Симметрия антиподов

      — Бездарность. Ты хочешь показаться людям с такой программой?       Он старается не слушать. Привык делать вид, что не слышит этих упреков, как будто они не разрывают юношескую душу на части. Слова уже настолько въелись в сознание, что не хватает сил вытолкнуть — пусть сидят там, разрастаются, как паразиты, которых не вытравить. Он сможет с ними смириться и ужиться. Он в своём возрасте, как неудивительно, отличается выносливостью, которой могут похвастаться не многие.       Поднимается с пола, потирая больные стёртые колени, и снова тянется к колонке, чтобы сделать музыку погромче. Лишь бы не слышать этот гнусавый голос, хотя вряд ли получится удалить его из своего только формирующегося сознания. Он преследует мальчика даже во сне, когда, как казалось, его должны защищать волшебные феи сновидений и ночные тролли. По крайней мере, так говорила мама, а она не могла обманывать. Она ведь никогда не врала.       — Старайся.       А чем я занимаюсь?       Он, стиснув зубы, взмахивает руками, как только звучит музыка; расправляет длинные пальцы, потянувшись подушечками к потолку, — на самом деле, к небесам, — и почти чувствует на ощупь облака, пропускающие лучи солнца.       Он вполне мог бы оказаться на берегу океана, собирая камешки в песке или пересчитывая крабов на пирсе, но через секунду мальчик уже автоматически жмурится. Он почти увидел нечто, напоминающее женскую ладонь, подающую собранные дары моря. Мальчик очень любил морской мир и всё, что связано с водой, особенно красивые маленькие ракушки, которые хранят свои секретики. Она всегда дарила ему ракушки, даже декоративные. Сейчас бы получить целое ведёрко таких моллюсков, чтобы почувствовать внутри хоть что-то хорошее, как было раньше, когда становилось невыносимо, когда мир казался слишком жестоким и неумолимым. А как было..?       Поспешил.       Снова чуть раньше положенного.       Больше не реагирует, когда жжение в предплечье сдавливает мышцы и обхватывает каждый сосуд. Перетягивает, как тугая веревка, и скручивает, будто бы вокруг обвился жирный питон.       Только это не опасная ящерица. Это хищник, ястреб, у которого зоркое зрение, острый клюв и минимум жалости, а ещё — цепкие когти, которыми он проходится по нежной детской коже. На этих местах остаются яркие красные полосы, будто бы его разорвал опасный и свирепый медведь. Ястреб охотится, заглядывает под каждый камешек и рыщет, чтобы в момент проявления жалости и детской наивности схватить за израненные части, сделать больнее, ведь так можно получить больше.       Учение через боль — главное правило чемпиона.       Давно измученный и заученный наизусть сценарий. Слабым местом считается не крисс-кросс, а базовое понимание себя и своего тела. Удивительно, как ему удаётся справляться с первым и быть абсолютным нулём во втором.       Как можно любить то, что причиняет только дискомфорт, боль и всего лишь каплю удовольствия? Как можно разбираться в том, что тебе не удаётся прочувствовать всем телом? Когда движения кажутся деревянными не из-за неумения, а из-за панического страха перестать понимать не только музыку, но и собственное тело.       Он выдыхает, сцепив зубы, продолжает заученными движениями делать выпады: один — вперёд, потом — влево, и обязательно высоко держать голову, чтобы не концентрироваться на своих неуверенных действиях, как неудачник. Музыка продолжает игратьигратьиграть, отпечатываясь на подкорке чёрным мазутом.       — Торопишься.       Он снова падает на израненные колени, где пульсирующая боль дотрагивается до костей и крепко хватает за мениски. Сгибается пополам: ему твердили, что во время танца голова должна была быть пустой, чтобы никакая посторонняя мысль не могла отвлечь и испортить финал. Только из раза в раз в сознании крутится проклятое не ошибись. Приходится продумывать наперёд даже те элементы, которые наизусть заучил, ведь кто знает, что подведёт тебя в самый неподходящий момент?       Стараясь заранее вспомнить уже знакомые строчки, мальчик цепляется за свою потную футболку и стискивает её между пальцев. Хочет показать, что он чувствует, правда, проникается каждым словом, внимает мысли, которую хотел донести исполнитель, а на деле — желает вырвать собственное сердце.       — Я думал, ты можешь лучше.       Голос Сонхуна прорезается сквозь тишину, как только стихает музыка. Он сам запыхался и теперь сидит напротив, опираясь спиной на запотевшее зеркало. Удивительно, как справлялись эти комнаты, когда здесь занимается по десять человек за раз? Как тут люди вообще дышат?       