Симметрия антиподов

      Наконец-то этот день закончился.       Успокаивающая сознание мысль крутится в голове Сонхуна, пока он копошится в ванной, оттягивая время. Конечно, проще всего убедить самого себя в том, что это неправда. Сонхун уже давно привык обманывать себя.       В каком-то роде постоянная ложь и себе, и ближним стала неким стилем жизни. Но несмотря на все обстоятельства этого ему не хотелось. Тогда чего же он добивался?       Этот и ещё кучу других вопросов Пак Сонхун решает отложить в долгий ящик в надежде когда-то поковыряться в собственных мыслях и найти среди них необходимый ответ, но это всё потом.       Когда-нибудь потом. Точно не сейчас.       Покидает ванную Сонхун только спустя сорок минут. Горячая вода нисколько не расслабляет — тело всё так же ломит непривычной болью. Не той, что всегда сопровождает натренированное танцами и постоянными растяжками тело. Не той, что проросла в мышцах, закрепившись в костях вечным напоминанием.       Хуже всего то, что тело помнит.       Помнит Ли Хисына.              Его касания. Его руки. Его губы. Его горячее дыхание.              Помнит всё. Каждую деталь.       Сонхуну тошно. От самого себя. От Хисына. От жизни. От всего. В первую очередь, от своих чувств. Непонятных, спутанных, словно старые проводные наушники, от которых так просто не избавиться. Безымянных, но всё равно таких понятных.       Называть вещи своими именами — страшно, страшно понимать, что ты чувствуешь что-то. Но ещё страшнее, когда это знание медленно разрушает тебя изнутри.       Сонхун старается не думать про Ли Хисына, когда выходит из ванной и возвращается в свою комнату. Его взгляду предстаёт невероятно милая картина: Вонён, которая всё равно приехала, несмотря на занятость, на сессию и свои личные дела, уснула в кровати, так его и не дождавшись.       Внутри что-то сжимается. От боли. От нежности. От чувств.       На самом деле, Сонхун её очень любит. Он всегда любил Чан Вонён, с их самого первого дня. Любить её — некая константа, что-то верное, правильное. То, без чего он уже не представляет свою жизнь.       Если у Сонхуна нет Вонён, то что тогда?       Но вот же она, прямо тут: спит на его кровати, свернувшись калачиком, словно крошечный котёнок, обнимает мягкую игрушку, уткнувшись в неё носом.       Сонхун ещё немного смотрит на неё, словно запоминая, вспоминая, узнавая заново, а потом осторожно ложится рядом, боясь разбудить. Но Вонён не просыпается. Вероятно, очень устала сегодня, и Сонхун прекрасно её понимает, поэтому двигается ближе, аккуратно приобнимая со спины. От Вонён пахнет чем-то сладким, кажется, её любимыми ванильными духами. Сонхун блаженно прикрывает глаза и просто вдыхает.       Так пахнет комфорт. Так пахнет безопасность.       Засыпает Сонхун почти сразу же. В эту ночь его даже, на удивление, не мучают жуткие кошмары, он не просыпается с грохочущим от страха сердцем и мокрыми от слёз глазами. Его, словно мягким одеялом, окутывает запах ванили, тепла и уюта.       И Сонхун даже не вспоминает о Ли Хисыне. Пока тот опять не приходит к нему во сне, нарушая даже эту границу. Личную. Неприступную.       Однако на утро Сонхун об этом даже не вспоминает.

