iii. eyes don’t lie
18 февраля 2026 г., 13:00
Примечания:
песня, которую хихуны выбрали для фестиваля: halsey - colors pt. II
С тем, как кончался октябрь, унося с собой не только всё тепло, но и холод между двумя танцорами, жизнь начала приобретать новые краски. По крайней мере, для Сонхуна уж точно.
И дело даже не в том, что он сменил любимую объёмную толстовку на кремовое пальто и вязаный шарф. Погода чаще портилась, заливая Сеул в не самые везучие дни, как раз тогда, когда Сонхун опаздывал на тренировки и просыпал пары. Приходилось приезжать с мокрой головой, если он впопыхах забывал зонт, либо раздражённым, потому что умудрялся намочить ботинки.
Настроение тоже явно не улучшалось, особенно если в расписании стояли совместные тренировки с Хисыном, хотя, справедливости ради, раздражать они стали гораздо меньше. Сонхун сбрасывает всё это на долгую командную работу, ведь, как ни крути, к подобным обстоятельствам приходится привыкнуть.
Они становятся опорой друг для друга, напарниками, а иногда Сонхун даже переходил в роль учителя, объясняя Хисыну те важные аспекты контемпорари, которые ему тяжело давались, и это даже немного смешило. Несмотря на всю свою гибкость, теперь Хисыну приходилось растягиваться дольше обычного, чтобы идеально выполнять движения, пока Сонхун отрабатывал это движение снова и снова, благодаря бывшую карьеру фигуриста за такие превосходные навыки.
По факту, Сонхун должен был сменить гнев на милость, когда Хисын всё-таки согласился отойти от хорошо знакомого себе хип-хопа. Неизвестно, в чём же крылась причина такого решения, но для Сонхуна это уже было похоже на некую победу: он вновь оказался в своей привычной среде обитания. Сложность состояла лишь в том, чтобы сделать из напарника второго себя.
Очередной четверг обернулся настоящей пыткой. Проведённые в одном помещении полтора часа походили на жуткий адский котёл, где их обоих перемешивают огромной плошкой, нисколько не жалея.
Последние полчаса тренировки превратились в жёсткую вакханалию. Каждую песню, выбранную Сонхуном, Хисын называл депрессивной ерундой или слишком скучной лирикой, под которую хочется только разрыдаться, сидя на заднем сидении в такси, пока за окнами хлещет ливень. Каждый трек, который включал Хисын, Сонхун отвергал, закрывая уши ладонями так, будто боялся оглохнуть, после называя его «шумным фоновой темой для триллера».
Оба упёрлись лбами, как два упрямых барана, не желая идти на уступки, пока злобно тикающие на стене часы безжалостно съедали забронированное время.
— Ты просто не понимаешь ничего, что имеет хоть какой-то смысл, кроме этого тупого электропердежа! — в сердцах бросил Сонхун, после того как Хисын, хохоча как придурок, забраковал невероятно интересную фортепианную композицию.
— А ты, видимо, и не пробовал ничего другого, — всё ещё усмехаясь, фыркнул Хисын, раздражённо сжимая кулаки.— Мы никогда не сойдёмся. Это бессмысленно.
Сонхун и так понимал. Терпения больше не осталось, поэтому он молча ткнул пальцем по экрану, уже ни на что не надеясь. Хотелось просто заглушить этот противный гул в ушах и такой же противный голос Хисына.
Включилась песня из плейлиста, который Сонхун часто слушал во время разминок и занятия пилатесом вместе с Вонён. Студия наполнилась пронзительным звуком, который сливался в идеальный дуэт вместе с синтами и глубоким, немного хрипловатым, еле уловимым женским сопрано. Благодаря металлическому саунду создавалось чёткое ощущение огромного пространства и бесконечности.
Оба замерли. В этот момент все споры вмиг испарились, словно их и не было.
Заворожённый Сонхун слушал, прикрыв глаза.
Да, да, да.
Это было то самое пространство, та самая глубина, которую он хотел. Именно это он имел в виду и пытался донести.
Хисын медленно опустился на пол, прислонившись спиной к зеркалу. Уставившись в одну точку где-то на другой стороне зала, он откинул голову назад. Его привычно насмешливый взгляд стал сосредоточенным, а тело, которое никогда не оставалось в покое, даже словно... немного расслабилось. Но Сонхун видел, как напряглись сухожилия на его руках, лежащих на коленях, выглядывая из-под медовой кожи. Каждую клеточку вечно находящегося в движении тела пронизывала эта песня.
Хисын слушал. По-настоящему.
Сонхун и сам чувствовал.
В этой песне была та самая мощь, к которой привык Хисын, но она не была грубой и резкой — она переливалась различными оттенками, сверкая точными ударами, которые, подчиняясь песне, становились изящными, утопая в душераздирающей нежности. Саму мелодию наполняли краски, окрашивая мир вокруг себя резкими мазками.
От этого всегда перехватывало дыхание.
По этой причине Сонхун и выбрал контемпорари.
— Что... что это? — наконец выдохнул Хисын, прозвучав непривычно тихо. Он хотел сказать что-то ещё, что-то колкое, но слова будто застряли в горле.
— Холзи. Я всегда слушаю её, когда хочу расслабиться, — ответил Сонхун, глядя в экран телефона. Повернув яркий экран телефона, он тычет его в лицо Хисына, чтобы тот прочитал название и уловил длительность трека.
Наступила долгая пауза, пока песня всё ещё продолжала играть. Музыка лилась, заполняя студию, зачаровывая, связывая всё вокруг невидимыми тонкими нитями.
Пальцы Хисына, которыми он постоянно отбивал ритм, невольно сжались в кулаки, следуя за нарастающим напряжением и ударными в бридже.
И тут в голове у него что-то щёлкнуло.
Озарение, острое и ядовитое, как всегда. Это совсем не его территория. Это — мир Пак Сонхуна, Ледяного принца, его контемпорари-вселенная, где он является неоспоримым королём. Глубина, эмоции, вся эта высокопарная муть, которая Хисыну никогда не была доступна. Он мог подчинить силу притяжения, мог своими конечностями ломать понятие гибкости и сгибаться чуть ли не надвое, но по какой-то причине сентиментальные чувства были ему чужды. Не совсем, конечно же нет, иначе как бы он продвинулся так далеко?
То, что Хисын услышал, однозначно является чьей-то очень личной историей, которую надо рассказать. Придётся влиться в эмоциональный каркас, позволить своему телу дышать на пару с вокалом и ведущими ударными. И это, по его мнению, гораздо лучше, чем та херня, которую они пытаются добить вторую неделю подряд, теряя кучу драгоценного времени.
Здесь Хисыну позволят дотянуться прямо до солнца, не обжигая плетью юношеское сердце, не позволяя острому клюву начать ломать его пальцы.