Сонхун пятернёй зачёсывает платиновые волосы, неприятно прилипшие ко лбу. Если бы цвет волос представлял из себя не только красивую картинку, но и передавал температуру своего оттенка, было бы славно. Сонхуну хочется, чтобы на него высыпали целую гору льда и закопали в ней. Он старается отдышаться, выдыхая из себя слова по отдельности с еле слышным свистом, но усталость не мешает указывать на ошибки.       Ещё бы.       У Ледяного принца никогда не закрывается рот, потому что всегда горит желанием показать себя в лучшем свете. Без такого ценного качества он бы вряд ли удержался на четвёртом месте в рейтинге. Хотя, если обратить внимание на последние полторы недели, Сонхун с успехом выбивается вперёд, по баллам смещая своего драгоценного японского друга.       Он был серьёзен, когда говорил о победе не только на Фестивале.       Однако его возмущения остаются без ответа. У Хисына в ушах стоит мерзкий гул, а в голове пусто; впервые за целые сорок минут в ней нет ни одной мысли. Нет ни стратегий, выстраивающих, как можно изменить или доработать двойное обратное вращение, и больше не звучит надоедливый, до жути знакомый голос, который раздаёт ему команды.       Хисын пялится в своё отражение, игнорируя несильную пульсирующую боль в бедре, и про себя отмечает лишь то, что пропустил поворот. Опять.       Ты можешь лучше.       Они ещё даже не начали репетировать дозадо, а их командная работа уже ощущается ебучей катастрофой. Одна проблема — угомонить бушующее в груди волнение по поводу того, что вся эта идея является полнейшим бредом, и с ней они займут третье место, в лучшем случае, конечно. Другая же — заставить своё тело слушаться и подчиняться установленным правилам, которым его обязали.       Они могли отточить целую хореографию меньше, чем за полторы недели, которые мучаются в обществе друг друга, если бы только Сонхун перестал упрямиться и позволил выстроить другую программу.       Хисын делает глубокий вдох, пока лёгкие горят огнём, и мечтает только о глотке ледяной воды, а ещё лучше — о сигарете, чтобы окончательно себя добить. Ничего страшного, думает он, за эти ошибки уж точно не так страшно. Пока они репетируют за закрытыми дверьми, позориться перед единственным человеком, к которому у Хисына и так ноль уважения, это всё — не такая уж и беда. Хотя, это тоже с какого угла посмотреть: для него не существует такого термина, как «позориться», особенно перед кем-то, кроме себя. Ли Хисын не совершает ошибок, а методично выстраивает путь к улучшению собственных навыков.       Сонхун точно будет молчать об их неудачах. Ему слишком стыдно признаться самому себе, что дела идут паршиво, что уж тут говорить о посторонних.       — Ты меня слышишь вообще?       За что тебя так любят? Почему обожают и смотрят тебе в рот?       Сейчас Сонхун этого точно не понимает. Наблюдая за Хисыном уже которую тренировку подряд, ему хочется смеяться. Показать всем в этом здании, какой на самом деле их объект обожания, когда никто его не видит.       Пак Сонхун никогда не отличался жестокостью. Он сам много раз ошибался, падал и снова поднимался, чтобы добиться тех результатов, которые есть сейчас. Его колени помнят твёрдый лёд, а ладони — истёртую поверхность, когда снова спотыкаешься. Отлынивать явно не входило в его распорядок дня.       В нём играет зависть. Сонхун вряд ли признается себе в этом, но иногда к горлу подступал ком, когда в очередной раз Хисын получает на три балла больше, когда взгляд преподавателей задерживается на нём дольше, чем на всех остальных, в том числе, и на Сонхуне.       В год поступления в университет Сонхун прорывался вперёд потом и слезами. Ему многого стоило доказать, что фамилия, данная при рождении, вовсе не означает, что всё подаётся уже готовым, на блюдечке с золотой каёмочкой. Сонхун дни и ночи проводил в тренировочном зале, иногда сбегая от злостного охранника, чтобы в период экзаменов с гордо поднятой головой услышать о заслуженных ста баллах.       Так было до какого-то момента, пока Ли Хисын не начал улучшать свои навыки.       Наверное, он заплатил дьяволу, отдав свою душу, богатства и самоуважение, и их контракт прогорел, иначе нет никакого объяснения, почему такой превосходный танцор, лучший на всём потоке, снова и снова сбивается с ритма. Ошибаются многие, но уж точно не он — Сонхун об этом знает не понаслышке. Их бы не поставили в пару при других обстоятельствах. В иной ситуации он бы порадовался, что теперь чей-то рейтинг начнёт падать, если бы их баллы суммировались по отдельности и от конечного результата не зависело, получат ли они награду. Получит ли её Сонхун.       — Ты специально меня игнорируешь? — теперь он повышает голос, надеясь достучаться до непробиваемого парня напротив. О какой победе может идти речь, если они друг на друга не реагируют? — Эй, я с тобой говорю!       Хисын наконец-то решает поднять голову, измученным взглядом уставившись на Сонхуна. Теперь жар исходил только от его огненных волос, а в глазах мерцал лишь потухший не по своей воле костёр.       — Я изменю угол поворота, — Хисын озвучивает то, о чём думал последние несколько раз. Тех, которые он с успехом провалил.       Хисын сжимает руку в кулак, стучит по напряжённому правому бедру, разгоняя кровь, и молча поднимается на ноги, пока Сонхун продолжает сидеть у зеркала.       Они так не сработаются. Вряд ли можно совместить то, что друг к другу никак не может примагнититься, и сделать из этого идеальный дуэт.       Сонхун никогда не сомневался в компетенции своего педагога, но в этот раз ему кажется, что тот ошибся. Теперь ему приходится строить нечто прекрасное с тем, кто это прекрасное никогда не видел и, видимо, даже не представлял, как оно выглядит.       Он наблюдает, как упрямый Хисын молча поднимается с пола, опираясь ладонями на колени. Ему нужно досчитать до пяти, чтобы дать сознанию немного времени на передышку. Хисын тянется к колонке, несмотря на ощутимый дискомфорт в теле.       Интересно, если пялиться достаточно долго, в нём появится дырка?       Взгляд у Сонхуна пронзительный, глаза — тёмные, как почва, которая могла взрастить всё, что в себя вбирает.       Нечто, скрытое в глазах Хисына, похоже на ночное небо без единой звёздочки; огромное небо, в котором, если приглядеться, можно увидеть зарождающийся ураган. Там — тот вид тьмы, которая хранит секреты, излучает минимум тепла. Люди, поглощенные ею, испытывают что-то такое, чего не могут назвать.       На Сонхуна посмотрели только раз. Быстро, будто оценивая реакцию на свои действия, не более. Хисын вряд ли просил бы его одобрения, и именно эта черта больше всего раздражает.       Чёртова самоуверенность. Вот, что позволяет Хисыну находиться в топе лучших, вот, что заставляет его двигаться вперёд, несмотря на все трудности.       — Слушай, это начинает конкретно заёбывать.       Сонхун подрывается с нагретого места, ощущая неприятную и влажную ткань штанов, прилипающую к телу. Он тоже тянется рукой к колонке, но только не для воспроизведения музыки, а чтобы перехватить чужую ладонь.       Обрати на меня внимание.       Сонхун слегка дёргает Хисына в свою сторону, может быть, так тот удосужится взглянуть на него? Невольно зацикливается на собственной хватке и пропускает мысль о том, какая же на самом деле у него самого бледная кожа, как у настоящего вампира, — так обычно выражалась Вонён, говоря, что они похожи, — и какая она другая у Хисына. Почти карамельная, с россыпью парочки родинок вдоль предплечья.       — Я понял свою ошибку.       Хисын возвращает внимание к себе. В глазах, отражающие ночное небо, загорается первая звезда. Путеводная, если в конкретном случае её можно так назвать, ведь не только во взгляде, но и внутри у Хисына тоже появляется нечто.       Уверенность.       Он разрешит Сонхуну отчитать его чуть позже и ощутить себя ведущим в их командной работе, а сейчас есть ещё один небольшой шанс вернуть себе удачу. Пульсирующая, привычная боль в бедре слишком медленно перезагружала мозг, в то время как цепкая хватка горячей руки вернула его в настоящее.       Им не приходится стоять в таком положении долго. Сонхун сам отпускает его и вытирает ладонь о спортивные штаны, пока Хисын сжимает свою руку в кулак. На запястье должен остаться шрам, как от ожога, иначе нет никакого объяснения, почему же прикосновение до сих пор ощущается так ярко.       — Я включаю.       Сонхун одну секунду как-то колеблется, а потом опускает голову, снова делая глубокий вдох. Интересно, когда уже сердце перестанет так бешено колотиться? Он прикладывает ладонь к грудной клетке и хмурится, пока Хисын не спеша подходит к колонке и, наклонившись, в очередной раз касается пальцами кнопки «пуск».       Хисын может лучше, ведь не один раз доказывал это раньше.       Хисын может, а значит, что он сделает всё возможное, чтобы это знатно заебавшее ты можешь превратилось в ты лучший.