***

      Воздух в студии всегда был спёртым и застоявшимся, густым от напряжения, которое никак не планировало рассеиваться, словно сизый туман перед грозой.       Однако, как говорится, шоу должно продолжаться. Сонхун пытался подбадривать себя этой фразой, каждое утро твердя себе её перед зеркалом.       Они с Хисыном продолжали работать, точнее, всё ещё отчаянно пытались сработаться. Хореография, рождённая в мучениях и вечной невозможности договориться, в хлипких компромиссах, ради которых обоим приходилось переступать через собственную гордость, казалась отличной: движения с каждым прогоном становились всё более чёткими, синхронными, почти безупречными. Иначе быть и не могло, потому что участвовали в ней два настоящих профессионала.       Сегодня они в очередной раз повторяли все связки, желая поскорее отработать их до идеала. И, в целом, всё получалось довольно хорошо, если не считать Хисына. Нет, он выполнял свою работу с той же отдачей, что и всегда, страстно и уверенно, но Сонхун чувствовал, что он был... другим.       Что-то в Хисыне явно изменилось.       Он стал очень сфокусированным, что было на него совсем не похоже. Его безудержная энергия, обычно взрывная и слишком яркая для окружающих, стала более направленной. Возможно, дело было в том, что Хисын с головой погрузился в совершенно новый для себя танцевальный стиль, изучая, проникаясь, пытаясь каждой клеточкой тела ощутить ранее незнакомое.       На удивление Сонхуна, последние несколько тренировок проходили в абсолютно ином режиме. Не в том, к которому они давно привыкли. Больше не было никаких замечаний, пререканий, беспочвенных ссор, случавшихся буквально на пустом месте. Ничего из этого.       Хисын вёл себя странно.       Иначе. Не так, не как всегда вёл себя известный всем Ли Хисын.       На одной из тренировок утром перед началом лекционных занятий произошло кое-что. Точнее, Сонхун просто заметил несколько интересных закономерностей.       Сегодня Хисын подходил к нему ближе, чем требовалось. Не настолько, чтобы прям коснуться, но так, что Сонхун ощущал жар его тела и слышал сбившееся дыхание. В те моменты хореографии, когда они должны были встречаться глазами, отражая движения друг друга, Хисын задерживал взгляд на секунду дольше, заметно скользя им ниже, прямо к губам, и вновь возвращался обратно к глазам, словно бросая молчаливый вызов.       — Вот здесь, — говорил Хисын почти безэмоционально, сухо, поправляя положение руки Сонхуна. Его горячие пальцы касались его запястья, посылая по влажной от пота коже мгновенные удары в 220 вольт, — твой локоть должен быть вот здесь. Чувствуешь разницу?       Никакой разницы Сонхун не чувствовал. Чувствовал только это прикосновение, профессиональное, но будто дразнящее, но кивал, отводя взгляд в сторону, и делал шаг назад, в который раз за последние полчаса восстанавливая безопасную дистанцию. Тело уже двигалось автоматически, выполняло заученные команды, но внутренности сжимались в болезненный комок, выбивая из лёгких жалкие остатки кислорода.       А сам Хисын, казалось, только этого и ждал.       Каждый раз, когда Сонхун отступал, давал заднюю, он снова и снова вторгался в его личное пространство, будто так и нужно, будто делал так постоянно. Хисын вставал так, чтобы их отражения в огромных зеркалах студии сливались в одну целую конструкцию. Когда он что-то говорил, то постоянно либо обрывал предложения на полуслове, либо что-то бубнил себе под нос, прожёвывая фразу, тем самым заставлял Сонхуна инстинктивно поднимать на него взгляд, ловя в ответ тот самый пронзительный взгляд. Когда Хисын валился на пол, чтобы передохнуть, то специально устраивался поближе, больше не уходя в противоположный конец студии, и вытягивал длинные ноги, почти касаясь носком кроссовок Сонхуна.       Всё это отличалось от того, к чему оба привыкли. Сонхун даже стал скучать по их бесконечным грубостям и ссорам, потому что новая тактика Хисына изматывала куда сильнее.       