотрю на тебя и забываю, как дышать. Что каждое твое «ваше высочество» режет меня как нож. Что я ненавижу этот дворец, этот трон, всё это, но терплю только потому, что ты где-то рядом, даже если я не могу тебя видеть! Я… Тот закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли. Он поднял руки, будто пытаясь отгородиться от этих слов. — Прекратите… это безумие… Вы… вы наследник… а я… — А ты — тот, кого я люблю! — выпалил Джисон, и в тишине коридора эти слова прозвучали громче любого боя. — Да, люблю! Так, как не должен. Так, как не положено. И мне всё равно! Пусть слышат! Пусть весь мир рухнет сейчас, но я скажу это! Я люблю тебя! Наступила мертвая тишина. Где-то вдали послышался первый, приглушённый крик. Затем звон стали. Бой уже начался. Минхо стоял, не двигаясь. Слёзы, которых он так долго не позволял себе, наконец вырвались наружу, беззвучно катясь по его щекам и сверкая в темноте. Он смотрел на Хана, и в его взгляде была вся вселенная боли, страсти, долга и запретного счастья. — Дурак, — прошептал он, и в этом слове не было упрёка, лишь бесконечная нежность и отчаяние. — Зачем? Зачем сейчас? Потому что завтра может не наступить. И Джисон, наконец сбросивший все маски, просто смотрел на него, ожидая. Не приказа, не решения. Просто ответа в последние минуты возможной их жизни. И тот, сражённый наповал этой искренностью, этой безумной, прекрасной отвагой, сделал шаг вперёд. Не как самурай к принцу. Как человек к человеку. И очень тихо, так, что только Джисон мог расслышать сквозь нарастающий гул битвы, сказал: — И я… я тоже. Всё это время, я любил тебя. Это не было объятием. Не было поцелуем. Это было признание, вырванное у самой бездны. И в этот миг, под аккомпанемент начинающейся резни, они наконец-то были честны. Напоследок. После слов, повисших в воздухе между ними как последнее заклинание, мир словно щёлкнул, вернувшись к жестокой реальности. Крики снаружи стали яснее, отчётливее. Запахло дымом, и было видно, как одна часть дворца уже горит. Минхо вздрогнул, как от толчка. Его глаза, ещё мгновение назад полные беззащитной нежности, вновь стали острыми, как лезвие. Он был солдатом, и долг звал его обратно, в самое пекло. Он посмотрел на Джисона — долгим, пронзительным взглядом, вбирая в себя черты его лица, будто собираясь унести с собой навсегда. — Живи, — выдохнул он, и это было не просьбой, а приказом. — Ради всего. И он рванул прочь, растворившись в полутьме коридора, его белые волосы мелькнули напоследок, как знамя. Хан остался стоять, чувствуя, как слова «я тоже» жгут его изнутри сильнее любого огня. Затем инстинкт самосохранения и долга наконец пересилил оцепенение. Он развернулся и побежал обратно в свои покои, к Ай, к Феликсу, к остаткам плана, который теперь трещал по швам. В главном коридоре он буквально врезался в Феликса. Тот, бледный, но собранный, с окровавленным платком на плече, схватил его за рукав. — Где ты пропал?! Дворец в осаде! Они уже в садах, поджигают западное крыло! — Ай? — выдохнул Джисон. — Чонин с ней. Он уводит её в старый винный погреб через потайные ходы. Там глухо, каменные стены. — Ликс схватил со стены декоративный, но острый церемониальный меч и сунул его в руки Джисону. — Держи. Хоть что-то. Нам нужно в южное крыло, к императору. Если они возьмут его живым… Они не договорили. Из конца коридора высыпала группа наёмников — грубые лица в потёртой коже, окровавленные клинки. Их глаза загорелись при виде Джисона в дорогих одеждах. — Наследник! — проревел один. — Живым брать! Остальных — рубить! Феликс, не раздумывая, шагнул вперёд, прикрывая Хана своим телом. Он не был великим воином, но отчаяние придало ему сил. Он отбил первый удар, клинки со звоном скрестились. Джисон, сжимая непривычную рукоять меча, почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он вспомнил уроки Минхо. Не сила, а точность. Не страх, а пустота. Когда второй наёмник бросился на него, тот, движимый чистыми рефлексами, отскочил в сторону, как учили, и нанёс короткий, рубящий удар по предплечью атакующего. Это было уродливо и страшно. Ли, тем временем, сумел пнуть третьего в колено и ударить эфесом в лицо. Они не победили, но проложили себе путь к боковой лестнице, ведущей вниз. Весь дворец превратился в ад. Повсюду слышались крики, звон стали, треск горящего дерева. Дым ел глаза. Наследник, спотыкаясь, бежал за Феликсом, и в этом хаосе его взгляд выхватил одну чёткую картину. Из-за поворота служебной лестницы выскочил Ян Чонин. На его лице была не детская сосредоточенность, а суровая решимость взрослого воина. В его руках он бережно, но крепко нёс Ай. Она была бледна, её глаза были широко раскрыты от ужаса, но она не плакала, лишь вцепилась руками в его доспехи. Чонин увидел их и на миг