***

      Для Пак Сонхуна весь мир был системой: чёткой, иерархичной и довольно предсказуемой. В этой системе у каждого было своё место, свои правила и своя роль. Роль Сонхуна — быть лучшим, и это не означало то, что он был обязан везде и всюду занимать исключительно лидирующие позиции и первые места, нет. Сонхун вырос в семье, где царила атмосфера спокойствия и уважения. Родители ждали лучшего, и он соответствовал. Никто не ругался, мать не кричала, отец не бил кулаком по столу. Если он ошибался, разговор был сдержанным и чисто аналитическим. Ни больше, ни меньше.       У Пак Сонхуна было две любви: фигурное катание и танцы, и если с первой любовью спустя время пришлось расстаться, то со второй всё не было так просто — Сонхун дышал танцами. С того дня, когда он открыл для себя стиль контемпорари, вся его жизнь разделилась на до и после. Оказывается, чтобы оставаться на Олимпе, необязательно зацикливаться на чём-то одном, и уход из спорта не означал конец всего на свете.       Танцы стали новым началом. Второе дыхание открылось в тот самый момент, когда Сонхун впервые попал на практическое занятие в одну из лучших танцевальных студий Сеула. Ему было пятнадцать: на плече висит дорогой кожаный рюкзак, в руке — тёплая материнская ладонь. Пока мама разговаривала с преподавателем, Сонхун осматривал помещение, удивляясь тому, насколько огромной и одновременно маленьким кажется это пространство.       В четырнадцать Сонхун снял коньки. Ледяной принц сменил каток на танцевальную студию, где вместо льда — начищенный до блеска паркет, запах стёртой резины, но всё те же разогревающие уставшие мышцы мази и строгая диета.       Путь к вершине был вымощен страданиями и титаническим трудом. Каждое утро начиналось ровно в пять тридцать, сопровождаясь однотипным ритуалом. Ежедневно — теория, танцы до изнеможения, повторение одних и тех же базовых, но нужных связок, в попытках понять, как почувствовать своё тело на каком-то абсолютно новом, незнакомом ранее уровне. Возможно, фигурное катание смогло помочь ускорить этот процесс, потому что каждый тройной аксель или сложнейший четверной лутц идеальны только тогда, когда ты отпускаешь все тревоги и позволяешь себе просто быть. Просто лететь навстречу своей мечте, своей цели, раскрывая то, что так долго хранилось где-то глубоко внутри.       Система жила в таком ритме столько лет, пока в неё, словно вирус, не ворвался Ли Хисын. С тех пор ничего и никогда не было нормально.       Сонхун сможет смириться с тем, что его терпеть не может.       — Он вечно лезет. Вечно пытается быть лучше, чем кажется.       Вонён давит смешок и утыкается лбом в плечо Сонхуна, разглаживая складки на его брюках. Ей приходится наклониться, чтобы услышать, так как в главном холле университета довольно людно во время перерывов. Особенно шумно из-за Джеюна и Рики, которые снова устроили толкучку на лестнице, развлекая толпу.       — Или ты просто слишком обращаешь на него внимание. Все и так знают, что ты лучший из лучших, — Вонён укладывает подбородок на его плечо и дует губы, рассматривая профиль любимого вблизи. Она не может удержаться, поднимает руку и убирает длинную чёлку, чтобы та не лезла в глаза. — Просто забей.       Легко сказать. Сонхун фырчит недовольно, взглядом сразу цепляясь за яркую огненную макушку, обжигающую даже на расстоянии. Хисын шагает по коридору со своими извечными дружками: работающий на два фронта Джеюн, отцепившись наконец-то от Рики, на ходу жуёт бургер, а Николас натягивает через голову своё излюбленное голубое худи. Его можно понять: холода уже понемногу наступают на пятки.       Сонхуна Хисын раздражает до невозможного. Вечно со вздёрнутым носом и раздутым эго. Молчаливый, но всё равно вставит своё слово в самый неподходящий момент. Ухмыляется при каждом удобном случае, смотрит девушкам вслед, а чаще — всего одной конкретной.       До невозможности бесит.       — Да, ты права, — он поворачивает голову и дёргает уголком губ. — Я лучше всех.       И Сонхун это докажет.       Но проблема даже не в том, что Хисын был плох, и даже не в том, что был слишком хорош. Проблема в том, что он был слишком неуместно идеален, и Сонхун не понимал, как это вообще произошло.       