Теперь Хисын больше не ломал стены, выстроенные вокруг Сонхуна, а растворял каждый кирпичик, методично размалывая его выверенными действиями, не давая ни единой возможности возразить.       Честно, Сонхун очень пытался отдалиться от него, но не физически, потому что это было бы слишком очевидно, будто он признаёт собственную слабость перед ним. Нет, Сонхун отдалялся внутренне: смотрел куда угодно, только не в его глаза, даже во время танца, говорил слишком плоским голосом, лишая его эмоций, отвечал только односложно и только по делу, превращаясь из живого человека в бездушного робота.       Который, несмотря ни на что, давал сбой.       Дыхание Сонхуна сбивалось каждый раз, когда Хисын вновь оказывался очень близко за спиной. Ладони непроизвольно сжимались в кулаки, когда он ловил его вязкий взгляд в отражении зеркала, когда Хисын специально, нарочито медленно проводил языком по нижней губе.       В один день, закончив особенно сложную связку, требующую идеальной синхронности, они оказались лицом к лицу, в полуметре друг от друга. Музыка, играющая из Bluetooth-колонки, стихла, погружая студию в тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием двух измотавшихся танцоров.       Отводить взгляд Хисын явно не собирался — он смотрел прямо, испытывая, проверяя, отмечая даже самые малейшие изменения микроэкспрессий на чужом лице.       — Это было очень хорошо, да? — прошептал Хисын, переводя дух. — Только вот... зрительный контакт всё ещё хромает. Смотри на меня почаще.       Сонхун почувствовал, как пол задрожал под ногами после оценки, которую он даже не просил. Отвечать Сонхун, естественно, тоже не планировал. Резко повернувшись, он пошёл к своей сумке, доставая из неё бутылку с водой. Пытался вести себя так, словно сказанное нисколько его не тревожило, но руки всё равно дрожали, пока он откручивал дурацкую крышку, которая никак не хотела поддаваться.       Чёртов провокатор. Чёртов придурок. Чёртов Ли Хисын.       Оставшаяся часть тренировки, к счастью для Сонхуна, прошла во взаимном молчании. Они работали так же, как и всегда, отбросив личные взаимоотношения в сторону, как два отлаженных механизма, оттачивая хореографию. Однако напряжение никуда не делось: оно застыло в воздухе между ними, наэлектризованное, готовое вновь вспыхнуть обжигающим пламенем лишь от одной пролетевшей искры.       Сонхун буквально слышал мысли Хисына, которые были настолько очевидными и легко читаемыми, что становилось страшно. Страшно, потому что Сонхун чувствовал то же самое.       Я здесь. Я не забыл. И ты тоже не забыл.       Осознавать, что дистанция, которую Сонхун всё время пытался выдерживать и сохранять, не позволяя ей сократиться до опасного минимума, была лишь иллюзией контроля, который, как оказалось, уже давно ему не принадлежит. А осознавать, что они с Хисыном связаны чем-то большим, чем просто соперничеством за золотой пьедестал, что ему больше некуда бежать, что он даже не сможет убежать, было ещё тяжелее.       Враг, которого Сонхун так отчаянно пытается игнорировать, не является самим Ли Хисыном, а живёт где-то глубоко внутри, под хрупкими рёбрами, рядом с сердцем, которое бешено колотится каждый раз, когда их взгляды вновь встречаются.       Я не забыл. И вряд ли забуду, чтоб ты был проклят.

***

      Они сдружились в тот же момент, когда Сонхун решил познакомить своих близких друзей с любимой девушкой, как только их отношения перешли на новый уровень. Именно поэтому Ким Сону нисколько не удивлялся, если вдруг Вонён приходила к нему за советом, либо оставляла сообщения в Какао с просьбой помочь решить какую-то масштабную проблему, над которой потом они вдвоём смеялись, как над глупой мелочью.       Но сейчас смеяться почему-то не хотелось.       