замер. — Погреб! — крикнул он, его голос сорвался. — Я её спрячу! И вернусь! Джисон лишь кивнул, видя в его глазах ту же преданность, что горела в глазах Минхо. Чонин ринулся дальше в темноту, унося с собой самое хрупкое, что было в этом кошмаре. Джисон и Феликс двинулись дальше, к покоям императора. Коридоры становились всё страшнее. Они переступали через тела — и стражников, и наёмников. Воздух гудел от боли и ярости. Где-то совсем близко, со стороны главного входа, слышался особенно яростный лязг и крики — там, должно быть, держал оборону Минхо с остальной армией. Они ворвались в прихожую императорских покоев. Дверь была выломана, а внутри царила тишина, контрастирующая с адским шумом снаружи. На полу лежали несколько убитых телохранителей. И в центре комнаты, прислонившись к своему разбитому трону, стоял император. Он был один, а в руке он сжимал длинный меч, его лицо было серым, но глаза горели старой, не угасшей яростью. И перед ним, спиной к вошедшим, стоял лорд Фудзивара, отец Ай. В его руке тоже был меч, но опущенный. — Предатель, — хрипло проговорил император, не обращая внимания на сына. — Я всегда знал, что твоя верность куплена. — Моя верность отдана будущему, — холодно ответил Фудзивара. — Которое ты гробишь своими страхами. Подпиши отречение. И, может быть, тебе оставят жизнь в монастыре. — Никогда, — прошипел император. И тогда Джисон увидел движение в тени за колонной. Ещё один наёмник, притаившийся, целился из арбалета прямо в спину Фудзиваре. Отец Ай ничего не видел. Время замедлилось. Джисон крикнул. Феликс бросился вперёд, но был слишком далеко. И тогда из-за драпировки у дальней стены, словно призрак, возник Минхо. Его одежда была порвана, на щеке зияла свежая рана, но он двигался с убийственной грацией. Его катана сверкнула в воздухе, и арбалетная стрела с глухим стуком вонзилась в дерево колонны, пролетев в сантиметре от шеи Фудзивары. Наёмник даже не успел вскрикнуть — меч Ли уже нашел его горло. В комнате повисла тяжёлая тишина. Император смотрел на Минхо, и в его глазах читалось не благодарность, а ненависть. Ненависть к тому, кто снова оказался в центре событий, кто видел его слабость. — И ты здесь, белая крыса. И почему ты только не сдох в горах, — прохрипел он. Минхо, вытирая лезвие о одежду убитого, даже не взглянул на него. Его глаза встретились с глазами принца, и в этом взгляде было их успокоение. И тут снаружи, сквозь шум боя, прорвался новый звук — низкий, мощный рог. Не наёмников, а имперский рог. Войска, верные трону, или… войска, верные наследнику? Уже не разберёшь, но в этой комнате, среди крови и предательства, битва была уже не за дворец, а за душу империи. Рог, звучавший снаружи, казалось, не принёс облегчения, а лишь подлил масла в огонь внутри тронного зала. На мгновение все замерли, прислушиваясь, но затишье длилось недолго. Со стороны коридора послышался новый рёв — наёмники, поняв, что время работает против них, рвались вперёд, к сердцу власти, не считаясь с потерями. В этот момент в дверном проёме, за спиной у Минхо, появился Чонин. Он был в крови — не своей, судя по твёрдому взгляду и уверенным движениям. Доспехи его были исцарапаны, но меч в руке был крепок. Он выполнил обещание — укрыл Ай и вернулся в бой. Его глаза быстро оценили обстановку: Джисон и Феликс прикрывали один фланг, Минхо стоял между ними и императором с Фудзиварой, а со стороны коридора надвигалась волна врагов. Хан Деа, увидев его, вдруг выпрямился. В его глазах, помимо ненависти, вспыхнула странная, почти истерическая надежда. — Чонин! — крикнул он, его голос сорвался на визгливую ноту. — Защити своего императора! Уведи меня через потайной ход! Ты знаешь его! Ты один из немногих, кому я доверял! Все обернулись к юному самураю. Даже лорд Фудзивара нахмурился, не понимая. Ян замер. Его лицо было непроницаемым, и он медленно перевёл взгляд с императора на Джисона, потом на Минхо. В его глазах шла борьба — между годами дрессировки, внушавшей слепое повиновение трону, и тем, что он видел своими глазами: голод на севере, смерть советника Ито, слёзы Ай, измождённое лицо Джисона и ледяную, выстраданную честь Минхо. Деа, видя его колебание, заговорил быстрее, слёзно: — Они все предатели! Минхо осквернил своё звание! Наследник — слаб и порочен! Но ты… ты всегда был верен! Ты — моя последняя надежда! Спаси меня, и я сделаю тебя главой всей стражи! Последнее слово повисло в дыму и тревоге. Самурай глубоко вдохнул. Он посмотрел прямо в глаза старому правителю, и в его юном голосе не осталось и тени неуверенности, только холодное, взрослое презрение. — Надежда? — он фыркнул, и этот звук был грубее любого крика. — Ты был надеждой этой страны. И ты её похоронил. Своей жадностью. Своим страхом. Своим… — его взгляд