Хисын будто сразу родился таким. Его тело, казалось, вообще не подчинялось никаким законам физики: оно изгибалось, взрывалось вулканом, парило в воздухе с какой-то дикой врождённой лёгкостью. В его движениях не было ни тени сомнения и неуверенности, а только боевая готовность, сбивающая с ног. Иногда Сонхун, украдкой наблюдая за Хисыном во время разминок и практических занятий, не переставал задаваться вполне закономерным вопросом: «Да как ты, чёрт возьми, это делаешь!?».       На сто процентов верить в теорию таланта было слишком глупо, потому что любой специалист своего дела скажет вам об обратном: успех состоит из упорного труда и опыта, набивания синяков и ссадин на долгом пути к совершенству. Однако в случае Ли Хисына всё иначе: он просто позволял какому-то дару свыше наполнять его тело и отдаваться на все двести двадцать.       И Сонхуна это оскорбляло. Одним своим существованием Хисын обесценивал весь его труд и дисциплину, взращённую долгими годами изнурительных тренировок.       Хисын знал, на что способен, и горделиво выставлял это напоказ, нисколько не стесняясь и не скромничая. В отличии от Сонхуна, его уверенность была агрессивной: он не ждал, пока его заметят, а требовал внимания и легко получал его. Сонхуну эта неприкрытая демонстрация силы казалась слишком вульгарной. Он всегда считал, что настоящее мастерство должно говорить само за себя. Его и так всегда видно, но Хисын никогда не был тихим. Больше всего бесило то, что он побеждал, громко и ярко.       «Была бы проблема, а здесь... ты раздуваешь из мухи слона...».       Рики его не понимал. Напрягать этим Вонён тоже не хотелось. Приходилось вариться в котле самостоятельно, в одиночестве, позволяя навязчивым мыслям разрывать черепную коробку.       Почему никто не видел проблему так, как видел он? Почему никто не пытался понять?       Никто не замечал, что пылающее нечто, рвущееся прямо из груди Ли Хисына, словно феникс, намертво спаялось со всем, что сам Сонхун терпеть не мог.       А что, собственно, с Ли Хисыном было не так? Да всё!       Сонхуна раздражало даже то, на что, наверное, многие нормальные люди забили бы болт. Голос Хисына, нет, не его громкость, а сама фактура — хрипловатый, низкий, с редко вброшенными в диалог английскими словечками. Джеюн, его друг, тоже грешил этим, мешая два языка сразу, но от него слышать подобное привычно, потому тот долгое время жил в Австралии, в отличии от Хисына, который делал так, чтобы повыпендриваться. А его смех! Его смех был слишком шумным, от него болела голова, от него хотелось закрывать ладонями уши.       Всё, что Ли Хисын делал, было доведено до какого-то жуткого предела. Он всегда обходил всех, скидывая со своей дороги тех, кто мешался, и делал это так просто, с лёгкой руки. Сонхун всегда просчитывал все шаги наперёд, наученный отцовским стилем ведения бизнеса, а Хисын же, напротив, просто сметал всё на своём пути, словно ураган, лишая свои действия какого-то стратегического плана.       А ещё с Хисыном нельзя было расслабляться ни на секунду. Не потому что тот был враждебно настроен или творил какие-то пакости, совсем нет. Сонхун заметил, что даже в те моменты, когда они никак не взаимодействовали, он всё равно чувствовал присутствие Хисына где-то поблизости. Тот будто всегда оставался постоянным раздражителем, тактической угрозой, которая, вроде, и заставляла быть лучше, пытаясь действовать на опережение, но при этом невероятно выматывала. Сонхун не мог этого ему позволить.       Нельзя давать слабину, потому что Хисын всегда будет дышать ему в затылок, готовый вцепиться в любой малейший промах. Он буквально украл у Сонхуна возможность по-настоящему выдохнуть.       И вот как с таким человеком можно находиться рядом, не то что работать в паре?       Одним своим существованием Хисын нарушал всю ровную гравитацию мира Сонхуна, и это было невыносимо, потому что приходилось тратить силы на то, чтобы сдерживать себя.       «И та пьяная драка явно играет роль в вашем молчании, кстати говоря. Попробуй ещё сказать, что я вру...».       Рики не врал. Да, не понимал всей картины и не видел настоящую глубину ситуации, но точно не врал. И Сонхуну было очень тяжело признаться в этом не только кому-то, но и себе самому.       Это произошло два года назад. С тех пор всё и полетело в ебеня.       Загородный дом Пак Чонсона всегда был привлекательным местом для тех, кто хотел хорошо провести время, обзавестись нужными знакомствами и просто отдохнуть после тяжёлой учебной недели. Воздух внутри сгустился от запаха алкоголя, пота танцующих тел и сладкого дыма от электронных испарителей.       