— Включи ещё раз. Давай повторим вторую связку с лэйаут. Мне кажется, её нужно поменять.
Необходимость слиться воедино очень грузила сознание обоих: они не горели желанием становиться настолько близкими даже ради какого-то там очень и очень важного Фестиваля в их жизни. Сонхун упорно игнорировал знакомое фантомное жжение в районе скулы, а взгляд невольно опускался на собственное предплечье. Казалось, будто на нём осела пыльца, вызывающая ноющее раздражение каждый раз, когда тот, кто её оставил, оказывался чуть ближе положенного.
Выбранный трек подразумевал под собой идею чувствовать друг друга. Им предстояло выполнять синхронные, идентичные движения, ходить кругами, как два хищника, не разрывая зрительного контакта.
Для Сонхуна это всё казалось слегка некомфортным. Слишком уж интимно пялиться на кого-то вот так. Он не привык смотреть людям в глаза, даже с Вонён получается не так уж часто, как делают нормальные люди, потому что Сонхун начинает смущаться, смеяться и отворачиваться, покрываясь красными пятнами. Для него зрительный контакт является чем-то безумно личным. Мама всегда говорила, что глаза — это зеркало души, а свою душу Сонхун никому раскрывать уж точно не торопился.
На Хисына его организм реагировал точно так же, как при любых других ситуациях на всех остальных людей, только всё же немножко иначе: по телу временами пролетал табун мурашек, когда их переглядки становились похожими на борьбу. Скорее всего, он просто напрочь отрицает любую возможность сблизиться со своим основным раздражителем.
Сонхуну пришлось смириться с изменениями в своей жизни, в своём теле, в их танцевальной программе. Он всё ещё с лёгкостью отталкивался от пола, а потом приземлялся на избитые колени, на которых появляются новые синяки. Те несколько коротких секунд, которые обычно отходили на передышку, теперь уходят на то, чтобы насладиться белым шумом в голове. Всего лишь короткое мгновение, прежде чем поднять глаза и снова увидеть перед собой ночное небо без единой звёздочки.
— Ты успеваешь.
Сонхун вытирает со лба пот, так и грозившийся попасть прямо в глаза, своей же футболкой. Музыка затихает, и единственные звуки в танцевальной студии теперь исходят от двух танцоров: тяжёлые вздохи и попытки проглотить собственную слюну, потому что жажда начинала мучить всё чаще после таких изнурительных тренировок.
— Больше не сбиваешься, — тихо добавляет Сонхун.
На самом деле, Сонхун — не плохой человек, не задира. Он прекрасно помнит, какие попытки предпринимал Хисын, чтобы добиться этих результатов, знает, как часто он задерживался даже после окончания их занятий, чтобы отточить все движения.
Хисын приходил на следующие тренировки с новыми силами, выполняя новые связки так, словно не он два дня назад валился на деревянный пол и с силой бил по нему ладонью, раздражённо ругаясь в пустоту. Пытался снова и снова, и всё, что оставалось Сонхуну — это смотреть на него в полном молчании из другого угла студии, сжимая в руке бутылку ледяной воды.
Хисын, как и Сонхун, проигрывать не умеет.
Сонхун пытался заснуть, пока в голове крутился только пылающий костёр на фоне тёмного ночного неба, и невольно Сонхун возвращался к недавнему разговору с Сону.
— Помни, что твоя задача — не победить Хисына. У вас одна задача — победить на Фестивале. Вместе.
Сонхуну стоило бы почаще пользоваться советами друга и думать трижды, прежде чем предпринимать какие-либо решения. Ненависть ослепляла, зависть отбирала такой нужный глоток воздуха и сжимала горло, а неутолимое желание попасть на пьедестал легко могло сбить даже с такой высоты, на которой Сонхун привык находиться.
Он может потерпеть, если с такой крутой программой победа окажется у них в кармане. Сонхун вполне смог бы выносить присутствие Хисына рядом с собой, но вот только, каким бы человеком он ни был, межличностные отношения — очень сложная штука.
Столько ты не старайся, не выламывай из себя саму доброту, но капелька человечности проснётся, а такой пожар, который источал Хисын всей своей натурой, способен растопить сердце даже Ледяного Принца.
Слова Сонхуна больше не звучали, как обжигающая плеть, да и сам он не казался таким грубым, когда давал некоторые комментарии и замечания, не желая обидеть и как-то задеть. Высокий раздражающий голос стал на тон тише, интонация — спокойнее. Всё же у Сонхуна неплохо получалось смотреть на ситуацию под другим углом: они теперь не соперники, а команда.
С таким активным расписанием, которое включало в себя учёбу, вечные тренировки, короткий перерыв на кофе и очередные проведённые в зале часы, Сонхун не заметил, как октябрь подошёл к концу. Первый погодный минус он ощутил не на себе: Николас, друг Хисына, перестал носить свою обожаемую синюю толстовку, кутаясь в чёрную куртку, и таким образом однажды подал Сонхуну знак, что добрая половина месяца бесследно улетела, оставив после себя лишь ноющие мышцы, загруженную мыслями голову и новый уровень тревоги.
Сонхун без понятия, что это значит и откуда исходит эта опасность, которая начала преследовать его куда чаще, чем хотелось бы. Возможно, таким образом она подавала какие-то скрытые сигналы и просила подготовиться, ведь совсем скоро должен состояться второй отчётный урок. Хотелось продемонстрировать результат гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда их обоих сравняли с землёй.
И лучше Сонхуну прислушаться к себе. Хотя бы на этот раз.
раздражения виски сводит челюсть.
(и парни тоже) из универа всегда молились. Хисыну осталось лишь молиться о том, чтобы пережить ещё один день рядом с ним и не сойти с ума.
Они всё ещё не общались нормально. Конечно, после окончательного выбора песни работа над хореографией пошла куда быстрее, однако всё ещё проще броситься на вокзальную стену и попасть на платформу 9¾ на Кингс-Кросс и укатить в Хогвартс, чем наладить контакт с Ледяным принцем, который зарылся в свой панцирь, боясь лишний раз высунуться оттуда.
Когда тебя сотни раз обжигают холодом, ты просто перестаёшь пытаться.
Зачем вообще стучаться в закрытые двери, если знаешь, что никогда не откроют?
— Ты сегодня слишком молчаливый.
Хисын мотает головой, словно выныривая из транса. В следующую секунду он издаёт тихий, непроизвольный стон, когда чувствует, как девушка, сидящая на нём, призывно и умело ведёт бёдрами.
Физиология работала безупречно. Его тело реагировало. Но между реакцией тела и тем, что творилось внутри, зияла огромная страшная пропасть.