Сону не видел на её лице тех эмоций, которые обычно проявлялись в моменты их диалога. Сегодня Вонён подозрительно закрытая, невесёлая, и это наводит на некоторые мысли. Её яркий и узнаваемый образ не сочетается с выражением лица, как обычно случалось, поэтому Сону сразу просит Джо подменить его на заслуженные пятнадцать минут перерыва.       Вместе они проходят в самый дальний угол кофейни, чтобы лишние глаза и уши не помешали.       — Если этот придурок чем-то тебя расстроил, говори сразу.       Сону пытается отшутиться, чтобы увидеть хотя бы подобие улыбки на лице подруги, протягивает подруге вкуснейший горячим латте за счет заведения, но на этот раз не работают даже самые ловкие хитрости. Ни кофе, который она так любит, ни шутки, ни заигравшая в помещении приятная мелодия. Сону хмурит брови.       — В чём дело? Что-то серьёзное?       — Я не знаю.       Голос Вонён звучит спокойно, без намёка на срочность и панику, но всё же Сону слишком обеспокоен её равнодушием к их привычному веселью. Она кутается в бежевый свитер, обхватывает ладонями горячую кружку. Даже не поднимает взгляд, внимательно смотрит в одну точку, будто бы находит довольно интересным маленькое приевшееся пятнышко на столе.       — Наверное, я всего лишь накручиваю себя, но мне кажется, что что-то происходит.       — У вас? — Сону решается задать самый очевидный вопрос. По сути, Вонён вполне могла написать ему в мессенджере, если не торопится получить ответ молниеносно, но раз она сидит перед ним в рабочий четверг, то дело реально важное. И, судя по её молчанию в ответ, он оказывается прав. — Дело в Сонхуне?       Не секрет, что Сонхун кажется другим. Более закрытым, загруженным, серьёзным. На самом деле, Сону уже привык к изменчивости в характере своего друга, поэтому перестал задавать вопросы ещё несколько лет назад, сбрасывая всякие странности на несерьёзные жизненные перемены. Сонхун никогда не вляпывался во что-то крупное, не был проблемным парнем, поэтому Сону может не переживать хотя бы по этому поводу.       — Ты же знаешь, что они готовятся к Фестивалю. Поверь, иногда у нас не хватает времени и сил на обычные переписки, не говоря уже о личных встречах, — Сону продолжает свой монолог, пока его очень внимательно слушают. Вонён хочется, чтобы он её успокоил, и Сону очень старается это сделать, — поэтому, как только они всё сдадут и выступят, всё вернётся на круги своя, я уверен. Сонхун ведь тот ещё перфекционист, чего ты от него ожидаешь? Что он забьёт?       Добрая усмешка разряжает атмосферу. Вонён дёргает уголком губ, будто бы находит в словах Сону смысл.       — Да, он всегда стремится к идеалу, — она подносит кружку к губам и делает два небольших глотка. Благодаря разливающемуся по горлу теплу тревога немного сходит на нет. — Я знаю, что это глупо. Сонхун такой...       Вонён прикрывает глаза на мгновение и кусает нижнюю губу. Перед глазами сразу вырисовывается лицо, её самое любимое лицо. То, что вызывает непроизвольную улыбку, оживляет бабочек внизу живота и согревает грудь даже в самые холодные дни.       — Он такой хороший. Поэтому я не переживала сначала. Но сейчас ситуация изменилась. Я уже ни в чём не уверена.       Подобные мысли поселились в её голове совершенно случайно: недавно, в тот вечер, когда она с большим энтузиазмом целовала Сонхуна в его же гостиной. Его руки, которые почти никогда не бывают тёплыми, покрывали тонким слоем льда её нежное тело, и в какой-то момент этот лёд достиг её сердца. Сонхун тогда отстранился, сослался на усталость, и Вонён его прекрасно поняла. Она не была зависимой или вроде того, и секс всё же не был настолько важен.       В его взгляде, всегда влюблённом и благоговейном раньше, Вонён смогла разглядеть панику, и это её очень напугало. Она не может объяснить, что именно помогло ей верно оценить расширенные зрачки и глухой звук, вырвавшийся прямо из его горла.       Подобные вещи чувствуются сразу. Ничто не может обмануть любящее сердце.       — Думаю, есть кто-то ещё.       Наконец-то она озвучивает свои опасения.       