Симметрия антиподов

      Сонхун неумолимо утопал в этом страшном болоте и не мог перестать задыхаться, как бы не пытался глотать воздух.       Предатель.       Это слово окрасилось в ярко-красный и теперь набатом стучало по черепной коробке, отказываясь оставлять в покое. Оно въедалось в мозг, забивало память только одними картинками, настолько живыми и яркими, которые хотелось забыть, но почему-то получалось совсем наоборот. Он не переставал прокручивать произошедшее в голове.       Стыд.       Сонхун ощущает его так сильно. И он этого заслуживает.       Сонхун хочет быть наказанным за то, что сделал. Может, таким образом станет хоть чуточку легче? Может быть, так у него получится искупить этот непростительный грех?       Казалось бы, самое ужасное, что Сонхун мог сделать в своей жизни — это бросить коньки и порушить такую восхитительную карьеру фигуриста, но нет. Самый ужасный поступок он совершил, войдя в тренировочный зал тем проклятым вечером.       Попытки убежать от самого себя оказались тщетными. Ничего не помогает. Совсем ничего. Хуже всего то, что главной проблеме вообще не суждено исчезнуть: она будет преследовать везде.       У его проблемы — карамельная кожа и огненные волосы.       У его катастрофы — всегда высоко вздёрнутый подбородок и раздутое самомнение.       У его беды — нежные губы и чувственные руки.       Тогда Сонхун едва ли мог прийти в себя. Ненависть к Хисыну душила. И Сонхун до сих пор ощущал его вес на своих губах, мазок языка в правом уголке и крепкую хватку на своих бёдрах. Он всё ещё хотел заставить тянущее внизу живота чувство уйти и перестать сдавливать спортивные штаны, потому что это самый настоящий позор, не иначе.       Тридцать минут проведённые в душе не помогли. Сонхун запрокинул голову, чтобы тёплые капли воды брызгали на лицо и немного возвращали чистый рассудок своей температурой. Время от времени он опускал глаза вниз, сжимая зубы. На бёдрах не осталось ни единого следа от его ладоней, хотя они ощущались так реально даже сейчас. Ни жёсткая мочалка, ни собственные ногти не помогли отодрать эту фантомную оболочку, заставляя снова и снова возвращаться обратно в тот зал.       Самым отвратительным было то, что тренировки никто не отменял. Им было необходимо встретиться ещё раз в конце недели, чтобы проработать связку, но Сонхун так и не пришёл. Даже не предупредил своего напарника, а просто сбежал, закрывшись в мужском туалете, где заставлял себя размеренно дышать, чтобы не сойти с ума. Голова начинала кружиться только от одной мысли, что придётся остаться с Хисыном один на один, и тошнило, потому что он не мог преодолеть самого себя.       Слабак. Какой же ты слабак. С-л-а-б-а-к.       Сонхун не был праведником, конечно же нет. Он тоже совершал ошибки, выпивал перед важными событиями и иногда возвращался к лежащей на самом дне сумки пачке сигарет. Теперь рука тянулась туда чаще обычного, но заработать плотную никотиновую зависимость казалось не страшнее, чем зайти в тренировочный зал. Там придётся столкнуться к последствиями своих необдуманных импульсивных решений.       Теперь Сонхун не доверяет самому себе.       Пришлось встретиться лицом к лицу со своим страхом ровно через ещё одну неделю: Сонхун всё же явился на тренировку. Пришёл раньше на полчаса, думая, что так будет менее неловко и стыдно. Как же он ошибался... Все эти странные чувства снова накрыли с головой, стоило Хисыну только переступить порог небольшого помещения без окон.       Они не говорили о поцелуе. Это, скорее, была самая лучшая и худшая часть одновременно. Благодаря куче индивидуальных тренировок, их движения давали свои плоды, а совместная работа создавала более-менее слаженную картину. Голова была забита исключительно правильным положением рук, отсчётом ритма, графиками сдачи финальной тренировки. Совсем крохотное пространство в мыслях отводилось на то, что Сонхуну некомфортно находиться рядом с ним.       Некомфортно от этой тишины, когда затихает музыка.       Некомфортно от постоянного страха случайно прикоснуться к Хисыну.       Некомфортно смотреть глаза в глаза, когда требовалось.       Некомфортно облокачиваться на то самое стекло, где его зажимали.       Некомфортно ощущать проходящую по телу дрожь.       Некомфортно от того, что Сонхун, возможно, хочет всего этого.       Его тело содрогалось, когда чужое оказывалось ближе положенного, когда кончики их пальцев летали буквально в сантиметре друг от друга. Ненависть к самому себе, к своим решениям и неправильным поступкам брала верх: теперь Сонхун думает слишком много и громко, отчего ещё сильнее обычного болит голова.       Старания казаться лучше и жить по совести обратились в прах.       На самом деле, не все совершенные когда-либо ошибки такие страшные, но именно эта ощущается абсолютно фатальной.       Как та, которая точно сломает ему жизнь.