Вокруг царила неугасающая энергия юности, шипучая, словно шампанское. Сонхун всегда сторонился этого, предпочитая более спокойное времяпровождение, но сегодня всё-таки пришёл, освободив целый вечер, потому что друзья очень настаивали на его появлении здесь. Даже Вонён обещалась прийти и пришла, сейчас прекрасно проводя время за разговорами с подругами со своего актёрского факультета.       Сонхун наблюдал за всеми, бросая редкие взгляды в сторону своей девушки. На губах — лёгкая улыбка, в руке — банка холодного пива, которую ему всунул кто-то на входе.       Всё, вроде бы, как обычно. Алкогольная дымка начинает давить на виски, расслабляя, переключая сознание на более расслабленный лейтмотив.       Который тут же превратился в мажорный ритм, когда в гостиную ввалился Ли Хисын, окружённый своей компанией: две красные головы, Ёнджун и Николас, его драгоценные одногруппники, и Сакура, лучшая подруга семьи, которая несёт на своих хрупких плечах такую ношу, как присмотр за непутёвым названным братом.       Хисын был пьян, что сразу же было заметно по его развязным движениям и громкому смеху. И даже таким он всё равно притягивал всеобщее внимание. Сонхун не мог не обратить внимание, как девчонки неподалёку тут же начинают переговариваться и хихикать, глядя в его сторону.       Но Хисын не видел их. Он заметил Сонхуна.       Их взгляды встретились через всю комнату.       И вдруг Хисын ухмыльнулся.       Это всё, что Сонхун запомнил. Казалось, холодное пиво и усталость после трудной недели вдарили ему по мозгам так, что всё стёрлось из памяти, оставляя после себя лишь жалкие обрывки: та несвойственная его характеру вспышка ярости, которая собралась в одном сжатом кулаке, так точно прилетевшем в чужой нос, посыпавшиеся ответные удары, на которые он отвечал с не меньшей злостью, металлический вкус крови во рту, боль в костяшках, лёд из холодильника, приложенный к лицу, женские крики, чьи-то руки, что оттащили его в сторону, не позволяя снова накинуться.       Размышляя об этом сейчас, спустя целых два года, Сонхун чувствует, словно старую рану, почти зажившую и заросшую плотной корочкой, снова разодрали. В одну секунду все эти два года напряжения, все хлёсткие слова и грубости казались ему чем-то за гранью нормального. Ему было стыдно. Стыдно за то, что Хисын смог довести его, смог пробить выстроенную железную броню и добраться до чего-то важного.       Чувства Сонхуна стали другими, перестав быть такими абстрактными. Они обрели совсем новый, личный и болезненный смысл.       Когда через пару дней они вновь встретились на практическом занятии в танцевальной студии, Сонхун удивился тому, что Хисын даже не стал замазывать синяк на щеке, придя прямо так, ничего не скрывая.       В тот момент Сонхун почувствовал прилив колючего стыда.       Теперь он ненавидел Хисына ещё сильнее.

***

      Неподалёку от университета расположилось сразу несколько уютных кафешек, в которые уставшие после занятий студенты стекались, словно рыбьи косяки, чтобы отдохнуть и отвести душу за стаканчиком вкусного кофе и высококалорийных сладостей.       А кто-то здесь даже подрабатывал, потому что, увы, не у всех родители имеют достаточно широкий кошелёк, чтобы баловать своих чад и снимать за них квартиры. Ким Сону, лучший друг Сонхуна, относился именно к этому типу. Его семья не была ни богатой, ни бедной, умело балансируя где-то между: деньги на жизнь давали, помогая со съёмом небольшой квартирки в паре кварталах от университета, но всё остальное лежало на его плечах.       Именно поэтому Сону устроился в эту кофейню. Его учебное расписание позволяло брать ранние смены, потому что работали с ним точно такие же студенты с соседних учебных заведений. Составляя график на грядущий месяц, нужно было учитывать и чужую загруженность, чтобы найти идеальное соотношение рабочего времени. К счастью, сменщик Сону, очаровательный парень Асакура Джо, был неконфликтным и добрым малым, правда, слишком застенчивым, но найти общий язык труда не составило.       Стрелка часов перескочила за четыре часа дня. У многих уже закончились пары, но особого наплыва посетителей до сих пор не было — такое часто происходило по вторникам. Однако для Пак Сонхуна пропустить традиционный кофе после пар сродни преступлению, так что Сону нисколько не удивился, когда после трели дверного колокольчика в кофейне появился его лучший друг.       