На прикроватной тумбочке в тёмной спальне — два полупустых стакана с алкогольным месивом, которое кто-то мог бы назвать коктейлем. Хотя, по сути, тянет на привычный лёгкий побег от реальности.
— Просто... устал, — Хисын обвивает руками тонкую талию, чувствуя, как девушка жмётся чуть ближе. — Прости. Я... я в норме.
Ю Джимин всегда знала больше, чем он говорил. Ей никогда не были нужны его оправдания, потому что у них всё было просто и понятно. Никаких обязательств, никаких претензий к друг другу — просто дружеский секс и ничего больше, хотя со стороны могло казаться иначе. Иногда даже он сам начинал верить в эту иллюзию.
Познакомились они на одной тусовке через общих друзей: Джимин знает Ёнджуна, Ёнджун как-то подкатывал к её подружке Чо Эри, пока та грандиозно не отшила его, горячо поцеловав сидящую рядом Нин Ичжо. Как позже выяснилось, они были в отношениях, поэтому Ёнджуну обломилось. Зато Хисыну — нет. Той ночью они с Джимин вместе пили текилу, а потом по естественному стечению обстоятельств оказались в одной кровати.
Как, собственно, и сейчас.
С Джимин всё было просто. Она была рядом в тот момент, когда нужно, и Хисын делал для неё то же самое: ничего не обещающие встречи и отличный секс. Джимин обычно не лезла в душу, но сегодня её прикосновения никак не помогали.
Хисыну казалось, что всё внутри переморожено.
Всё было не так. Не то. Неправильно.
— Ты сегодня грустно трахаешься, — фыркает Джимин, всё ещё лениво водя бёдрами. Хисыну это нравится, судя по тихим стонам, вылетающим из его приоткрытых губ. — Что случилось?
Говорить об этом не хочется. Совсем. На самом деле, Хисын даже не знает, как об этом кому-то рассказать. Всё его окружение больше и больше общается с Сонхуном. Даже чёртов Нишимура Рики стал ближе с ним, потому что по какому-то магическому стечению обстоятельств начал встречаться с Ким Сону, который с Сонхуном в прекрасных отношениях. И даже Шим Джеюн, мать его, Джейк, оказывается, тоже хороший друг Сонхуна.
Хисыну хочется завыть от этого замкнутого круга. Все дороги в итоге приходят к Пак Сонхуну, куда бы он ни пошёл. Остаётся надеяться, что Ю Джимин останется нетронутой скрытой константой.
Хисын тянет уголок губ, натягивает на лицо ухмылку, и опускает ладони на её бёдра.
— Не важно, — хмыкает он, облизав сухие губы. — По сути, что бы ни случилось, люди всё ещё — сплошное разочарование, да?
И Хисын готов поспорить, что замечает понимание в глазах напротив, пока Джимин не отзеркаливает его ухмылку, даже больше похожую на оскал, и кивает. Куда легче в пьяном состоянии обходиться клишированными и избитыми фразами, которые, как бы смешно не было, лучше всего описывают сложившуюся ситуацию.
— Тогда давай вместе утешимся.
Хисын подминает Джимин под себя, меняя позу, и шире разводит её ноги, заполняя девушку одним толчком. Она сладко стонет под ним, обнимая за плечи, и Хисын закрывает глаза, утыкаясь лбом в её лоб, пока продолжает двигаться внутри.
Телу приятно, тело радуется знакомым ощущениям, всплеску эндорфинов, смеси желания и алкогольной дымке, простому животному удовольствию.
А Хисыну хочется почувствовать хоть что-то, кроме тошнотворного отвращения к самому себе. Он весь чёртов вечер пытался оттянуться и провести время в хорошей компании, в чужой постели, но его мысли один хрен предательски уплывают в танцевальную студию. Обратно к тому человеку, который даже смотреть на него не хочет.
Хисын двигается быстрее, жёстче, пытаясь физической болью или интенсивностью заглушить боль внутреннюю. Но это не работает. Чёрная дыра в груди только растёт, заполняя его рёбра ледяной тяжестью, пока Джимин снизу дрожит от удовольствия, давясь ласкающими слух стонами.
Кончает Хисын с тихим сдавленным рыком, механически, даже не задумываясь, и тут же валится на неё сверху, шумно дыша в шею. Длинные волосы лезут в лицо. Хисын игнорирует это, не желая приходить в себя ещё немного.
Но дыра в груди становится неумолимо растёт с каждой секундой.
***
— Ты просто хочешь как можно быстрее напиться и найти удобный угол, чтобы проспаться, — без толики злобы произносит Сонхун, в ответ слыша со стороны заливистый женский смех. Впереди на него глазеет недовольный Ким Сону. — Или пробудить у всех гостей невероятное желание затискать тебя и твой милый наряд. В руке у него красуется бутылка соджу, и Сонхун мог бы оказаться прав в своих высказываниях, если бы Сону не появился здесь в компании одного парня, с которым планировал провести не только чудесный вечер, но и такую же запоминающуюся ночь. Нишимура Рики обещал отойти ровно на пять минут, чтобы поздороваться со своими друзьями, которых, как знает Сону, тут собрался почти целый дом, поэтому обещанные пять минут растянулись на все десять. — Нет, я что, зря подбирал образ? Костюм призрака, в который нарядился Сону на этот Хэллоуин, вряд ли сможет кого-то напугать или впечатлить, ведь он сам по себе обладает довольно приятной и мягкой внешностью. Напяленная белоснежная футболка, больше походящая на топ, куча пудры на лице и выразительные лисьи глаза побуждали только покрепче сжать его в объятиях, что Вонён успела сделать перед началом вечеринки. — А ты вообще решил не париться и выбрал самое клишированное, что может быть, в курсе? Каждый год собираешься в кровопийцу наряжаться? — Но Сонхун и правда похож на вампира. Чего только одни клыки стоят. Вонён, прекрасная Вонён, принялась защищать своего молодого человека, по привычке продолжая разглаживать складки на его чёрно-красной атласной мантии. Белоснежная рубашка идеально сидела на подтянутом теле, а тёмные брюки обтягивали крепкие бедра, которые нельзя было оставить без внимания. Из всего статного образа выбивались только закатанные до локтей рукава. Всё-таки в помещении довольно жарко, учитывая количество пришедших людей. — Ещё скажи, что от его укусов люди сходят с ума и начинают в летучих мышей превращаться! — не перестает высказывать своё фальшивое недовольство Сону, ковыряясь со стеклянной бутылкой в попытках её открыть на ходу. Остаётся надеяться, что она каким-то чудом не разлетится на маленькие кусочки, если тот случайно уронит её на пол. Гостиная была украшена так, словно в доме и правда этой ночью находилась только одна нечисть. Декоративные украшения в виде паучков и вытянутой паутины прятались по углам, тематические