***

      Обсуждения Фестиваля выбивали все силы, но, на удивление, придавали уверенность в возможной победе. Глядя на записи репетиций своих однокурсников на общих занятиях, у Сонхуна создавалось впечатление, что единственные, кого правда стоит бояться — это Ёнджун и Рики. Преподаватель точно что-то знал, когда ставил их в пару.       Несмотря на свой возраст, Рики отлично справлялся, будучи одним из лучших на всём потоке танцоров с первого по пятый курсы. Он был младше третьекурсников на два года, но благодаря упорству смог показать свои способности наравне со старшими, таким образом тоже вливаясь в Зимний фестиваль. Рики часто пускали на те лекции, которые по плану должны были у него быть только через год, и разрешали принимать участие в различных конкурсах.       Программа Сонхуна и Хисына, к слову, наконец-то смогла удовлетворить преподавателя и получить отличную оценку. После нахождения нужной точки опоры бесконечные тренировки дали свои плоды, поэтому им удалось показать достойное выступление. Сонхун не выдерживал общих презентаций: обычно он всегда отворачивался или опускал голову, потому что смотреть на них через огромный экран было ещё хуже.       На прожекторе снова показался их зал. Тот самый зал, у зеркала которого Сонхун сдался несколько дней назад. С позором провалился в своём главном задании не реагировать. Сделать так, как будто его вовсе не существует, и напарник — это всего лишь пустая оболочка.       Сонхун умудрился проиграть самому себе, а что будет дальше?       Стоило прислушаться к своей тревоге, которая не отпускала ещё тогда, после той Хэллоуинской вечеринки, стоило же обратить на неё внимание. Внутреннее предчувствие и интуиция никогда не обманывали, поэтому глупо было полагать, что на этот раз всё обойдется.       Сонхун раздражённо вздыхает, стуча своими музыкальными пальцами по деревянному столу, когда над ухом снова доносится недовольный голос. Обрати на меня внимание. Приходится поднять голову и найти в себе силы взглянуть на изображение на стене аудитории, где в данный момент начиналось вступление их с Хисыном записанной презентации.       Хисын всё еще неумолимо просит хотя бы взглянуть на себя, несмотря на то, что Сонхун упорно продолжает игру в молчанку уже вторую неделю подряд, как обиженный ребёнок, хотя на себя он злился не меньше. Кратко отвечал только на совместных тренировках, предлагая либо что-то улучшить, либо слегка переделать или вовсе соглашался со всем подряд, будто бы не имеет значения, выиграют они или нет. Сонхун вообще редко начал говорить что-то, избегал зрительного контакта, снова держал дистанцию, как будто это снова начало иметь значение.       Всё своё свободное время Сонхун проводил с Вонён. Его сердце ныло, он пытался загладить вину, угомонив надоедающий голос в голове. Изредка гулял с Джеюном между парами, если удавалось выловить окошко, или недолго сидел в кофейне у Сону, заливаясь противным кислым месивом.       Сонхун перестал приходить на вечеринки, потому что после Хэллоуина до сих пор ощущает на себе прилипший голодный взгляд, преследующий и в коридорах университета.       Нет. Нет. Он не позволит себе снова пойти по кривой дорожке.       — И о какой командной работе может идти речь? — где-то над ухом хмыкает Хисын, вспоминая слова преподавателя. С успехом он подсел ближе для получения общей оценки, и теперь делал всё, что в его силах, лишь бы пробудить в Сонхуне... что-то. Хоть что-то, кроме ненависти и полного показательного игнорирования. — Если ты даже на меня не смотришь.       — А это необходимо? — шипит в ответ Сонхун, царапая ногтем крышку от стаканчика своего холодного американо.       Обороняется, как может, пытаясь залатать дыру в груди и не дать Хисыну прорваться внутрь. Ещё немного, и картонный стакан заработает себе первую рану от того, так сильно Сонхун впивается в него.       Хисын лишь на секунду опускает глаза на резкий звук и вспоминает, что Сонхун точно так же царапал его шею во время поцелуя.       Почему он продолжает пытаться? Зачем прилагать столько усилий для того, чтобы привлечь внимание того человека, который не хочет с тобой иметь ничего общего?       Хисын без понятия. У него нет ни единого аргумента в свою защиту. Он просто знает, что Сонхун обманывает сам себя. Он видел, как Сонхун его ненавидит, и это вовсе не похоже на то чувство, которое ему так отчаянно пытаются транслировать. Там было нечто иное, что исчезло слишком быстро.       Хисыну нравится пытаться расколоть Ледяного принца. У него определённо должно получиться, ведь перед жарким пламенем не устоит ни один холодный замок.       Он очень хорошо помнит этот взгляд, вряд ли сможет выкинуть его из головы. Поплывший, затуманенный, чувственный взгляд карих глаз, которые раньше всегда смотрели только с ненавистью. Хисын помнит и дрожащие на плечах ладони, и то, как за его мокрую после тренировки футболку цеплялись длинные пальцы, стараясь вжать в себя, стать одним целым, будто бы проверяя, как далеко они могут зайти.       Иногда Хисына передёргивает от непонимания, когда он видит в столовой Вонён, игриво трогающую Сонхуновы волосы. Она же имеет на это право, это же её молодой человек, её бойфренд, но у Хисына сводит челюсть.       