скользнул по окровавленному мечу императора, — …безумием. Идите к чёрту. Я служу будущему, а не тлению. Он не просто отказал, а отрекся. Публично и бесповоротно, и в его словах прозвучал приговор не только императору, но и всей старой системе слепого повиновения. Император ахнул, словно получил удар в грудь. Его лицо исказилось от ярости и неверия. Он схватился за голову, его пальцы впились в седые волосы. — Предатель! Все предатели! Вся земля будет залита вашей кровью! Но его вопли потонули в новом взрыве звуков. Наёмники, наконец, прорвали оборону у дверей. Их было человек десять, озверевших, жаждущих наживы и крови. Они ворвались в зал, и первое, что увидели, — кучку людей у трона. — В кольцо! — скомандовал их предводитель, коренастый детина со шрамом через глаз. — Брать живыми или мёртвыми! Кольцо стало сжиматься. Джисон, Феликс, Минхо, Чонин и даже лорд Фудзивара инстинктивно встали спина к спине. Император, обезумев, размахивал мечом перед собой, но он был скорее помехой. — Джисон, за мной! — крикнул Минхо, его голос был стальным, не терпящим возражений. Он шагнул вперёд, его два меча — катана и вакидзаси — стали продолжением его рук, смертоносным вихрем. Он не оборонялся, а атаковал, создавая пространство, разрывая первые ряды нападающих с пугающей эффективностью, но их было слишком много. Джисон, прижавшись спиной к его спине, отбивался церемониальным мечом. Он уже не думал о технике; он думал о выживании. О том, чтобы прикрыть спину Минхо. Он видел, как Феликс, стиснув зубы, дрался как лев, вспоминая какие-то уроки его отца в детстве, но его силы таяли. Видел, как Чонин, движимый яростью за всё пережитое, рубил и колол с недетской силой. Видел, как лорд Фудзивара, опытный воин, отбивался с холодным расчётом, но и на его лице читалась усталость. Они отступали, шаг за шагом, к самому трону. Запах крови, пота и страха стоял в воздухе. Крики, звон клинков, хрипы умирающих — всё слилось в оглушительную какофонию. Джисон чувствовал, как его руки немеют от ударов, как дыхание становится прерывистым. Он поймал взгляд Минхо — быстрый, оценивающий. В нём не было страха. Была лишь ясная, жуткая решимость. Вдруг один из наёмников, пронырливый и быстрый, сумел проскользнуть под ударом Минхо и бросился на Джисона с коротким кинжалом. Он отбил удар, но потерял равновесие. Второй наёмник уже заносил над ним тяжёлый топор. И тогда время словно остановилось. Джисон увидел, как Минхо, почувствовав опасность за своей спиной, совершил невозможное. Резко развернулся, подставив свой бок под удар другого врага, и его катана со свистом рассекла воздух, отрубив руку с топором у того, кто целился в Хана. Кровь хлынула фонтаном, но в тот же миг клинок наёмника, который Ли проигнорировал, вонзился ему в бок, чуть выше талии, со скользящим, рвущим ударом. Минхо даже не вскрикнул. Лишь резко выдохнул, его тело на мгновение дрогнуло. Но он не упал. Он снова развернулся, прикрывая Хана, и его вакидзаси нашёл горло нападавшего. — Минхо! — закричал Джисон, чувствуя, как мир рушится. Но тот лишь шагнул назад, снова встав к нему спиной. Его дыхание стало хриплым, но его стойка по-прежнему была безупречна. На его синем кимоно быстро расползалось алое пятно. — Ничего, — сквозь зубы процедил он, и в его голосе была лишь ледяная ярость. — Держи строй. Они были в самом центре кольца. Отчаянные, израненные, но не сломленные. И снаружи, всё ближе и яснее, слышались уже не только рёв наёмников, но и чёткие команды, звонкие трубные сигналы и тяжёлый топот множества ног. Внезапный прорыв подкрепления — верных Джисону солдат, посланных Хёнджином через его связи на юге — создал брешь в кольце наёмников. Феликс, хватаясь за окровавленное плечо, увидел её первым. Его взгляд встретился с Чонином, который кивнул, понимая без слов. Прикрывать безумного императора дальше не имело смысла, но лорд Фудзивара, пусть и предавший старый режим, был живым активом, ключом к лояльности его клана. — Чонин! Со мной! — крикнул Феликс, указывая мечом на боковой проход, ведущий к потайным коридорам. Они схватили ошеломлённого, но не сопротивляющегося Фудзивару под руки и, отбиваясь на ходу от последних наёмников, ринулись в узкий проход, оставляя за спиной Джисона, Минхо и Деа. Это был расчётливый, жестокий выбор, но война требовала жертв, и жизнь предающего отца Ай была важнее жизни безумного деда. Джисон едва заметил их уход. Его мир сузился до трёх точек: хрипящего за спиной Минхо, безумных глаз отца и волны врагов, которые, однако, уже дрогнули, откатываясь под натиском прорывающихся имперцев. Бой сместился к выходу из зала, оставив центр в призрачной, звенящей тишине, нарушаемой лишь стонами раненых и треском пожаров. Вдруг император уронил свой меч. Звон стали о камень