напитки по типу самодельной Кровавой Мэри украшали столы, и ещё несколько атрибутов, принесённые гостями, дарили атмосферу самого настоящего Хэллоуина. Ещё при входе в дом их давнего друга Сону сказал, что тусовка будет покруче, чем в клубах на Хондэ, и ему нельзя было не поверить. Организаторы умудрились протащить даже декоративные тыквы и поставить их на входе. Почти все студенты столпились в гостиной на первом этаже, где в данный момент Николас в очередной раз пытался устроить какое-то глупое алкогольное шоу на пару с ещё одним третьекурсником. На кухню перетекли те, кто поскорее желал утопиться в алкоголе и потрястись под музыку. Как раз в этой кучке незнакомцев Ким Сону выхватывает своего потерявшегося японца, схватив того за мантию. Сону хватает трёх секунд, чтобы взглядом просканировать образ Рики, на который он изначально не обратил должного внимания. Первее него среагировали Сонхун и Вонён: девушка громко захохотала, уткнувшись лбом в плечо Сонхуна, а тому пришлось согнуться, чтобы спазмы в животе от такого эмоционального напора не вытолкнули наружу внутренние органы. Эта ночь явно не могла стать лучше, чем сейчас. — Ты обещал найти костюм призрака! — фыркает Сону, даже не пытаяь сдерживаться в своих очень обоснованных возмущениях. Хватка на горлышке бутылке только усиливается. Он не может отвести своего взгляда от вставленных пластиковых клыков и капельки искусственной крови, такой же, как и у Сонхуна, только с другой стороны уголка губ. Нельзя сказать, что Рики выглядит плохо, нет, он точно попал в образ, выигрывая у самых настоящих кровопийц по стилю и внешнему виду. — Какого чёрта? Вы сговорились?! — Я не нашёл белую простыню, — решает съязвить Рики, хмыкая, будучи довольным своим ответом. Но его уверенность испаряется почти сразу же, как только брови Сону сводятся к переносице. Об острый взгляд возмущенного парня можно было порезаться не хуже, чем о вампирские клыки. Улыбка исчезает с лица Рики так же быстро, как и появилась. — Да ладно, всё равно выглядит клёво! Попытки оправдаться не обвенчались успехом. Сону продолжал выражать недовольства от того, что их идеальный план на Хэллоуин проигрывает на фоне остальных, а Рики убеждает его в обратном. Сонхун знает по опыту, что такие мелкие ссоры долго не длятся: этим двоим хватит и трёх минут, чтобы выпустить пар, а затем помириться и вместе насладиться вечером. Сонхун с Вонён плавно перемещаются в гостиную, чтобы быть поближе к настоящему шоу. Удивительно, как Чонсон год за годом позволяет этим людям приходить к себе в дом, не боясь на утро проснуться в окружении только пустых голых стен. Да уж, доверие к однокурсникам — это одно, но когда твой дом наполняет куча народу, которые учатся на разных факультетах, то разговор уходит в другое русло. Взгляд Сонхуна первым делом падает на Джеюна в другом конце комнаты: он решил не париться сильно и взять тот же костюм оборотня, что и в прошлом году. Такому примеру последовало ещё несколько людей: Николас, заливающий в себя стопку соджу, снова нацепил на голову кошачьи ушки, где-то вдалеке, кажется, промелькнул Ёнджун в костюме Человека Паука, а сам хозяин дома преобразился в именитую Маску из хоррор-фильма девяностых. Немногие присутствующие обратились к корейской мифологии или отечественным ужастикам, предпочитая зарубежные кинокартины, а некоторые персоны, кажется, правда вылезли прямиком из ада. Сонхун допускает эту мысль прежде, чем замечает, кого именно оценивает в данную минуту. Щёки наливаются краской, когда его взгляд падает на широкие бёдра девушки, обвитые белоснежными бинтами поверх короткой юбки. Кроме такого своеобразного элемента одежды, талию девушки обхватывала такого же цвета оборванная местами футболка, на ногах красовались босоножки. Смоляные волосы были собраны в небрежный пучок, пару локонов витиевато спадали на тонкие острые плечи. Только самый настоящий идиот не взглянет на Ю Джимин. Она отличалась не только своей скрытностью, довольно редко появляясь на студенческих тусовках, но и неописуемой внешностью, идеально подходящей под стандарты корейской красоты. Вонён редко упоминала Джимин в разговорах, так как не была настолько хорошо знакома с ней, но зато Сонхун отлично знал её сегодняшнего спутника. И его чертовски раздражало то, что мозг начинал куда медленнее обрабатывать информацию на фоне нескольких глотков пива, оценивая демона гораздо дольше красотки справа. Настоящий демон. Маленькие острые декоративные рожки торчали из-под небрежно уложенных огненных волос, напоминающих адское пламя. Тёмная майка, открывающая вид на острые ключицы, отлично справлялась со своей задачей, как успела заметить добрая женская половина Хэллоуинской вечеринки. Накинутая поверх кожаная куртка плохо вписывалась в демонический концепт, по мнению Сонхуна, хотя отлично сочеталась с медовой кожей. Стоп. А какая ему, собственно, разница? Необычно и волнительно, как в последнее время Сонхуну есть до Хисына дело. Зоркий глаз так и рвётся зацепиться за какую-либо деталь в его образе: то в холле университета, в кофейне, где работает Сону, или в их тренировочном зале. Сонхун уверен, что просто сходит с ума из-за волнения по поводу Фестиваля, поэтому и не выпускает Хисына из виду. Тот служит ему неким напоминанием, что совсем скоро грядут изменения, которые очень отразятся на их жизнях, после чего Сонхун получит то, чего так долго желал. К сожалению, с ним на пару. Только по этой причине ему нужно смотреть на Хисына чаще обычного. Хисын как ярлык, напоминание, кричащий знак «всё скоро случится, будь готов», как будто до Фестиваля не куча недель впереди, а всего лишь считанные дни. Сонхуну просто хочется верить, что скоро всё кончится, и тревога наконец покинет его, забрав с собой этот пылающий костёр и тёмное небо. Без внимания Сонхуна тоже не оставили. Его оценивали, проходясь пронзительным горячим взглядом с ног до головы. Глаза Хисына зацепились за кровавый след в уголке губ: искусственная кровь, купленная задёшево, создала нужный эффект, цепляя внимание окружающих. Сонхун, в целом, против этого никогда не был, но только вот почему-то именно сейчас ему хотелось спрятаться куда-нибудь, лишь бы этот колючий взгляд перестал щипать внутренности. Невольно юркая языком по тому месту, где скопилась горькая жидкость, Сонхун зажигает в святилище очередной котёл. Демон точно бросит его в один из них. — Он сейчас... боже мой, посмотри! Сладкий голос возвращает в реальность, заставляя встряхнуть шевелюрой, разбрасывая непослушную чёлку по лбу. Вонён пальцем показывает на середину гостиной, куда переметнулся их друг-оборотень: Джеюн решает, что лучше устроить конкурс мокрых маек и избавиться от них, чем ходить весь вечер в облепившей грудь одежде, на которую он случайно пролил алкоголь. И не придумывает ничего лучше, как на пару с Чонвоном, второкурсником с факультета фотографии, устроить настоящее полуобнажённое шоу на потеху всем гостям. Сонхун смеётся слишком громко, чтобы перебить нарастающую внутри тревогу.***