Это он зарывался в эту холодную платину, подушечками пальцев надавливал на затылок.       Хисына так раздражает то, как приятно это ощущалось, как реалистично всплывало во снах.       — Ты бы не поступил в актёрский, знаешь это? — хмыкает он, закидывая ногу на ногу, невзначай оборачиваясь назад на оставшиеся два ряда, где расселись от силы всего три человека. Однокурсники продолжают пялиться на экран, где прокручивают очередное выступление участников Фестиваля, дают свои комментарии.       Хисын откидывается назад на спинку стула, немного скатывается в своей привычной манере по сидению вниз. Вес и ощущение тепла на собственном колене моментально вызывает ответную реакцию. Да неужели?       Сонхун впервые за эти две недели по собственному желанию поворачивается к нему с перепуганным выражением, точно будучи в шоке от подобной наглости. Создаётся стойкое ощущение, будто Хисын вполне может протереть пальцами ткань джинсов.       — Ты чт...       — А мы разве разговариваем?       Теперь его это забавляет. Хисын в притворном удивлении вскидывает брови и усмехается, что окончательно выводит Сонхуна из себя. Окей, если это единственный способ привлечь к себе внимание, то пусть будет так.       Сонхун топает ногой, чтобы сбросить чужую ладонь, упирается взглядом на огромный экран напротив, когда наглец сбоку всё-таки соизволил убрать свою руку. На какое-то мгновение Сонхуну показалось, будто бы он способен сдержаться и смириться со своим положением. Не всё так страшно, да ведь?       Через несколько минут Хисын снова поднимает ладонь, на этот раз еле ощутимо касаясь худого бедра, и начинает заниматься тем же, чем и остальные, непринуждённо глядя на представление перед собой. Его лицо вообще не выражает никакой эмоции, в то время как Сонхун потихоньку проигрывает во внутренней борьбе. Несмотря на лёгкость прикосновения, на плотную джинсовую ткань, он мог ощутить смуглые холодные пальцы на своей коже, и от этого становилось слишком дурно.       Потому что это в какой-то миг показалось ему нормальным.       — Убери руку, — шепотом просит Сонхун, цепляясь за свой стаканчик с американо, делает несколько глотков.       Вылить бы на эту огненную голову чёртов кофе, отвесить в ответ пару ласковых, но отчего-то Сонхун не двигается вообще. Если бы ему прямо сейчас приказали подняться и выйти из-за стола, он бы этого ни в коем случае не сделал.       — Убери, — снова шепчет Сонхун.       Ему страшно. Страшно быть замеченным кем-то, страшно от того, что, возможно, Хисын правда уберёт свою руку и от того, что её оставит на месте.       Хисын игнорирует его очень профессионально, как делал много лет. Не спеша ведёт ладонью чуть выше, кончиками пальцев щупая грубую ткань джинсов, что так отлично обхватывает бедро, скрывая под собой бледную кожу и накаченные мышцы.       Сонхун наблюдает. Старается размеренно дышать, отсчитывая про себя до десяти и по новой, чтобы не взорваться от переизбытка тех эмоций, которые решили повалиться на него разом. Он испытывает слишком много.       Сонхун — предатель.       Он предаёт себя, в первую очередь, не имея ни сил, ни возможности оттолкнуть Хисына и сказать «нет», когда это так необходимо. Всё самоуважение испарилось в тот момент, когда он позволил тому поцелую случиться. А ещё Сонхун предаёт свои отношения, свою любимую девушку, свою Чан Вонён.       Та самая единственная мысль о ней приводит в чувства, а вина накрывает с головой.       Когда чужая ладонь останавливается на внутренней стороне бедра, у Хисына начинают покалывать кончики пальцев от ожидания чего-то. Он ещё никогда не был так близко.       Но внезапно всё заканчивается, когда Сонхун внезапно сводит ноги вместе, перехватывая чужую руку, грубо надавливая на пульсирующую на смуглом запястье вену. Следовало бы сломать его к чертям за очередную пересечённую черту.       Сонхун пытается не обращать внимание на то, как же приятно касаться Хисына в эту данную минуту наравне с тем, как же хочется его отбросить от себя, потому что так нельзя. Нельзя испытывать столько всего сразу, но у Сонхуна получается, и это буквально разрывает на части.       Злости больше не было. Казалось, будто она ушла давным-давно, оставив после себя только жалость к собственной персоне и жуткий страх невозможности остановить происходящее.       — Ты не можешь делать вид, будто ничего не было, и обращаться так со мной, — отвечает Хисын, когда Сонхун собирался запротестовать первым. Его голос звучит ровно и чётко, а внутри всё дрожит от того, каким хрупким стало и без того много раз израненное сердце. — Обязательно расскажи об этом своей девушке.       Хисын не позволяет ответить на обиженную язвительность, резко поднимается с места и покидает аудиторию под удивлённые взгляды преподавателя и некоторых студентов.       Внутри него кипит злость. Не на Сонхуна, а на самого себя, в больше степени. Злость за то, что он понадеялся на какой-то другой исход.       У Сонхуна сердце в ушах стучит слишком громко, чтобы он мог поднятья следом и постарался как-нибудь прояснить ситуацию, поэтому он остаётся на своём стуле, прирастая к месту.       Что ж, разум контролировать оказалось куда тяжелее, чем он думал.