Выглядел Сонхун, мягко говоря, отвратительно, чего уже давно не происходило. Даже в моменты сильной нервотрёпки во время сессии он сохранял позитивный настрой, закидываясь двойным американо, который обычно не пил, и глицином, не планируя сдаваться.       Сегодня же всё было иначе: Сонхун грузно плюхнулся на высокий стул у барной стойки, и Сону, не спрашивая, поставил перед ним тарелку с шоколадным брауни, который использовал в качестве тяжёлой артиллерии. Сонхун всегда бурчал, что в пирожных куча простых углеводов, но, тем не менее, съедал всё до последней крошки.       — Фестиваль отнимает много сил. Вы уже придумали хореографию? — занимая руки помолом зёрен, спрашивает Сону, перекрикивая кофемолку.       — Мы не сходимся во мнениях, — сухо отвечает Сонхун, снова и снова поправляя надоедливую чёлку, которая постоянно лезет в глаза. Ему бы подстричься, да только что-то вечно мешает. — То, что предлагает он, не нравится мне, и наоборот. Мы поставили в его стиле, я уступил, но вышло дерьмово.       Перед глазами всё ещё стоят их тренировки на прошлой неделе. Каждая неуклюжая попытка Сонхуна вписаться в резкие ритмы хип-хопа выглядела как движения списанного с эксплуатации робота с очень глючной программой. После презентации этой катастрофы профессор Кан отчитал их так, будто они не лучшие студенты курса, а два идиота, которые не занимаются танцами всю свою сознательную жизнь. Сонхун молча проглатывал критику, чувствуя, как от стыда адски горят щёки. Их отчитали, как школьников, и заставили краснеть перед одногруппниками, так что совсем неудивительно, что после подобного позора Сонхун начал игнорировать присутствие Хисына, чем провоцировал того на новые конфликты. В конце концов, сошлись на том, что стоит поработать по отдельности и не пересекаться до тех пор, пока оба не придумают оставшиеся части хореографии. Сил на это у Сонхуна не было вообще.       — Хисына не зря называют одним из лучших, — подметил Сону, наконец ставя перед другом чашку с дымящимся напитком. — Тебе стоит подумать и пересмотреть свои взгляды. До Фестиваля осталось всего полтора месяца.       Как бы Сону не относился к Хисыну, он прекрасно понимает, что этот парень является настоящим профессионалом своего дела. Первые два места в рейтинге занимают Хисын и Рики, на третьем расположился Ёнджун, на четвёртом — Николас, куда упал и Сонхун. Эти имена уже долгое время не менялись, образуя незыблемую и привычную всем иерархию. Сонхун планировал сломать её и вырваться вперёд благодаря Фестивалю. Но сейчас он был в шаге от того, чтобы провалиться вместе с тем, кого так хотел обойти.       Сонхун не ответил. Просто уставился в чашку кофе, будто пытался разглядеть в ней ответ. Пересмотреть взгляды? Какие? На танец или на того, кто его исполняет? Мозг, затуманенный усталостью и внутренним раздраем, вдруг выдал картинку, которую Сонхун, вертящийся в клубке негативных эмоций, даже успел забыть.       На последней тренировке он, разозлившись из-за очередной неудачи с движением, резко развернулся и поскользнулся. Хисын среагировал молниеносно: почти инстинктивно выставил вперёд руку, хватая Сонхуна, чтобы удержать от падения. Его пальцы, горячие и влажные от пота, сомкнулись на предплечье соперника. Крепко, даже почти болезненно, но спустя пару секунд расслабились, осознавая то, что произошло. Сонхун дёрнулся, и Хисын тут же отошёл, натягивая на лицо привычную насмешку и бросая следом что-то глупое и раздражающее.       — Неужели ненависть так сильно ослепляет?       Это явно был риторический вопрос. Голос друга вернул Сонхуна в реальность; он поднял голову и глянул в сторону Сону, мирно протирающего кофемашину розовой тряпкой из микрофибры.       — Он просто невыносимый, — фыркнул Сонхун, наконец делая первый глоток, и тут же обжёг язык. — Да блять!       Жмурясь от боли, Сонхун едва не разлил кофе, но Сону вовремя поймал чашку, предотвращая трагедию. К счастью, содержимое не выливается на штаны, зато пачкает барную стойку. Сону протягивает ему бумажную салфетку, и Сонхун тут же тушуется, начиная нервно вытирать небольшую кофейную лужицу, а потом переключается и на абсолютно сухие и чистые части стойки.       — У тебя всё в порядке? — спрашивает Сону, вздыхая.       Такие перемены в состоянии Сонхуна его даже немного удивляют. Все и так знали про его сложные отношения с Ли Хисыном, но прямо сейчас, глядя на разбитого друга, Сону понимает: всё не так просто, как кажется на первый взгляд.       