Хисын всегда любил Хэллоуин. Это праздник, в который каждый человек приобретает облик кого-то другого, прячась за красивыми масками и костюмами. Особенный день, когда было разрешено позволить себе немного свободы, чуть больше, чем обычно, если ты уже совершеннолетний и имеешь право напиться. Люди наряжались, сбрасывая свои скучные ежедневные образы, и появлялись в новом свете. В прошлом году Хисын заявился на тематическую вечеринку в образе пирата из любимой серии фильмов, ведь идея костюма принадлежала Джимин, а её ослушаться он никак не имел права. Чаще всего именно она остается главной в решении подобного рода вопросов. Теперь Хисыну этот день кажется сплошной мукой. Некоторые студенты смогли вывести из себя преподавателя по технике танца, за что их задержали на целое окно, потом чёртов кофе опрокинулся по нелепым обстоятельствам прямо на незнакомую девушку в лифте, из-за чего Хисын испытал неимоверный стыд и пытался извиниться раз десять, пока люди, застрявшие с ними в этой маленькой коробке, уже презрительно пялились на шумного парня. Этот день не смог скрасить и традиционный пятничный поход в гости к старой подруге и её бойфренду, с которым они жили почти полтора года: Мияваки Сакура сослалась на срочный заказ (она искусно владела спицами и умела вязать шикарные шарфы), а Кога Юдай принялся переделывать домашние украшения, которые их кошка успешно смела своим пышным чёрным хвостом. Сам бы Хисын никогда не смог подобрать правильный наряд, поэтому на помощь в очередной раз пришла Сакура. Своими волшебными руками она подобрала то, чем Хисын с лёгкостью поразил бы окружающих, не забыв про всякие мелкие детали в макияже. Сопровождая помощь подруги ласковыми «что же я без тебя делал?», Хисын заставлял её смущаться и отмахиваться. Только этот странный и слишком продолжительный день, тянущий за собой неприятные ощущения, давил на нервную систему. Домой бы уйти, сославшись на плохое самочувствие, или поскорее уехать с Джимин подальше отсюда и заняться более интересными вещами, но Хисын упорно продолжает сидеть на мягком диване в переполненной людьми гостиной, свешивая руку с плеча подруги. Каждые пять секунд он повторяет себе «вот сейчас», заставляя отвернуть голову в бок, но у него никак не получается. Чёртов гипноз, не иначе. Какая ещё может быть причина, по которой жестокий кровопийца приковывает к себе всё внимание? Кто вообще ещё наряжается в вампиров на Хэллуоин? Это же настолько банально, избито, что уже даже неинтересно. Казалось бы. Хисына снова цепляет тёмная декоративная вязкая жидкость, напоминающая кровь. Скопившись в уголке губ Сонхуна, она медленно тянется вниз по его лебединой шее, огибая острую скулу, размазываясь от небрежных прикосновений по впадине между ключицами. Распахнутая белоснежная рубашка ничего теперь не скрывает. Кровавая река растекается по бледной вампирской коже. По сути, Пак Сонхуну не требуется никакой дополнительный макияж, чтобы стать настоящим вампиром. Он продолжает о чём-то оживлённо болтать со своей подружкой, параллельно в весёлом тоне отвечая Джеюну, и даже принимает стакан с алкоголем из рук одного из старшекурсников. Слишком много всего за раз, будто тоже старается отвлечься от катящегося снежного кома, намеревающегося сбить обоих. Его зрачки время от времени дёргаются вправо, туда, где прямо сейчас Хисын старался самостоятельно остановить надвигающийся шторм. — Тебе точно хватит, вообще меня уже не слышишь. Недовольный голос Джимин сбоку приводит в чувства, выдёргивая обратно в реальность. Да, она права, с алкоголем определённо пора заканчивать, иначе он так и останется сидеть на этом диване или вообще на нём уснет. У Хисына ловко отнимают стакан с недопитым соджу, а Джимин по привычке закидывает свои длинные ноги на его бёдра, вручая взамен свой апельсиновый сок. Ему сейчас гораздо нужнее, а ей ничего не стоит перебиться ещё одним стаканчиком. У Сонхуна от***
Странно понимать, что Хисын стал чаще появляться в поле зрения. Это раздражает, ведь раньше Сонхуну было абсолютно плевать, если Ли Хисын тусуется с ним в одном помещении, на одной вечеринке, в одном здании. Сонхуна интересовал только он сам, то, как его смогут развеселить и удивить, а ещё завлекала Вонён, постоянно находящаяся под боком. Такая красивая, желанная и любимая. Вряд ли можно желать девушку лучше. Теперь фокус внимания съезжает туда, куда вовсе не стоило. Сонхун списывает это на простое совпадение, на закономерность, потому что они начали больше тренироваться вдвоём, следовательно, его глаза просто чаще стали цепляться за Ли Хисына. Только вот как объяснить этим тянущее тепло внизу живота и разрастающийся шар в груди, который вот-вот лопнет, окутав лёгкие, отчего он запросто задохнётся? Ли Хисын — яд, липкая и неприятная масса, настоящая зараза. Единственное, что как-то отвлекало — алкоголь, громкая музыка и сладкие поцелуи Вонён, после которых Сонхуна окутывал сладкий цветочный аромат. Он с довольной кошачьей улыбкой утирает влажные губы, позволяя ей цепляться длинными ногтями, покрытыми бежевым гель-лаком, за свои плечи, царапать кожу и нашёптывать какие-то глупости на ухо. — Сейчас вернусь. Сонхуну жутко хотелось курить, а пачка, как назло, осталась в спальне на втором этаже. Он осторожно поднимается по ступеням, придерживаясь за стену слева, чтобы не покатиться кубарем вниз. Чем выше он оказывается, отдаляясь от шумного первого этажа, тем тише звучит музыка. На втором этаже темно. Свет лишь от нескольких светодиодных лент, но их слишком мало, чтобы объять всё пространство. Однако этого хватает