***

      — Мы давно не проводили время вместе. Я скучала.       Сонхун почти никогда не слышал возмущения в её тоне. Никогда не слышал, чтобы Вонён кричала от злости, чтобы предъявляла претензии или язвила. Это просто не в её характере. Либо же Вонён так его любит, что не может позволить себе повысить голос.       Все свои проблемы они решали только разговорами, без ссор, как бывало у их друзей. Сонхун не раз слушал рассказы Сону о некоторых вечерах, когда они с Рики не сходились во мнениях, что редко, но всё равно вело к ругани.       По этой причине, скорее всего, Сонхун и любил Чан Вонён. Точнее, по одной из многочисленных причин. В ней было столько всего хорошего. Сонхуну едва бы часа хватило, чтобы перечислить все её плюсы.       — Ты в своих мыслях из-за этого Фестиваля, — шепчет Вонён, с нежностью поглаживая напряжённые плечи через тонкую ткань хлопковой белой футболки. Возможно, это сработает, и Сонхун наконец на неё посмотрит. Она пытается привлечь его внимание, хочет снова увидеть тот самый влюблённый взгляд, которого ей так не хватает.       Сонхун откидывается на спинку дивана в своей маленькой гостиной, понимая, что сегодня, скорее всего, Вонён останется на ночь. Ему не хочется гнать её домой в такой поздний час — это слишком опасно и подло с его стороны, но на душе всё равно становится так погано от терзающих, незатихающих ни на минуту мыслей.       Он хотел одиночества. Хотел побыть один.       Но так же лучше, правда? Что может быть лучше, чем провести драгоценное время со своим любимым человеком, когда у тебя его нет практически даже на сон в этом бешеном ритме жизни?       Именно поэтому Сонхун позволяет Вонён сесть на свои колени. Именно поэтому он смело укладывает ладони на чуть прикрытые шортами худые бёдра и прижимает её ближе к себе, чтобы наконец-то поцеловать.       Это должно сработать. Это всегда работало.       У Чан Вонён есть какая-то невероятная способность помогать забывать обо всех трудностях в этом дерьмовом мире.       Сонхун может почувствовать, как она радостно улыбается сквозь поцелуй, как она старается перехватить инициативу, проявить интерес к тому, что между ними происходит прямо сейчас. Он проникает языком в её рот, довольно мычит в мягкие губы, осторожно обнимает за тонкую талию, прижимая к себе.       У них не было секса уже почти две недели. Даже поцелуи, такие страстные и голодные, можно пересчитать по пальцам одной руки, поэтому совсем неудивительно, что Вонён ненавязчиво предложила такую идею, которую Сонхун тут же с рвение подхватил. Он ведь не может постоянно от неё бегать, да и не хочет, потому что тело охотно реагирует на умелые ласки.       Сонхун ведёт кончиком носа по скуле Вонён, оставляя дорожку из поцелуев на любимых и привычных местах, исследует лебединую шею, едва заметными красными пятнышками отмечаясь на груди, и в который раз замечает, что у них с Вонён одинаково бледный тон кожи. Аристократичный, почти мраморный. Не то, что у Хисына.       Рваные вздохи вырываются из её губ. Сонхун понимает, что делает всё верно. Он немного кусается, поглаживая ладонями её талию и ровную спину. Пальцами дотрагивается до острых лопаток, заставляя выгибаться. Лицом утыкается в изгиб её шеи и позволяет себе довольно выдохнуть, когда Вонён делает поступательные движения бёдрами в погоне за собственным удовольствием.       Это кажется знакомым до боли и таким правильным, что всё вокруг в один миг просто перестаёт иметь значение. Вонён знает, как сделать приятно им обоим, и испытывает яркий прилив радости, когда Сонхун ей отзывается. Она тут же чуть сдвигается в сторону, потому что дрожащие колени почти не держат. Бедром ощущает его возбуждение.       То, чего ей так не хватало.       И у Сонхуна получается. Он практически пропадает в отдалённой возможности наконец-то получить долгожданную разрядку, которая приближается так стремительно, но, чёрт возьми, организм — настоящий предатель.       Его самодовольный тон разрезает вязкую тишину надвое. Хисын надавливает на чужие щеки пальцами, наклоняясь. Больно с непривычной грубости от такой хватки, но мозг реагирует иначе.       Едва ли Сонхун ощущает протест собственного тела, прикрывая глаза. Рассмотреть собственное отражение в глазах уже напротив не выходит. И это к счастью, ведь иначе он бы пришёл в ужас от того, насколько блаженным и довольным выглядит.       Странные картинки мельтешат, ловко просачиваются на передний план, затуманивая разум. Удивительно, что в моменты полнейшего умиротворения Сонхун сам умудряется всё испортить, разрешая собственному мозгу функционировать в заведомо ложном направлении. Как бы не пытался, но он снова и снова возвращается в ту чёртову комнату для практик, в тот самый вечер, когда запотевшие стекла и грязные обжимания по какой-то причине значили для него гораздо больше, чем собственная честь и достоинство.       