Вонён сжимает ладонями кружку и хмурит брови. Сону вдруг становится очень её жаль. Это точно не то объяснение, которое он ожидал сегодня услышать, но и удивлённым тоже его нельзя назвать.       — Он больше на меня не смотрит. Точнее, не так, как раньше. Понимаешь?       Сону не может не понимать. Он знает, какой взгляд бывает у влюблённых людей. Он сам является одним из них. Когда двухметровое японское чудо попадает в его поле зрения, Сону и сам чувствует, как нежность разливается по телу.       Глаза — зеркало души, поэтому, когда Рики улыбается в ответ, в его зрачках Сону вполне мог бы разглядеть цветущую сакуру, бушующее море или первый снег как обещание вечности.       Сону точно понимает, что имеет в виду Вонён, и теперь ему становится тревожно не только за отношения своих близких друзей, но и за самого Сонхуна.       Каким образом человек, состоящий из сплошного льда, упорства и целеустремлённости, смог бы найти в себе место для такого большого чувства, как любовь, если уже разделяет его с Вонён?       — Ему нужно время. Как я и сказал, всему виной Фестиваль. У Сонхуна голова забита только этой наградой.       Сону решает подойти осторожно и деликатно, чтобы успокоить Вонён. Он и сам желает поскорее разобраться в происходящем. Меньше всего хочется ещё сильнее нервировать Вонён своими подозрениями и ничем не подкреплённым мнением.       Вонён ставит кружку на стол и нервно жуёт губы, постукивая по фарфору покрытыми бежевым лаком ногтями. Возможно, Сону прав. Он же близкий друг Сонхуна. Кто, как не Сону, увидел бы проблему, если бы появился хоть один малейший намёк?       Вонён ему безоговорочно доверяет.       — Он тебя любит, — говорит он совершенно искренне. Сону опирается локтями на стол и наклоняется к ней, шепча заговорщически: — если захочешь, могу провести с ним воспитательную беседу.       Теперь Вонён не выглядит настолько потерянной, как три минуты назад. Её тихий смех, спрятанный за быстро взметнувшимися к лицу ладонями, успокаивает сердце Сону. Он позволяет ей по-дружески пихнуть своё плечо и пробурчать про ненадобность подобных методов переговоров.       И пока Вонён, полностью успокоившись, наслаждается согревающим напитком, у Ким Сону внутри начинают зарождаться некие сомнения относительно своих слов, в которых он, как оказалось, не настолько сильно и уверен.

***

      Сону всегда думал, что знает Пак Сонхуна всю свою сознательную жизнь, однако удивительно, как люди умеют меняться. Да так быстро, что ты даже не замечаешь тот момент, когда они стали совсем другими. И дело вовсе не в человеческих факторах и появлении каких-то новых качеств. Скорее, в деградации или застое.       Теперь Сону не знает, что за человек сидит перед ним, какая именно скрытая личность перемешивает трубочкой свой айс-латте. Сонхун нервно поджимает губы, слишком заметно стараясь сконцентрироваться на теме разговора, постоянно пропуская мимо ушей всё самое важное.       Сону кажется, будто он больше не узнаёт своего друга.       В нём всё ещё теплится надежда, что эти изменения временные, что совсем скоро всё вернётся на круги своя и станет таким, как прежде.       Сонхун ведь весь из себя трудоголик с неизлечимым дурацким перфекционизмом. Так, может, это просто какая-то дебильная шутка вселенной?       Думаю, есть кто-то ещё. Он больше на меня не смотрит. Точнее, не так, как раньше. Понимаешь?       — Понимаю.       Кивая, Сону придвигает свой стул ближе и отпивает капучино, который сам себе и приготовил. Очень часто во время перерывов к нему заявлялся Сонхун, чтобы вместе пообедать, либо ураганом врывается Рики, у которого были ровно такие же намерения. На этот раз у Нишимуры были дополнительные занятия по хип-хопу, потому что, как он объяснил: «Это же очень крутой преподаватель из Шанхая, я не могу не пойти».       — Тебе правда стоит немного сдавить обороты. Ничего личного, но выглядишь крайне паршиво.       — Спасибо за комплимент, — как-то сухо отвечает Сонхун, поправляя надоедливую чёлку. Уже в сотый раз думает о том, что стоит наконец сходить в парикмахерскую.       Но сил ни на что нет. Точно не в этом месяце.       — Я просто хочу побыстрее закончить, а не торчать целыми днями с ним в зале. Это жесть как выматывает.       Сонхуну не хватает смелости произнести его имя. Даже это чёртово местоимение кажется слишком личным, вызывающим, будто бы оно может рассказать их постыдную историю, которая должна навсегда остаться в тайне.       — Он настолько раздражающий? Я слышал, конечно, что Хисын иногда может взбесить, но чтобы до такой степени...       Сону никогда лично не общался с Ли Хисыном, чтобы иметь при себе какое-то чётко сформировавшееся мнение. Он такой же старшекурсник, как и многие его знакомые. Хисын даже время от времени заходит в кофейню за двойным американо, но почему-то им двоим ни разу не удавалось завести короткий диалог на какую-нибудь отвлечённую тему, а Сону в этом всегда был очень хорош. Доволен клиент — не только возможные чаевые, но и взаимные улыбки, которые согреют не меньше, чем кофе.       Да и по парочке брошенных фраз можно услышать приятный тон его голоса и вежливую манеру речи. Наверняка, Хисын, как и все, в принципе, становится чуточку другим со своими друзьями и близкими. Но что уж говорить о тех моментах, когда приходится работать с ненавистным тебе человеком? Там, скорее всего, вылезает монстр.       — Ты всё ещё так его ненавидишь?       Вопрос друга звучит чересчур громко, оглушает. Сонхуну кажется, что на его лице отражается верный ответ, который уж точно никак нельзя скрыть и зашифровать словами: его нервозность выражается в искусанных губах, беглом взгляде и слишком резкой речи, а сейчас, помимо всего этого, выделяется ещё и странный взгляд, не выражающий никакой конкретики.       Сонхун не знает, что ответить.       Никто и никогда не будет целоваться, если не хочет этого. Никто не будет целоваться с посторонними людьми, когда дома ждёт твой любимый человек.       И уж точно никто не будет об этом вспоминать по сто раз на дню.       — Дело даже не в наших взаимоотношениях.       Сонхуну хочется перенаправить разговор в другое русло. Он старается меньше думать о самом Хисыне, а больше времени уделять тем факторам, которые его в нём жуть как раздражают: раздутое самомнение, вульгарное поведение, абсолютно скверный характер, внешний вид, уверенность в себе и своих действиях.       — Просто месяц тяжёлый. Скоро экзамены, сам понимаешь, я вечно чем-то занимаюсь. Почти нет времени посидеть и просто отдохнуть, как сейчас с тобой.       — Не позволяй ничему управлять собой, ладно? — мастерски подступает Сону и тянет руку вперёд, чтобы подушечкой указательного пальца коснуться бледной кожи на руке друга. — Ты всегда можешь со мной поговорить. Обо всём на свете. Я готов стать внимательным слушателем.        Ким Сону искренне жаль всех. Вонён, которая ждёт своего любимого парня, его внимания и любви. Сонхуна, который загоняет себя настолько, что перестаёт видеть грани реальности, ослеплённый непонятной смесью каких-то противоречивых чувств. Даже Хисына жаль, потому что тот, может быть, и не виноват в таком отношении Сонхуна. Хисын, скорее всего, хороший парень.       Но Сону никогда не заставит Сонхуна усомниться в своих искренних чувствах и в себе самом. Потому что Сонхун просто запутался. Такое бывает, когда ставишь обязательства выше своих собственных потребностей. И Сонхуну не привыкать: его перфекционизм иногда, точнее, всегда выходит за адекватные рамки.       — Спасибо. Ты правда лучший.       Сонхун приподнимает уголок губ в подобии улыбки, явно произнося это больше из вежливости, но закладывая в слова самые искренние чувства. Он не двигается, выдерживая зрительный контакт на протяжении положенных пяти секунд, и снова опускает глаза на свой стаканчик, стараясь угомонить бушующую бурю в груди.       Ему же станет легче? Должно ведь?