с лихвой, чтобы разглядеть путь вперёд. А потом Сонхун слышит женский вздох. — Помедленнее. Сначала он уверяет себя, что просто показалось, но знакомый голос, словно отскакивая от стен, въедается в сознание с новой силой. Сонхун застывает на месте, плечом привалившись к нужной двери, и поднимает глаза, встречаясь с чужими, холодными и острыми, что режут слишком больно. Изящные руки умело ведут по мужской груди, стараясь поднять футболку выше, чтобы дотронуться до оголённых участков кожи. Хисын не противится, наоборот, с довольной ухмылкой на лице убирает с плеч девушки длинные волосы, льнёт к её губам своими, глубоко целуя, и прижимается спиной к двери позади себя. Сонхун не может оторваться от этой картины. Он бы скривился, если была бы возможность, но, чёрт возьми, глаза Хисына обладают какой-то неведомой силой, притягивая, не позволяя оторваться. Ответный взгляд и вовсе сбивал с толку; глаза Хисына, прищуренные, полуприкрытые в синем отблеске светодиодов казались слишком самоуверенными. Сонхун нервно сглатывает и цепляется за ручку двери, пытаясь устоять на ногах, когда её ладони достигают джинсов Хисына и стараются расстегнуть ремень. И тот позволяет. Хисын чуть отстранился и запрокинул голову назад, прижавшись затылком к двери, и закрыл глаза. Наблюдать за этим было отвратительно, мерзко, унизительно и пугающее. Но именно в этот момент Сонхуну на одну жалкую секунду показалось, что это его пальцы скользят по грубой джинсовой ткани, что это он пытается расстегнуть эту чёртову пряжку, что это он прижимается к телу Хисына, чувствуя под ладонями напряжённые косые мышцы. От этого яркого образа, подкрашенного замутнённым алкоголем сознанием, Сонхун дёргается. Из его горла вырвался глухой стон, прозвучав в чудовищной синхронности с другим — нетерпеливым и низким, вырвавшимся прямо из груди Хисына, когда пряжка ремня наконец поддалась. Сонхун должен был уйти. Сейчас же. Проскользнуть в дурацкую комнату, захлопнуть дверь, но ноги не слушались. Он продолжал смотреть, как она снова захватывает лицо Хисына в свои ладони и целует, а тот отвечает, нисколько не стесняясь неожиданно нарисовавшегося зрителя. Рванув ручку на себя, Сонхун наконец сорвался в тёмную спальню, захлопнув дверь, и прислонился к ней спиной, шумно дыша. В ушах звенело. Перед глазами всё ещё плясали жуткие тени: её руки, его ухмылка и закрытые от удовольствия глаза. Сонхун несколько раз провёл ладонью по лицу, не в силах унять дрожь в собственном теле. Злополучная пачка сигарет валялась на прикроватной тумбочке, как напоминание о самом тупейшем решении в жизни. Курить, к сожалению, расхотелось вовсе.***
Хисын точно не знал, как давно. Это произошло очень неожиданно. Он не помнил, когда это началось, но до мельчайших деталей может воспроизвести с точностью тот момент, когда его вдруг накрыло волной осознания. Он попал. Влип по полной программе. И ведь на его месте мог оказаться кто угодно, но, нет, конечно же, это Пак Сонхун. Пак, мать его, Сонхун. Иногда Хисыну казалось, что судьба ненавидит его: ему было всего пять, когда мама ушла. Отец никогда не говорил об этом подробно, предпочитая умалчивать о деталях, а Хисын перестал спрашивать сам, когда исполнилось десять. Вряд ли удастся выбить что-то из человека, превратившегося в камень за эти годы. В его жизни давно не было тёплой женской руки и нежного маминого шёпота, который согреет, порадует и утешит — у Хисына была только твёрдая отцовская рука, грубый мужской голос и постоянное «Ты должен стараться лучше». И никогда не «Ты молодец, сынок. Я тобой горжусь». Возможно, по этой причине он так люто ненавидел Пак Сонхуна, родившегося не только с золотой ложкой во рту, но и в полной семье, у любящих его и друг друг родителей. У Пак Сонхуна было всё. Признание, поклонники, деньги, слава, крутые друзья, самая красивая девушка в университете. И, наверное, ничего не злило так сильно, как холодная отстранённость и образ неприступного холодного аристократа, на который многие девчонки***
Это так по-взрослому — не говорить о своих чувствах. А мог ли Пак Сонхун назвать себя взрослым? Ему уже двадцать два — самый расцвет тела и духа, самый лучший возраст. Ему бы по-хорошему гулять и веселиться в компании друзей, для которых пятница — не просто повод от оторваться по полной программе, но и забыться. Кто-то забывается в алкоголе, кто-то — в других людях, но, к сожалению, Сонхуну словно перестало помогать и первое, и второе. Может, с горя на наркотики подсесть стоит? Реальность обрушивается куда громче. Ли Хисын. Вот самый настоящий наркотик. И Сонхун не уверен в том, хочет ли сбежать подальше или остаться, вмазаться и наконец-то понять. Понять, почему все так боготворят его, почему смотрят в рот, почему в ноги готовы падать и терять рассудок, лишь бы Ли Хисын обратил на них внимание. После Хэллоуинской вечеринки атмосфера между ними изменилась. Воздух в и без того душной студии казался заряжённым до предела. К сожалению, им всё ещё приходилось встречаться здесь как можно чаще, чтобы отточить хореографию до идеала. До этого ещё очень далеко, потому что об адекватной командной работе и активном сотрудничестве речи не шло вовсе. Оба всё ещё упирались в свои принципы, не желая продавливать их под чьим-то несогласием, поэтому даже после выбора контемпорари в качестве ведущего стиля и определённой песни, Хисын продолжал вести себя как мудак. Сонхун, впрочем, тоже не отставал. — Здесь нужно плавнее поворот, — фырчит Хисын, делая свой голос намеренно плоским, лишённым всяких эмоций, но его взгляд, скользящий в сторону Сонхуна, всё равно острый и режет, словно скальпель. — Я знаю, — отрезает Сонхун, даже не глядя в его сторону, уставившись в собственное отражение в зеркале. Но он видит. Видит в зеркальной поверхности, как глаза Хисына прилипают к его спине, к плечам, напряжённым под тонкой тканью футболки. Видит, как Хисын медленно облизывает губы — довольно нервный жест, который Сонхун никогда раньше за ним не замечал. Хисын тоже помнил. Сонхун видел это по тому, как на секунду тот задерживал взгляд на его лице, по тому, как напрягалась его челюсть каждый раз, когда они оказывались ближе. Теперь каждое даже случайное касание, когда Хисын поправлял его руку, когда клал её на Сонхунову талию, чтобы просто скорректировать