Тогда Сонхун опьянел от его поцелуев.       Ради этого, думает Сонхун, люди творили страшные вещи, убивали друг друга, разрушали свои жизни — всё лишь ради щекочущей нервы смеси желания и наслаждения.       — Что-то не так? — Вонён чувствует заминку и отодвигается, осторожно подхватывая его подбородок. Пелена возбуждения спадает, злостный туман рассеивается, позволяя сделать глубокий вдох. — Милый, ты в порядке?       Сонхун не знает, что ей ответить.       Конечно, он, блять, не в порядке.       На самом деле, Сонхун уже давно перестал чувствовать, что контролирует свою жизнь. И всё это началось даже не после того грёбанного вечера, не тогда, когда он позволил поцеловать себя. Корень проблемы, как оказалось, куда глубже, куда серьёзнее.       — Всё хорошо, — очередная ложь вылезает из его рта, закрепляясь фирменной непринужденной улыбкой, которая должна подарить Вонён маленькую надежду. Сонхун поглаживает её по спине, больше успокаивая самого себя, — я в порядке, просто устал.       Хочется отвернуться, потому что стыдно смотреть ей в глаза. Стыдно за своё тело, которое только что откликалось на её прикосновения, пока мысли были где-то далеко. Стыдно за каждое предательское сравнение, которое возникало само по себе.       Вонён не заслуживает этого.       Сонхун чувствует, как она придвигается, как крошечная ладошка ложится на его плечо, поглаживая. И от этого становится ещё хуже.       — Поговори со мной? — шёпотом просит Вонён. — Что с тобой происходит? Ты сам не свой из-за Фестиваля. Или дело не только в нём?       Вопрос остаётся висеть между ними, и Сонхун чувствует, как внутри всё тут же промерзает. Вонён смотрит на него не с подозрением, а с такой чистой и беззащитной тревогой, от которой хочется провалиться сквозь землю. Но он пытается, правда, очень пытается собрать в кулак все силы, склеить воедино остатки того, кем был раньше. Того, кого Чан Вонён так любит.       Сонхун обнимает её крепче, прячет лицо в волосах, утыкаясь в них, вдыхает приятный запах ягодного шампуня.       Так когда-то пахло его спокойствие, его тихая гавань. Но сейчас каждого вдоха так мало, так недостаточно, и от этого лёгкие сжимаются в комок.       — Я просто... боюсь, — срывается с губ, и это первая за вечер искренность, пускай и неполная. — Боюсь провалиться и не оправдать ожиданий. Своих, профессора, родителей, твоих. Это так давит. Мне кажется, я не справляюсь.       Но Вонён лишь крепче обнимает в ответ.       — Ты не провалишься, — шепчет она в его грудь. — Ты самый талантливый и самый упорный человек, которого я знаю. И даже если что-то пойдёт не так... это не конец, знаешь? Я с тобой. Мы справимся. Вместе.       Мы справимся. Вместе.       Когда-то эти простые слова были его якорем, его поддержкой и мантрой, которую хотелось повторять каждое утро перед началом учебного дня. Сегодня они звучат не так, неправильно, потому что Вонён не знает, даже не догадывается о природе того хаоса, который бушует в его груди, разрывая внутренности на части. Потому что её тихое «вместе» уж точно не предполагает того, что Сонхун целовал другого человека с такой страстью, яростью и диким отчаянием, совсем позабыв о её существовании.       — Останешься? — спрашивает он, хотя ещё пять минут назад хотел побыть в одиночестве. Теперь Сонхун боится остаться наедине с собой, своими мыслями и слишком свежими, слишком яркими воспоминаниями. — Просто... побудь со мной.       Вонён что-то отвечает и кивает, и Сонхун видит, как в её глазах вспыхивает искорка надежды. Она верит, что он вернётся к ней, совсем скоро, что этот странный отстранённый Сонхун — лишь временное явление из-за обстоятельств и накопившегося стресса.       Они плавно перемещаются в спальню, устраиваясь так, как давно привыкли: Вонён близко жмётся с боку, положив голову ему на грудь, и довольно мурчит, словно котёнок, когда её обнимают, притягивая ближе. В таком положении она всегда очень быстро засыпает, становясь ещё меньше и милее.       Сонхун бы с радостью смотрел на её расслабленные черты лица, аккуратными движениями убирал упавшие на лоб волосы, но сегодня он тупо глядит в потолок, слушая противный звук настольных часов. Каждый тик отмеряет очередную секунду, которая отдаляет его от того злополучного вечера и одновременно приближает к новой тренировке. К новой встрече. К тому, с кем он должен будет снова встать в пару.       Стыд снова накатывает на него холодной тошнотворной волной.       Сонхун предал её. Предал самую прекрасную девушку, которая доверчиво спит рядом с ним, которая верит в него несмотря ни на что и любит таким, каким он был. А Сонхун стал другим. Испорченным. Грязным.       Такого полюбить не сможет никто.