прозвучал оглушительно. Его безумная ярость схлынула, сменившись странной, ледяной ясностью. Он посмотрел на Джисона, и в его взгляде не было ни любви, ни ненависти. — Сын, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Довольно. Они правы. Я… устал. Трон твой. Он сделал шаг вперёд, его руки, пустые, ладонями вверх, протянулись в жесте, который мог быть капитуляцией или примирением. На его измождённом лице была печать такой искренней усталости, что у Джисона на миг сжалось сердце. Это был не тиран, а старый, сломленный человек, его отец. — Отец… — невольно вырвалось у Джисона, и он опустил меч. Ли, за спиной, резко кашлянул, и в кашле слышалась боль и предупреждение, но Хан уже сделал шаг навстречу. Деа приблизился, его пустые, открытые ладони теперь были в сантиметрах от сына. На лице старика дрогнула что-то вроде улыбки. Горькой, прощальной, и он раскрыл объятия для сына, для наследника, для того, кто отнимет у него всё. И в этот миг из тени за обломком колонны метнулась фигура. Вся в чёрном, с головы до ног, быстрая как змея. В её руке блеснуло лезвие. Не для удара в спину Джисону. Лезвие с холодным, профессиональным свистом рассекло воздух и вонзилось в горло Деа. Время остановилось. Джи увидел, как глаза отца расширились от шока, как тонкая красная нить проступила на его шее, а затем хлынула рекой. Старик захрипел, его тело затрепетало, и он рухнул вперёд, прямо на сына. Инстинкт сработал раньше мысли. Тот поймал отца, почувствовав, как тёплая, липкая кровь заливает его руки, его одежду. Он опустился на колени, держа на руках умирающего императора, не в силах вымолвить ни слова. Где-то рядом, будто сквозь толщу воды, он услышал резкий, металлический звук — Минхо, превозмогая боль, приставил свою катану к горлу убийцы. Фигура в чёрном замерла, не пытаясь сопротивляться. — Кто… — голос Хана сорвался. Он смотрел на лицо отца, на которое уже накатывала смертельная бледность. И тогда убийца медленно поднял руки в жесте капитуляции. Другой рукой он снял чёрный капюшон, скрывавший лицо. Под ним оказалось знакомое, обычно улыбчивое лицо Хван Хёнджина. Но сейчас на нём не было ни тени веселья. — Джисон, — тихо сказал тот, и его голос был спокоен, несмотря на лезвие Минхо у горла. — Отпусти его. И посмотри на его руки. Наследник, всё ещё в шоке, машинально перевёл взгляд с лица отца на его ладони, всё ещё прижатые к его собственной груди. В тусклом свете догорающих факелов он разглядел нечто. Не просто грязь от битвы: на коже, особенно под ногтями, был лёгкий, неестественный сизый оттенок. И запах сладковатый, миндальный. Тот самый запах, который когда-то уловил Минхо в чаше с сакэ. — Он обмазался ядом, — продолжил Хван, не отводя взгляда от принца. — Быстродействующим, через кожу. Он тянул время, пока яд впитывался. Его объятия… это был последний удар. Он хотел утащить тебя с собой. Или хотя бы нанести смертельную дозу при контакте. А за пазухой… — он кивнул головой в сторону тела императора. Минхо, не отводя катаны, свободной рукой резким движением разорвал парчовый воротник императорского халата. Из складок выскользнул маленький, изогнутый, отравленный клинок, который упал на камень с тихим звоном. Джисон смотрел то на ядовитые ладони отца, то на кинжал, то на спокойное лицо Хёнджина. Шок сменился леденящей волной понимания, а затем — всепоглощающей пустотой. Его отец, даже в свой последний миг, делая вид, что сдаётся, замышлял убийство собственного сына. Деа в его руках издал последний, клокочущий вздох и затих. Его глаза, полные безумия и расчёта, остекленели. Джисон медленно опустил тело на пол. Он поднялся, его собственные руки, испачканные кровью и, возможно, ядом, дрожали. Он посмотрел на Хвана, который всё ещё стоял под мечом Минхо. — Ты убил его. — Я спас тебя, — поправил тот. Его голос не дрогнул. — И трон. И, возможно, жизнь Минхо, который бросился бы между вами, если бы увидел этот нож. Смерть от яда или от стали — какая разница? Он должен был умереть. Но его смерть должна была выглядеть как падение от руки наёмника в общей неразберихе. Ты не должен был быть к ней причастен. Никто не должен был заподозрить сына в отцеубийстве. Теперь… — он обвёл взглядом зал, где их начинали окружать осторожно приближающиеся солдаты, — …теперь ты — император, павший герой, пытавшийся спасти отца от убийц. Идеальная легенда. Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни солнечного света, ни дружелюбия. Была только железная логика хирурга, сделавшего необходимый, жестокий разрез. — Добро пожаловать в новую эру, ваше величество. Цена за неё только что была уплачена. Хан всё видел, но не осознавал. Пока не почувствовал на своей щеке горячую, солёную каплю. Одна-единственная слеза, вырвавшаяся вопреки всей ярости, боли и опустошению скатилась вниз. Он медленно, почти ритуально, накрыл ладонью незакрытые глаза отца. Пусть хоть в смерти обретёт покой, которого не знал при жизни. — Всё кончено, — тихо сказал Хван, но его слова прозвучали как сигнал. Минхо резко опустил меч, отшатнувшись. Его лицо исказила гримаса боли — не только от раны в боку, а от чего-то более глубокого. Он посмотрел на Джисона, и в его же глазах бушевала буря. — Надо уходить, — его голос был хриплым, прерывистым. — Сейчас. Через проход, за Феликсом и Чониным. В укрытие. Джисон медленно поднял голову. Слёз больше не было. Была лишь сталь, закалённая в горниле этой ночи. — Нет, — сказал он просто. — Это мой дом. Я только что стал его императором. И я обязан его защитить. И… — его взгляд встретился с взглядом Минхо, — …тебя защитить. Я не побегу, пока ты сражаешься. Он наклонился, поднял окровавленный церемониальный меч, который выронил ранее, и встал рядом с Минхо, плечом к плечу. Его поза была неуклюжей по сравнению с безупречной стойкой самурая, но в ней была непоколебимая решимость. Самурай посмотрел на него, и на миг в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное, прежде чем быть задавленным ледяной волной отчаяния. Он кивнул, будто соглашаясь. Губы его шевельнулись, произнося беззвучно: «ненормальный». Минхо встретился взглядом с Хёнджином. И в этом взгляде прошёл целый диалог — приказ, договорённость, смертный приговор самому себе. Хван, чьё лицо стало каменным, почти незаметно кивнул в ответ. — Хорошо, — громко сказал Минхо, обращаясь к Джисону, но его глаза были прикованы к дверному проёму, откуда доносились новые крики и шаги — остатки наёмников или, что хуже, новые враги, привлечённые шумом. — Будем вместе. И в следующее мгновение он рванул вперёд. Не к двери, а к огромному, пылающему занавесу у дальнего окна, который огонь уже почти полностью охватил. Он бежал, не оглядываясь, его белые волосы смешивались с дымом, а залитый кровью бок казался чёрным пятном на светлой ткани. — Минхо! — крик Хана был полным чистого, животного ужаса, и он бросился за ним. Но Хёнджин был быстрее: он, как тень, обвил принца сзади, сковывая его руки в стальных тисках. Он был сильнее, чем казался, его хватка была выверенной, лишающей возможности вырваться без вреда для себя. — Нет, ваше величество, — прошептал он ему в ухо, и в его голосе не было ни злорадства, ни сочувствия, только железная необходимость. — Он прав. Это единственный путь. — Отпусти! — Хан бился, вырывался, царапался, но южанин, стиснув зубы, тащил его в противоположную сторону, к тому самому потайному проходу, куда скрылись Феликс и Чонин. —Я не оставлю его там одного! Он кричал, голос его рвался, полный слёз, которых больше не было на глазах. Он видел, как фигура Минхо исчезает в алом сиянии огня, в клубах чёрного дыма. Видел, как тот, уже на пороге пламени, обернулся. На одно последнее мгновение их взгляды встретились через весь зал, полный смерти и предательства. Но в глазах самурая не было страха. И он крикнул. Сквозь грохот рушащихся балок и вой приближающихся врагов, его голос, хриплый от дыма и боли, пробился к Джисону: — Хёнджин! позаботься о нём! — НЕТ! — закричал Джисон в последний раз, и его крик был поломанным, детским, полным такой боли, что, казалось, она могла потушить огонь. Но Хван уже втащил его в тёмный проход, и тяжёлая каменная плита со скрипом захлопнулась за ними, отсекая свет, жар и последнюю надежду. Оставив принца в полной, оглушительной темноте, в крепких руках человека, который только что стал его тюремщиком и спасителем, а его сердце — рваной, дымящейся раной там, где секунду назад билось что-то живое и самое дорогое. Темнота потайного хода была абсолютной, давящей. Джисон почти не сопротивлялся, его тело обмякло в руках Хёнджина, разум парализован шоком и болью. Он лишь слышал собственное прерывистое дыхание и тяжёлые, уверенные шаги южанина, тащившего его вперёд. Где-то впереди, в конце тоннеля, виднелся слабый прямоугольник света — выход на задний двор. Когда они вывалились наружу, ночной воздух, пахнущий дымом, но всё же свежий, ударил в лицо. И тут же их окликнул голос Феликса: — Сюда! Быстрее! На краю двора, у почти невидимой в темноте двери в старый ледник, стояли Феликс, лорд Фудзивара и, к удивлению Джисона, Ай. Она вырвалась из укрытия. Её лицо было бледным, но глаза горели решимостью. Увидев Джисона, полубессознательного и окровавленного, она ахнула, но тут же устремила взгляд за ними, в пустоту коридора. — Где… где Чонин? Этого вопроса словно ждали. Из темноты тоннеля, тяжело дыша, выбежал сам Чонин. Его глаза метались, он был весь на взводе. — Дверь! — крикнул он. — Бегите! Закрывайте за собой! Я… я должен вернуться! — Куда?! — почти завопил Феликс. — Ты