позицию, отзывалось в нём пугающей волной. Сонхун пытался концентрироваться только на зеркале впереди, только на отражении своих отточенных движений, с головой погружаясь в танец, чтобы скрыться от этих навязчивых образов, но тело, чёртово тело, постоянно предавало. Он терпел, стискивая зубы, игнорируя попытки Хисына завести разговор о чём-либо, кроме хореографии, отвечал односложно и сразу же отворачивался. Шли, нет, пролетали дни. Сонхун всё ещё строил стену изо льда, огромную, толстую, непробиваемую, но, находясь за ней в полном одиночестве, медленно сходил с ума. От каждого мимолётного прикосновения, от запаха его пота, который не перебивал даже дезодорант, от звука его сбившегося дыхания после сложной связки. Иногда Хисын смотрел на него так пристально, что Сонхуну хотелось провалиться сквозь пол. В глазах напротив читался не просто вызов, как всегда, а какое-то непонятное любопытство. Хисын, как назло, подходил ближе, чем было необходимо, задерживал касания на полсекунды дольше, будто знал, какую бурю вызывают эти простейшие действия. Что ты почувствовал тогда? Что чувствуешь сейчас? Хисын поправляет положение руки Сонхуна, проводя тёплой ладонью от запястья до локтя. Его пальцы — шершавые и тёплые. Сонхун замирает, невольно думая о том, каково было Джимин в ту Хэллоуинскую ночь, когда его руки бесстыдно задирали её юбку? Хисын, показывая сложное движение, опускает руку на талию Сонхуна, чтобы обозначить нужную точку поворота. Ладонь жжёт даже через ткань майки. Сонхун сглатывает, чувствуя, как по спине бегут мурашки, и видит в зеркале, как Хисын смотрит. После каждой изматывающей по всех смыслах тренировки они оба валятся на пол, прислонившись спиной к стене в противоположных концах зала. Сонхун ловит на себе его взгляд, пока пьёт минералку из бутылки. Хисын всегда смотрит прямо, не украдкой, с неприкрытым, а кричащим вопросом, который ни один из них не решается произнести вслух. И долго мы будем это продолжать? Никто не знает ответ. Сонхун встаёт с пола, стряхивая несуществующую пыль со спортивных штанов, и начинает быстро скидывать свои вещи в спортивную сумку. Звук застёжки-молнии в тишине зала кажется слишком оглушительным. — Завтра снова в восемь, — бросает он в пространство, даже не смотря в ту самую сторону. Хисын не отвечает. Сонхун чувствует на себе тяжесть его молчаливого взгляда, всё того же вопрошающего и настойчивого. Выходя из студии, он хлопает дверью чуть сильнее, чем нужно, но легче всё равно не становится. До фестиваля ещё три грёбанных месяца. Сонхун с ужасом осознаёт, что чокнется куда раньше.***
— Я не буду выступать с этим. Ты издеваешься? Голос Сонхуна эхом отскакивает от стен, заставляя Хисына недовольно морщиться. Уже который день — одна и та же заезженная шарманка, и это начинает конкретно заёбывать. Они ведь уже почти определились с итоговым вариантом, даже, вроде бы, согласовали каждое чёртово движение, каждый свинг, каждый наклон, подъём и вращение, но ему всё не нравится. Казалось бы, ещё только вчера прогоняли получившуюся хореографию. Сегодня Пак Сонхун снова ведёт себя как Пак Сонхун. Хисын отсчитывает секунды до того, как окончательно сойдёт с ума. — Ты серьёзно? Нет, это ты издеваешься. Именно эту фразу почему-то Сонхун и слышит. Наваждение вмиг пропадает. Он глупо смотрит на злого Хисына, разглядывая на его лице не только раздражённую усталость, но и нечто большее. Что же это такое? — Мы обязаны взять первое место, — продолжает Сонхун, зачёсывая платиновые волосы назад, и сжимает их у корней, отсчитывая до пяти, чтобы прийти в себя. — Это никуда не годится. — А что тогда годится? — на повышенных тонах спрашивает Хисын. Ему всё это дерьмо порядком надоело, потому что уже не первую неделю им приходится встречаться в студии, придумывать хореографию, которая обязана поразить каждого судью Фестиваля и подарить им безоговорочную победу. — Скажи, что тебя может удовлетворить, а? Хисын встречается взглядом с таким же уставшим и измотанным Сонхуном, который от этого вопроса немного теряется. Это ты издеваешься надо мной, Ли Хисын, думает Сонхун, но вслух говорит, конечно, другое: — Я же сказал, что эта часть — полная херня. Мы связку уже три раза изменили, но всё равно получается плохо. Ты даже не пытаешься вникнуть в то, что хочу я. Просто хватит... Сонхун затыкается и резко делает один шаг назад, когда Хисын совершает целых два навстречу. Такой ответ его явно не устраивает. — Сколько можно выносить мне мозги? — возмущается он, приближаясь, тем самым заставляя удивлённого Сонхуна пятиться, пока его спина не встречается с холодной стеной. Единственное, о чём Сонхуну правда хотелось думать в этот момент — об отоплении в университете этим вечером. Какого чёрта тут так холодно, что он вдруг начинает дрожать? И почему этот выскочка напротив тогда не мёрзнет? — Рядом с ней ты такой же зануда? — после вопроса, слишком провокационного и личного, на лице Хисына появляется ухмылка. Та самая наглая ухмылка, которую Сонхун презирает с самого первого дня. — И как она тебя терпит? — Заткнись, — шипит Сонхун, чувствуя, как вокруг них сгущается воздух от явного напряжения. Ему хотелось ответить нечто вроде «ты ничего о нас не знаешь» или «у неё есть имя», но тогда разговор бы приобрел иной характер. Возможно, тогда они бы начали осознавать, что на самом деле сейчас происходит. Обезличивание каждого из них, включая Вонён, немного снимало ответственность. Ну, так казалось. По сути, Хисына вообще не должна волновать его девушка и насколько они близки. А Сонхуна вообще не должен настолько трогать происходящий сейчас диалог. Когда Хисын наклоняется немного ближе, он понимает, что может разглядеть своё отражение в его глазах. Почему Сонхун никогда не смотрел в его глаза вот так? Они ведь у Хисына красивые, тёмные, как горький шоколад, а взгляд такой глубокий, что можно запросто потеряться. Но, стоп, нет, почему он вообще об этом думает? — Хватит, — отрезает Сонхун, мотнув головой. — Хватит? Хватит что? — надавливает Хисын, начиная злиться. — Мы уже два грёбанных часа никак не можем договориться. Два, блять, часа. Ты же сам говорил, что готов попробовать что-то новое, а сейчас затыкаешь меня? — из его губ вылетает нервный смешок. — Нет, ты правда издеваешься надо мной. — Да потому что все твои