Сонхун, перестав мучить превратившуюся в мокрый комок салфетку, отрывает глаза от стойки. В его взгляде Сону замечает не только знакомое раздражение, но и что-то новое. Нечто похожее на растерянность, чуть ли не скрытую панику, которую так отчаянно пытаются подавить.       — Нет, — честно ответил Сонхун, отставляя чашку от греха подальше.       Теперь его пальцы начали барабанить по поверхности, отстукивая ритм той самой песни, которую они оба выбрали как, вроде бы, подходящую для выступления.       Хватит заполнять голову ненужной хернёй, хватит вспоминать и нервировать самого себя. Хватит, Сонхун, хватит. Хватит.       — Я не знаю, как с ним работать. Когда мы репетируем, я трачу все силы не на танец, а на то, чтобы не смотреть на него и не беситься.       Сону осторожно кладёт свою ладонь поверх Сонхуновой и слегка сжимает.       — А что случится, если ты посмотришь? Он же твой партнёр, как ни крути.       Сонхуну хочет завыть от того, что Сону прав. Собственно, как и всегда. Однако это не Сону приходится проводить несколько часов подряд вместе с тем человеком, который тебя так яро ненавидит просто за факт твоего существования. Почему-то одна мысль об этом прямо сейчас обжигает глотку сильнее, чем горячий, только что сваренный кофе.       — Он меня ненавидит, — бормочет Сонхун, но это звучит больше не как констатация известного факта, а, скорее, как вопрос.       — А ты уверен в этом? — Сону отпускает его руку и отходит назад, давая свободное пространство. — Может, он так же, как и ты, не знает, как подойти ко всему этому.       Об этом Сонхун, на удивление, даже не думал. Но есть ли в этом какой-то смысл? Он знает характер Хисына, прекрасно видит, как тот реагирует на его слова, кривя лицо в недовольной гримасе, как тянет лыбу, откровенно издеваясь и хихикая. Каждая реакция Хисына, по сути, как на раскрытой ладошке, понятая и ясная, но уверенность Сону заставляет остановиться и усомниться в собственных суждениях.       Может быть, на самом деле, всё куда запутаннее?       Сонхун слишком устал, чтобы размышлять об этом сегодня. Он чувствует себя настолько истощённым, будто оттанцевал десять часов подряд без единой передышки. Хочется зарыться под одеяло и проспать несколько дней, не высовывая нос на улицу, однако о такой возможности в его безумном графике можно только мечтать.       Когда Сонхун уже собирается уходить, параллельно набирая сообщение Вонён в мессенджере, договариваясь поужинать вечером, Сону подходит к нему с крафтовым пакетом, в который были заботливо упакованы последние брауни с витрины, напрочь разбивая последние оставшиеся нервные клетки Сонхуна:       — Сонхун, помни, что твоя задача — не победить Хисына. У вас одна задача — победить на этом чёртовом Фестивале. Вместе, — фыркнув, Сону вручает другу пакет с десертом. — Хорошего вечера, а теперь проваливай давай. И передавай Вонён привет.       — Спасибо, — пробормотал он, слишком ошеломлённый, чтобы выдавить из себя что-то ещё, и вышел из кофейни.       Стоя на улице с тёплым пакетом в руках, Сонхун чувствовал приятный сладковатый запах шоколада, который смешивался с горьким послевкусием кофе и ещё более горькими мыслями. Те самые, от которых он так старательно убегал весь день, надеясь зашлифовать едой и общением с Сону, который каким-то волшебным образом снова прогнал все его тревоги через фильтр, размолов так же легко, как кофейные зёрна. Сонхун тяжело вздохнул, посмотрев в сумрачное небо, окрашенное лиловым и ярко-розовым. Даже после встречи с Сону эти странные чувства никуда не делись, однако где-то в груди зародилось кое-что новое.       Победа на Фестивале обеспечена только тем, кто покажет не только идеальный танец, но и сложенную командную работу. Без неё, в принципе, невозможно ничего. Только вот делать первый шаг всегда слишком страшно. Особенно, если этот шаг вперёд, навстречу.       Сонхун не уверен, что сможет сделать это.       Уже дома он отправляет Вонён краткое «я только вернулся», получая в ответ «я заеду к Минджон ненадолго и приеду к тебе», которое немного греет душу.       Пакет с брауни остаётся на кухонном островке, пока сам Сонхун валится на кровать, лицом в подушку, и шумно выдыхает. Под уставшими веками появляются размытые образы, но не замечательной Вонён, которая даже после трудного учебного дня всё ещё хочет увидеться с ним и провести время вместе, а огненные волосы, тёмные всевидящие глаза и рука, крепко держащая его плечо.       Завтра, думает Сонхун, пытаясь отогнать навязчивые видения, всё решится завтра.