с ума сошёл! Там ад! — Он там! — выкрикнул Чонин, и в его голосе звучала не детская преданность, а стальная вера воина. — Минхо-сан! Он один держит проход! Я должен помочь! — Он остановился на секунду, подлетел к Ай и поцеловал её, осторожно и нежно, вложив в этот поцелуй все свои чувства и эмоции. Вокруг все замерли. — Чонин, не уходи. — взмолилась девушка, касаясь его щеки. — Я вернусь и мы сыграем свадьбу, обещаю. Не слушая возражений, он оттолкнул Феликса, прочь от спасительной двери, и рванул обратно, в пылающее сердце дворца. Его юная фигура быстро растворилась в дыму. Феликс, выругавшись, стал заталкивать Фудзивару и Ай. Хёнджин почти внёс Джисона внутрь. Дверь, тяжёлая и дубовая, со скрипом начала закрываться. Джисон, в полубезумии, упирался, пытаясь вырваться, его взгляд был прикован к тому месту, где исчез Чонин. — Нет… нет, Чонин… Минхо… — Он сделал свой выбор, ваше величество, — сухо сказал Хёнджин, с силой втягивая его внутрь. — Как и ваш самурай. Теперь ваш выбор — жить. Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки бойни. Наступила гробовая, холодная тишина ледника. Они были в безопасности. Но цена этой безопасности висела в ледяном воздухе, невыносимо тяжёлая. … Чонин бежал, не чувствуя под собой ног. Он молился всем богам, которых знал, чтобы успеть. Двор превратился в поле битвы. Повсюду дрались кучки самураев и наёмников. И в центре самого яростного вихря, у главного входа в здание, где рухнула завеса, сражался Минхо. Он стоял, опираясь на катану, как на костыль, его левая рука прижимала окровавленный бок. Но правой он по-прежнему отбивался, его вакидзаси был мокрым от крови. Вокруг него лежали тела. Он был один против пяти, но казалось, он выкован из того же металла, что и его меч — несгибаемый, смертоносный, обречённый. Остальные помогали, рубили и резали, истекали кровью, но стояли вместе с Минхо за этот дворец. Ян бросился к нему, рубя на пути одного из наёмников, отвлекая другого. Он встал спиной к спине с Минхо, как когда-то тренировался в мечтах. — Минхо-сан! Надо отходить! — Чонин… — в голосе Минхо прозвучало нечто вроде укора и благодарности. — Дурак… Но разговаривать было некогда. Враги снова пошли в атаку. Они сражались вместе, ученик и учитель, отчаянно пытаясь отбиться и отступить к руинам, где было больше укрытий. Именно тогда Чонин поднял глаза. На крыше полуразрушенной галереи, над самой головой Минхо, он увидел фигуру. Наёмник с арбалетом. Он целился. Прямо в незащищённую спину Минхо. — МИНХО-САН! — закричал Чонин изо всех сил, но грохот битвы, звон стали и крики заглушили его голос. Раздумывать было некогда. Он, не помня себя, бросился вперёд. Он не толкнул Минхо, а обхватил его, пытаясь развернуть, свалить с линии выстрела. Они оба, сплетённые в странном объятии, рухнули на землю. Грязь и кровь брызнули во все стороны. Ли, шокированный, мгновенно вскочил на одно колено, его взгляд метнулся наверх, на крышу, где наёмник уже перезаряжал арбалет. Чонин тоже попытался подняться, чувствуя, как от удара о землю звенит в голове. Они стояли смотря друг на друга с облегчением, что остались живы. Минхо выдохнул вместе с Чонином, который засмеялся: то ли нервное, то ли от счастья. И в этот миг раздался второй, сухой щелчок. Чонин увидел, как из темноты крыши вырвалась короткая, толстая тень. Он даже не понял, что это, пока острая, жгучая боль не пронзила его горло сбоку. Он захлебнулся, попытался вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула что-то тёплое и солёное. Его рука инстинктивно потянулась к шее, нащупав торчащее древко стрелы. Он посмотрел на Минхо. Глаза его были широко раскрыты от ужаса и непонимания. Он видел, как лицо его наставника, всегда такое бесстрастное, исказилось гримасой чистого, немого ужаса. Ян попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь кровавый пузырь. Потом ноги подкосились, и он рухнул. Последнее, что он увидел перед тем, как мир поглотила тьма, — это Минхо, который, забыв обо всех врагах вокруг, бросился к нему, и в его глазах, таких холодных и отстранённых, наконец-то плеснуло то самое человеческое отчаяние, которое Чонин всегда в них искал. А потом — ничего. Только холод и тихий шум уходящей жизни, похожий на шелест опавших лепестков в пустом саду. Он отдалённо слышал крик Минхо, бой, но это уже его не касалось. Он не поймал стрелу, которая предназначалась Минхо, и не дал ему поймать её. Но сейчас он умирал от своей стрелы, и никто не помог ему. Рассвет застал дворец не сияющим в лучах нового дня, а дымящимся, израненным гигантом. Пожары удалось потушить, но чёрные подпалины на камнях и пустые глазницы выгоревших окон говорили о пережитом кошмаре. Воздух был густым, пахнущим гарью, сыростью и смертью. Мятеж был подавлен. Верные