идеи — отстой! — не выдерживает Сонхун и повышает свой голос. Он уже на грани. — Я знал, что ничего не получится, с самого начала знал, потому что со мной в паре именно ты... Договорить ему не дают. Хисын упирается ладонью о стену справа от головы Сонхуна, сокращая расстояние между ними, и вжимает в стену сильнее, заставляя охнуть от резкости движения и лёгкого хруста спины от столкновения. Слишком близко. Хисын слишком близко. Хисын смотрит прямо в глаза, тяжело дышит, словно бык на красную тряпку. Кажется, Сонхун даже может услышать, как быстро бьётся его сердце. Своё собственное замирает в ожидании. Только вот в ожидании чего именно? Расплаты за слишком длинный язык? Или же какой-то странной надежды, тихо скребущей где-то под рёбрами? — Ты портишь всё, — сквозь зубы цедит Хисын. Его рука опасно ложится на чужую шею, но не сжимает, а лишь держит. Заставляет смотреть прямо глаза в глаза. — Какого чёрта ты ведёшь себя, как сука? Что я тебе сделал? Почему? И наконец озвучивает тот самый вопрос, который хотел задать очень давно: — За что ты меня так ненавидишь? Сонхун смотрит на Хисына, — потому что иначе никак, — чувствуя, как все внутренности скручиваются в тугой узел. Рука на шее не душит, но было бы лучше, если бы придушила прямо здесь на месте, лишив возможности ответить. Хисын смотрит так, словно пытается найти ответ в молчаливых и потаённых уголках через блестящие тёмные омуты напротив. Кто там говорил, что глаза — это зеркало души? Возможно, Хисын верит в эти слова, потому что на дне Сонхуновых глаз сейчас он видит что-то большее, чем то, что обычно не замечает. В глазах Сонхуна сейчас ведь — ни капли ненависти, ни капли злобы, ни капли отвращения; только боль. Боль. Боль. Боль. Боль. Холодная. Колючая. Режущая. Всепоглощающая. Такая, от которой даже плакать не хочется — от такой сразу под гильотину с одним лишь желанием поскорее закончить страдания. — Не надо. Хисын смотрит на Сонхуна, в этот момент похожего на маленькую напуганную лань, шепчущего это чёртово «не надо». — Что «не надо»? — спрашивает он шёпотом, хотя уже догадывается. — Не... не надо делать это, — Сонхун звучит неуверенно. Его голос, обычно громкий и яркий, дрожит, как и он сам, словно осиновый лист на сильном ветру. Не надо, не совершай ошибку, за которую я буду тебя ненавидеть ещё больше, имел ввиду Сонхун. Но Хисын не может сдержаться. Одной рукой он хватается за его затылок, зарываясь в ледяную платину, а другой — за тонкую талию, рывком прижимая к себе, и целует. Врезается в чужие губы с особой яростью, чуть ли не рыча от переизбытка эмоций, от злости, от раздражения, от усталости, колючими комком застрявшими прямо в горле. Сонхун замирает, испугавшись, боясь пошевелиться, но Хисына с этого ещё сильнее кроет: он вжимает колено между Сонхуновых ног, разведя их в стороны, и втискивается ещё ближе, словно желая врасти в него, стать единым целым, одним организмом, пока не слышит тихий стон, утонувший в поцелуе. Это стало последней каплей. Хисын уже даже не помнит, как они оказались на полу, не помнит, кто первый скинул с себя футболку. Кожа Сонхуна его всегда привлекала. От рождения Хисын был смуглее, не то что этот идеальный Пак Сонхун с его аристократично бледной кожей, на которой рассыпали созвездия родинок. Они целуются мокро, развязно. Сонхун оказывается на его коленях, восседая там, словно порнозвезда. Хисын готов поклясться, что не видел ничего и никого красивее во всём мире, чем Пак Сонхун в эту минуту: покрасневший, растрёпанный, стонущий и умоляющий. Отказать ему просто невозможно, поэтому Хисын целует остервенело, чувствуя ответную реакцию. Хисын старается не оставлять видимых следов на лебединой шее, но не сдерживается и всё равно пару раз кусается, желая, чтобы хоть какое-то напоминание о нём запечатлелось на этой слишком белой коже. Сонхуну бы пошло ожерелье из его засосов, но Хисын гонит эту мысль прочь, крепче сжимая дрожащее тело в своих руках. — «Не надо», да? — повторяет он, утыкаясь своим лбом в лоб Сонхуна, подцепляя его нижнюю губу зубами, немного прикусывает, а руку опускает на обнажённую грудь, которая быстро вздымается и опускается в неровном танце. Руки Сонхуна, вцепившиеся в плечи Хисына, внезапно обмякли, а всё тело, ещё секунду назад отзывавшееся на каждое движение, окаменело. Что-то щёлкнуло в его затуманенном сознании, выдёргивая из вязкой пелены обратно в жестокую реальность. В отражении огромного зеркала впереди Сонхун увидел себя: пушистые волосы, красные щёки, зацелованные губы и глаза, полные не ненависти, а того чувства, которое никогда не должно было вспыхнуть к кому-то, кроме Вонён. Вожделение. Это был не он. Это просто не мог быть он. Пак Сонхун никогда не теряет контроль. Ужас нахлынул волной цунами, смывая остатки желания. Сонхун оттолкнул Хисына от себя и вскочил на ноги, пошатнувшись. Пол под ногами казался зыбкой почвой. — Нет, — прошептал он, словно это объясняет всё. — Нет. Трясущимися руками Сонхун нащупал на полу скомканную футболку, натянул её, не глядя, не думая ни о чём, лишь бы прикрыть обнажённую потную кожу, которую только что целовали и кусали. На которой точно остались следы. Не смотря на всё ещё сидящего на полу Хисына, такого же покрасневшего и взъерошенного, Сонхун, даже не взяв свои вещи, развернулся и выскочил из студии в пустой тёмный коридор. За спиной он слышит громкое «Сонхун!», но это не останавливает. Это подстёгивает и вынуждает бежать ещё быстрее, не оборачиваясь. Сонхун летел вниз по лестнице, не чувствуя многочисленных ступеней под ногами, пересекая одинокий безлюдный холл, пока наконец-то не оказался на улице. Холодный вечерний воздух обжигает лёгкие и разгорячённую кожу. Он останавливается между двумя корпусами, опираясь спиной о пыльную стену. Сонхуна трясёт от холода, пробирающегося под мокрую от пота футболку. Зубы стучат, ноги всё ещё дрожат, губы жжёт от чужих поцелуев, а сердце колотится так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Обхватив себя руками, Сонхун трёт плечи в жалкой попытке хоть как-нибудь согреться, но не получается. На него медленно, но так неумолимо накатывает осознание масштаба катастрофы. Осенний ветер ударяет по лицу, словно пощёчиной, а паника подбирается тошнотой к горлу, перекрывая кислород. И что ему теперь, блять, делать?