***

      В кафе пахнет свежесваренным кофе и корицей.       Сонхун пришёл сюда вместе с Джеюном, которому после учёбы очень хотелось прогуляться и съесть что-то высококалорийное, чтобы порадовать себя. История, конечно же, до боли знакомая и даже смешная: очередная пассия, с которой не удалось.       Шим Джеюна назвать бабником язык, вроде, и не повернётся, однако список его девушек за всё время учёбы в университете настолько огромный, что никто точно не сможет назвать всех не то что по порядку, а вообще. В целом. Даже сам Джеюн.       — Короче, эта та подружка Чэвон с актёрского. Кажется, её звали... Юджин? Или Суджин? Суджон? — продолжает он, говоря без умолку, активно жестикулируя.       Сонхун сидит напротив за небольшим круглым столиком, помешивая ложечкой давно остывший капучино. Кофейная пенка осела, оставляя коричневые разводы на стенках кружки, а небольшой кусочек брауни так и остался нетронутым. Слушая друга, чей голос стал идеальный фоновым звуком, Сонхун кивает в нужных местах, иногда выдавливая из себя что-то вроде «ага» или «о, правда?». Вполне обычный набор фраз, которыми можно пользоваться, чтобы убедить собеседника в том, что вы действительно его внимательно слушаете.       И вообще-то, Сонхун старается. Правда старается. Вслушивается в эти простые и незамысловатые истории о флирте, свиданиях, которые всегда заканчиваются на горизонтальных, — и то не всегда! — поверхностях, потому что обычно нечто подобное всегда ощущается глотком свежего воздуха после удушения каким-то угарным газом.        Джеюн был хорош в том, чтобы создать нужное настроение и отвлечь от суеты и навалившихся проблем своей болтовнёй, помогая отключить мозг хотя бы на пару часов. Только вот сейчас это никак не получалось, а изначальный план погулять вместе и отвлечься, трещал по швам.       Сонхун никак не мог перестать думать.       В голове, словно на киноплёнке, пожелтевшей и старой, в сотый раз прокручивались одни и те же кадры:       Его глаза, тёмные, горящие чем-то опасным. Тёплое дыхание, запах фруктовой жвачки и мятной зубной пасты. Медовая кожа, пахнущая потом. Горячие губы, обжигающие его собственные. И собственный голос, тихий, дрожащий, со срывающимся «Не надо»...       — Так в итоге мы пошли к ней, а у неё, прикинь, есть шпиц! Милый такой, пушистый. Сразу метнулся ко мне, хотел запрыгнуть на колени... Эй, ты вообще слушаешь?       Сонхун глупо моргнул, выныривая в реальность, и перевёл потерянный взгляд с коричневых разводов на стенках кружки на озадаченное лицо своего друга.              — Да, у неё есть шпиц, — промямлил он, чувствуя, как по шее поползло красное пятно от стыда. Чёрт, ну надо же так, Сонхун, соберись ты уже, тряпка! — Милый и пушистый.       — Милый, ага, — передразнил Джеюн, откинувшись на спинку стула, — всё нормально? Ты странно себя ведёшь сегодня.       Не только сегодня, хотелось сказать Сонхуну, но он сдержался.       — Что вы опять не поделили?       Брошенный вдогонку вопрос Джеюна добил окончательно. Сонхун почувствовал, как всё сжалось внутри, а кофе, к которому он, по сути, так нормально и не притронулся, теперь выглядит слишком отвратно, чтобы пить его.       Самым стрёмным во всей этой ситуации было то, что Джеюн, глупая добрая душа, дружил с Хисыном, и Сонхун об этом прекрасно знал. Эта мысль всегда крутилась где-то на периферии его сознания, но сейчас обожгла с новой силой.       А вдруг Джеюн знает? А вдруг Хисын ему всё рассказал?       Но если бы он правда знал что-то, то наверняка бы спросил прямо. Джеюн, хоть и был довольно ветренным парнем, но всё ещё оставался его близким другом на ряду с Ким Сону. Сонхун ему доверял, но вот Хисыну — совсем нет.       — Не хочу говорить об этом, — выдавил Сонхун, слишком быстро и резко, тут же исправляясь, — просто... устал. Фестиваль все силы выжимает. И Вонён...       Каким-то образом её имя всплыло в памяти. Чёрт возьми. Сонхун запнулся, прикусив нижнюю губу, поймав себя на том, что почти впутал свою девушку в этот и без того запутанный дурацкий клубок непонятных чувств. Только одна мысль о ней вызывала в нём приступ тошноты от стыда за содеянное.       — А с Вонён что? — нахмурился Джеюн. В его глазах мелькнула искренняя тревога, потому что её он знал давно, ещё с самого начала их отношений, поэтому всегда относился к девушке своего друга с уважением. — Поругались?       Лучше бы поругались. Лучше бы всё было так просто.       — Нет, у нас всё хорошо, — Сонхун потёр лоб ладонью, чувствуя, как голова начинает раскалываться от напряжения. — Правда, всё хорошо. Просто... сейчас так много всего. И Хисын... да, с ним тяжело.       Сказав это вот так, Сонхун пытался вернуться на относительно безопасную и привычную для всех, включая себя же, территорию их вражды, но мысли всё равно возвращались в тёмную студию и к тому, что там произошло.       — Слушай, — вздохнул Джеюн, отпивая свой американо, — не знаю, какая кошка между вами пробежала, но... — он помедлил, подбирая слова, — Хисын сложный. У него свои тараканы и заморочки, но он не такой ужасный, как тебе может казаться. Если бы ты просто видел, как он вчера...       Джеюн вдруг запнулся, понимая, что ляпнул что-то лишнее. А Сонхун замер, вопросительно вскинув свои густые брови.       — Вчера? А что было вчера?       Нервно ёрзающий на стуле Джеюн явно пожалел, что затронул какую-то тему, которую, видимо, затрагивать было нельзя. Но теперь Сонхуну хотелось услышать это, несмотря ни на что. Что бы ни было. Он просто чувствовал, что обязан знать.       — Да ничего такого. Просто видел его после вашей трени. Мы хотели сходить за кофе, а Хисын выглядел так, будто прошёл через зомби-апокалипсис. Я спросил, что случилось, а он послал меня нахуй, — махнув рукой, Джеюн вздохнул. — Он всегда так делает, когда сильно устаёт.       Даже если Джеюн пытался звучать спокойно, рассказывая об этом как о чём-то вполне обычном, но его слова всё равно не успокаивали, а лишь методично подливали масло в и без того бушующий огонь внутри Сонхуна.       Значит, не только он один слишком много думает. Не только он не может собратья себя в кучу. Значит, и Хисын тоже...       Но Сонхун не дал этой навязчивой идее развиться.       Зачем ему вообще об этом знать? Почему его волнует Хисын и то, о чём он там думает?       Чем больше Сонхун будет думать о том, что чувствует Хисын, тем ещё глубже сам провалится в эту бесконечную чёрную яму.       — Понятно, — кивнул Сонхун, сглатывая, и наконец отломил кусочек от брауни, занимая свой рот едой, чтобы больше ничего не говорить.

***

      Проклятые мысли о Хисыне после встречи с Джеюном никуда не делись. Теперь они смешивались с липким воспоминанием о его прикосновениях, жалящих, словно рой пчёл.       Нужно было это стереть. Выжечь.       Перекрыть чем-то другим. Чем-то правильным.       Ладонь сама по себе потянулась в карман, выхватывая телефон. Хотелось услышать знакомый и приятный голос, но Сонхун переживал, что свой собственный выдаст его с потрохами, поэтому открыл чат в KakaoTalk.       от кого: Park Sunghoon       ты уже вернулась? родители дома?       Возможно, это всё ещё не самая лучшая идея, особенно, по отношению к Вонён, но Сонхуну было очень нужно заземлиться и отвлечься в привычном и знакомом до дрожи в коленках. Хотелось упасть в её кровать, зарыться носом в шелковистые волосы и взять её прямо там, на розовых простынях, сплетаясь всеми конечностями. Заняться сексом, активным, жарким, страстным, чтобы разум вмиг отключился, а тело вспомнило другой набор ощущений, таких важных и понятных.       И он снова станет Пак Сонхуном, докажет самому себе, что он всё ещё тот, кем и был. Что он любит свою девушку, что он нормальный, а всё остальное — всего лишь сбой в программе, который нужно срочно исправить.       от кого: j.wonyoung       да, я одна дома. приезжай!! буду ждать ♥       Сонхун шумно выдохнул, открывая приложение для заказа такси.       Уже в дороге он выстраивал в голове яркие образы, чтобы настроиться на нужный лад: вот сейчас он приедет к Вонён, поцелует её мягкую щёку, позволит отвести себя в просторную спальню на втором этаже, как будет целовать её пухлые губы, медленно снимая с неё одежду... как будет делать всё правильно.       Ему хотелось спрятаться в её нежных руках и проглатывать каждый её стон, позволить тонким изящным пальчикам стереть каждое чужое прикосновение и заменить своими.       И Сонхун будет стараться очень сильно, чтобы так и было.       Осталось только начать верить в это.