войска, приведённые Хёнджином и теми командирами, кого успели склонить на свою сторону, очистили территорию. Пленных наёмников, мрачных и потрёпанных, под конвоем уводили в подземелья. Самураи, уцелевшие в бойне, с опустошёнными лицами собирали тела своих и чужих, укладывая их в длинные, бесконечные ряды на мраморе парадного двора, теперь залитом не росой, а кровью и грязью. В этой послевоенной суматохе, более спокойной, но оттого не менее жуткой, было одно неподвижное пятно. На краю того самого внутреннего двора, у стены с выгоревшей драпировкой, сидел Минхо. Он не помнил, как закончился бой вокруг него, а помнил только хрип Чонина, тепло его крови на своих руках и всепоглощающую ярость, с которой он в одиночку вырезал оставшихся наёмников на этом участке, пока не подошли подкрепления. Потом он просто упал на колени рядом с телом мальчика, погибшего в свои 17 лет, пока Минхо в свои 22 продолжал жить. И сидел так с тех пор. Он снял с себя окровавленный верх кимоно и накрыл им Чонина, скрыв ужасную рану на шее, оставив видимым только бледное, удивительно юное лицо. Сам он остался в испачканной нижней рубахе, насквозь промокшей от крови — своей и чужой. Рана на его боку ныла тупой, далёкой болью, но он её не чувствовал. Он сидел, склонившись, и упёрся лбом в грудь Чонина, туда, где под тканью уже не билось сердце. Его белые волосы, слипшиеся от крови и пота, падали на лицо, скрывая его от мира. Он не плакал теперь, казалось, слёзы высохли в нём навсегда. Он просто сидел, впав в состояние полной, леденящей пустоты. Вся его выдержка, весь его профессиональный холод, вся броня, которую он выстраивал годами, рассыпалась в прах. Остался только мальчик, которого он не смог уберечь. Мальчик, который верил в него, как в бога, и умер из-за этой веры. Мимо проходили самураи, солдаты, служанки. Некоторые бросали на него взгляды — полные жалости, уважения, страха. Никто не решался подойти. «Белая Смерть» сидела у своей самой страшной потери, и аура горя вокруг него была осязаемой и опасной. Именно там их нашёл Хёнджин. Он подошёл тихо, его дорогие одежды были в пыли и пятнах, но сам он казался собранным, как всегда. — Минхо, — тихо позвал он, но тот не отозвался. — Его тело нужно подготовить к обряду, — продолжил Хёнджин, без всякой мягкости, но и без жестокости. Констатация факта. — Оставь его, — голос Минхо прозвучал из-под занавеса волос, глухой, безжизненный. — Оставь нас. Хван вздохнул. Он посмотрел на неподвижную фигуру самурая, на покрытое тканью тело юноши, и что-то в его обычно расчётливых глазах дрогнуло. Он сделал шаг назад. — Когда будешь готов… его ждёт место героя. Он спас будущего императора, его жену и тебя. Минхо не ответил, а тот ушёл, оставив его в этой странной, приватной часовне горя посреди всеобщей суеты. Прошло ещё какое-то время. И тогда к ним подошла другая фигура. Ай. Она шла медленно, её лицо было бледным, глаза красными от слёз, но она держалась с достоинством. Она подошла и без страха опустилась на колени напротив Минхо, с другой стороны тела Чонина. Она не смотрела на Минхо. Она смотрела на лицо Чонина. И очень тихо, будто боясь нарушить тишину, заговорила. — Он принёс мне ирис утром, — прошептала она, сдерживая поток слёз, задыхаясь. — Говорил, что он похож на бабочку. Он всегда видел в простых вещах… что-то хорошее. Самурай вздрогнул. Он медленно поднял голову, и его глаза, впалые и пустые, встретились с её глазами, полными слёз. — Это моя вина, — хрипло сказал он. — Я научил его быть храбрым. Но не научил… быть осторожным. Не научил ценить свою жизнь выше чужой. — Он ценил вашу, — просто сказала Ай. И протянула руку к Чонину. В этот момент, она задушевно вздохнула, вздрогнув всем телом, пока слёзы капали по щекам. Она дотронулась до края ткани, что накрывала его, поправила её. — Он выбрал сам. Как и вы там, в огне. Вы оба… выбрали защищать тех, кто вам дорог. Она подняла на него взгляд, и в её глазах читалось не сочувствие, а понимание. Понимание той же боли, что разрывала её собственное сердце. — Он бы не хотел, чтобы вы вот так… исчезли. Он верил в вас. — она немного помолчала. — Он сказал, что мы поженимся, как только он вернётся… — Ай снова всхлипнула и коснулась щеки юноши. — Я корю себя за то, что не остановила тогда. — Я так и не сказал ему того, что хотел. — послышался надрывной шепотом самурая. Минхо снова опустил голову, но теперь его плечи слегка содрогнулись. Молчаливый, беззвучный стон вырвался из его груди. Ай не тронула его. Она просто сидела рядом, разделяя тишину, эту невыносимую, тяжёлую тишину после бури, в которой отдавалось эхом слишком много слов, которые так и не были сказаны, и слишком много потерь, которые уже никогда не восполнить. Она охраняла его горе, как когда-то он охранял её покой в саду. Джисона выпустили из тайника лишь когда последние очаги сопротивления были подавлены, а двор начал походить на место, где можно хоть как-то дышать, не опасаясь внезапной стрелы. Феликс и Хёнджин пытались удержать его, говорили о делах, о необходимости показаться войскам, об утверждении власти, но тот, с лицом, застывшим в маске ледяного шока, не слушал. Он вырвался и побежал. Он бежал по изрытому следами боя двору, перешагивая через лужи засохшей крови и обломки. Его глаза метались, выискивая среди куч тел и групп выживших один-единственный силуэт. Он спрашивал у всех встречных самураев, голос его был хриплым и безумным: «Минхо? Где Минхо?» Один из старых воинов, перевязывающий рану товарищу, молча указал кивком в сторону дальнего, уцелевшего крыла галереи, выходившей в Сад Забвения — место, куда редко заходили даже в мирное время. Джисон рванул туда. Его сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Страх, который он заглушал яростью и долгом, теперь накрыл его с головой. Галерея была пуста и тиха. Солнце, пробивающееся сквозь дымку, бросало длинные тени от колонн. И в самой дальней из них, сидя на полу, прислонившись спиной к холодному камню, сидел Минхо. Он был один. Одежда на нём была грязной, порванной, местами прожжённой. Белые волосы, выбившиеся из узла, падали на лицо, скрывая его. Он сидел, вытянув ноги, и смотрел в пространство перед собой, но взгляд его был пустым, устремлённым куда-то внутрь, в кромешный ад воспоминаний. Хан замер в десяти шагах от него. Дыхание перехватило. Он видел, как жив самурай, видел подъём его груди, но это был словно не тот Минхо, которого он знал.. — Минхо, — выдохнул Джисон, и его голос прозвучал глухо, неуверенно. Он не шелохнулся, не поднял головы. Наследник сделал шаг вперёд. Он остановился прямо перед ним, опустившись на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. Он искал его глаза, пытался поймать взгляд, найти в этих дымчатых глубинах хоть что-то знакомое — сарказм, холодную ясность, ту самую запретную нежность, что мелькнула в последний миг. — Минхо, — повторил он, уже тише, почти моляще. — Я здесь. Медленно, будто с огромным усилием, он поднял голову, и их взгляды встретились. И то, что Джисон увидел, заставило его кровь похолодеть: в глазах Минхо не было ничего. Ничего, кроме бездонной, всепоглощающей пустоты. Как будто душа, которая так ярко горела в нём — яростью, преданностью, болью, любовью — была вырвана с корнем и сожжена в том самом огне. Он смотрел на Джисона, но словно не видел. Видел сквозь него. Видел, наверное, падающую драпировку, кричащего Чонина, летящую стрелу. — Он умер, — тихо произнёс Минхо. Его голос был плоским, монотонным, как чтение отчёта о потерях. — Я юнца не сберёг. Он умер у меня на руках. Каждое слово было ножом для Джисона. Не только потому, что он понимал горе потери юного самурая, который стал почти что младшим братом. А потому, что в этом ровном, бесчувственном голосе он слышал, как умирает что-то в самом Минхо. — Боже, — прошептал Джисон, его рука непроизвольно потянулась, чтобы коснуться его щеки, но замерла в воздухе. Он боялся, что Минхо отшатнётся, рассыплется в прах. — Прости. Прости, что я не был там. Что не… — Зачем ты пришёл? — перебил его Минхо, и в его голосе вдруг прорвалась щель — тонкая, ледяная трещина гнева. — Тебе нужно быть на троне, отдавать приказы. Строить свою новую империю. Ты получил, что хотел. Зачем ты здесь? Хан почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он искал в этих глазах хоть каплю той взаимности, что вспыхнула между ними перед разлукой. Искал хоть намёк на «и я тоже». Но находил только стену из пепла и боли. — Я пришёл за тобой, — сказал он, и его собственный голос задрожал. Он больше не мог сдерживаться. — Потому что я… я люблю тебя. Потому что без тебя эта империя, этот трон… всё это прах. Ты сказал… ты сказал «и я тоже тебя люблю». Помнишь? Я хочу помочь тебе, Минхо. Пойдём со мной, не оставайся один… Он смотрел ему прямо в глаза, в эту пустоту, пытаясь достучаться. Ждал. Ждал, что та стена рухнет, что Минхо оживёт, что он увидит в его глазах ответ. Ли долго смотрел на него. Казалось, где-то в глубине этих пустых глаз что-то шевельнулось, та самая искра, но она тут же угасла, потушенная волной свежей, невыносимой боли. Он медленно покачал головой. — Нет, — прошептал он. — Ничего не было, и не имеет смысла. Уйди. Просто уйди от меня, я не знал тебя прежде и сейчас не хочу. Джисон остался сидеть перед ним на холодном камне, чувствуя, как надежда, что с таким трудом прорвалась сквозь все преграды, медленно угасает, затягиваемая трясиной горя и вины, в которой тонул человек, которого он любил. Они были так близко и так бесконечно далеко.