***

      Хисын тяжело дышит, шлёпнувшись на пол у стены, и вытирает мокрый лоб своей же футболкой. Они целиком отработали хореографию, которую придумали самостоятельно. Хисыну, как человеку не особо близкому к контемпорари, было довольно сложно перешагнуть через себя, потому что тело, привыкшее к одному стилю, не могло стоять на месте, но ради победы он был готов переломать всего себя и собрать заново.       Совместив невозможное, гармонично расставив все важные детали и подметив даже, казалось бы, незначительные моменты, у них получилось нечто великолепное. Если быть честным, Хисын даже сам от себя не ожидал подобной отдачи в том, к чему душа никогда не лежала. В каждом движении он чувствовал жизнь, бесконечный поток энергии и желание пробить своим рвением потолок.       — Неплохо, — вдруг говорит Сонхун, опираясь спиной на зеркало позади себя. Он снимает резинку, которой завязывал маленький хвостик на затылке, и цепляет её на запястье. — В следующий раз попробую по-другому. Нужно будет локоть поднимать немного выше, чтобы...       Хисын замирает от неожиданности. Да ладно?       — Ты что, сам с собой разговариваешь?       Хисыну это абсолютно не нравится. Его жутко раздражает, что Сонхун игнорирует всё произошедшее, игнорирует его присутствие. Несмотря на то, что все связки в их танце выглядели отлично, что каждое движение они оба выполняли в полную силу, нисколько не жалея себя, отдавая всё на результат, Сонхун всё ещё говорил сам с собой, даже не глядя в его сторону.       Что это за пиздец вообще?       — Посмотри на меня.       Сонхун слышит каждое слово, но всё равно упорно тупит взгляд на свои кроссовки, стараясь отдышаться.       Ему не хочется смотреть на Хисына. Он и так чувствует, что совершает большую ошибку, сидя с ним в одном помещении после того, что между ними было. Все эти долгие недели Сонхун очень старался игнорировать то противное ощущение в грудной клетке, которое подначивало вспоминать, заставляло губы покалывать каждый раз, когда он случайно или не совсем сталкивался с Хисыном.       — Сонхун, посмотри на меня.       Хисын просит. Снова. Встаёт со своего места, подходит и усаживается прямо напротив, отрезая все возможности позорно сбежать, как в тот раз.       Им обоим нужны ответы.       Какого черта творится?       Как простое желание стать первыми привело к этому?       Сонхун не знал, что будет так больно молчать и смотреть на Хисына, но он всё же поднимает голову, вскидывает свой идеальный подбородок, глядит с вызовом, пытаясь казаться сильнее и увереннее, чем есть на самом деле.       Его так раздражает чужое влияние. Так бесит, что Хисыну удалось пробраться под кожу за такой короткий промежуток. Но больше всего пугает тот факт, что как бы он не старался, у него не получается сдвинуться с места и отойти на приличное расстояние.       Сонхун не может отказать себе в этой близости, которая уже сводит с ума, но всё ещё, вроде как, не переходит уже стёртую грань.       Зрительный контакт — вещь весьма опасная, но всё же прекрасная.       Хисын понимает это, разглядывая в глубине чужих глаз собственный силуэт.       Сопротивляться становится всё сложнее, но Хисыну этого и не хочется, поэтому он наклоняется чуть ближе, слыша сбитое неровное дыхание. А потом его хватают за плечо дрожащей рукой, не позволяя нарушить очередную границу.       — Не надо, — снова умоляет Сонхун, но не так, как в прошлый раз. Тогда его просьба больше была похожа на учтивость.       Я пытался тебе сопротивляться, но не вышло.       Сейчас уставший взгляд и дрожащий голос говорят громче любых слов.       Конечно. Сонхун считает, что они совершают ошибку за ошибкой.       Хисын медленно, очень медленно отстранился, позволяя руке Сонхуна скатиться с его плеча на собственное колено. Смотреть в его глаза больше не хотелось.       Уставившись в точку на стене, Хисын шумно выдохнул, молча поднялся с пола, захватив полупустую бутылку воды и свой телефон.       — Завтра снова в восемь, — бросил он уже у двери, не оборачиваясь.       В ответе Сонхуна даже не было смысла, потому что иначе нельзя. Им в любом случае придётся работать дальше, потому что другого выбора не было.       Выйдя из душной студии в коридор, по которому гуляла лёгкая прохлада, Хисын прислонился к стене и прикрыл глаза. В висках всё ещё немного шумело, дыхание потихоньку приходило в норму, восстанавливаясь, а перед глазами, даже закрытыми, всё ещё стояло испуганное лицо Сонхуна.       — Блять, — себе под нос выругался Хисын, пытаясь прогнать каждую навязчивую мысль и образ, но те никак не уходили.       От стенок черепа отскакивает это дрожащее «не надо», в котором слышится не резкий отказ, а мольба.       Мольба остановиться, пока ещё можно.       Мольба не превращать этот огонёк в настоящий пожар, который сожжёт их обоих дотла.       И этого должно быть более чем достаточно, чтобы понять одну болезненную, но невероятно важную вещь — переступать черту снова нельзя. Хотя бы ради Фестиваля, ради победы, ради общего дела. Ради собственного самоуважения.       А это порочное желание можно, нет, нужно задавить.       Хисын умел это делать. Всю жизнь только этим и занимался.