***

      Если бы Сонхун только знал, какого это — не быть честным, справедливым, правильным, удобным.       Если бы ответственность за все принимаемые решения не была такой тяжёлой, а все поступки не оценивались обществом, то он бы был другим.       Если бы Сонхун узнал раньше, какого это — уметь врать, выбирать только самого себя, закрывать глаза на обстоятельства, то всё равно не решился бы пойти сюда.       Сонхун устал оказываться не в то время, не в том месте, не с теми людьми. И он не имеет в виду Вонён, которая решила затащить его на домашнюю тусовку после удачно сданной декабрьской сессии.       Сонхун винит не её. Его.       Какого черта он снова оказался так близко?       Глупо злиться на человека, который не нёс за собой идею преследования и причинения любого возможного дискомфорта, но Сонхун всё равно злится. Ему уже не привыкать испытывать сплошной негатив за всё-всё, связанное с одним человеком.       Почти весь их поток решил отдохнуть здесь этим вечером, потому что иного объяснения Сонхун не находил. Он успел поздороваться с двумя одногруппниками, тремя однокурсницами, даже встретил Сону с Рики по пути, хотя эти двое редко выбираются в подобные места. Сону не был завсегдатаем вечеринок, чего нельзя сказать о Рики.       Вечеринки у Чонсона — это уже привычное дело для старшекурсников. И всё же в этот вечер Сонхун грел в себе надежду на привычное времяпровождение, даже с учётом того, что он постоянно заявлялся в такие места.       Сонхун окружил себя ледяной крепостью, которая никак не должна пропустить главный раздражитель на близкое расстояние. Он вливает в организм очередную дозу алкоголя, морщась от вкуса чистого виски, который обжигает глотку. Но эффект всё равно невероятный, как ни крути — благодаря ему у Сонхуна вмиг испарялись все проблемы.       В доме Чонсона становилось комфортнее после каждой такой тусовки. Привычные комнаты, знакомое добродушное лицо хозяина, очередная партия соджу и нескончаемый поток гостей. В таких местах Сонхун уело прятался от любых внешних факторов, пагубно влияющих на его жизнь.       — Расслабься, ты молодец, — кричит Вонён, стараясь перебить толпу.       Её бледные ладони обвивают его шею. Короткое серебристое платье развивается с каждым движением. Сонхун видит радость в её глазах и пытается соответствовать, но ебучий образ за спиной собственной девушки не даёт покоя.       Он как призрак — всегда преследует и всегда находится рядом.       Не спасает ничего. Ни громкая музыка, долбящая по черепу, ни ощущение родного тела под боком. Не справляется со своей задачей и алкоголь, который Сонхун рекой вливал в себя последние полтора часа.       Он трясёт головой.       Хватит.       Сонхун открыто пялится на Вонён, на свою любимую девушку, в попытках найти, за что можно зацепиться на этот раз: большие выразительные глаза, подчёркнутые розовыми тенями и ровными стрелками, серебристое платье, пухлые губы, открытые молочные плечи.       Кружа её вокруг своей оси, Сонхун придерживает хрупкую тонкую ладонь, которая так привычно ложится в его собственную. Ему должно быть весело, но по телу пробегает уже заметное напряжение.       Вонён весело хихикает с чего-то, что кажется ей смешным, своими силами выбивая из Сонхуна какие-то движения, перекрикивая музыку:       — Ты же у нас танцор!       Возможно, кажется ей, именно сегодня Сонхун к ней вернётся, ведь он же её человек.       И у Сонхуна не остаётся никакой другой возможности, кроме как поддаться и начать двигаться в такт музыке без задней мысли, скручиваясь напополам, чтобы впечатлить Вонён. Он пытается не думать о том, что кто-то посторонний может смотреть на них прямо сейчас. Кто-то, кто медленно испаряется из его сознания благодаря удачной миллионной попытке за этот чёртов вечер.       Вонён останавливает его не сразу. Только в тот момент, когда смогла успокоиться после такого чудесного выступления в исполнении профессионала. Она утирает выступившие слёзы ладонью и кладёт ладошки на его широкие плечи, стараясь удержать Сонхуна на месте.       Это должен быть один из тех идеальных вечеров, когда с его лица не сползает искренняя улыбка.       Становится немного сложнее, когда Вонён первая тянется навстречу для поцелуя, как в тот самый раз, пару ночей назад. Тогда у них ничего не получилось: Сонхун с диким стыдом позволил ей получить необходимое удовольствие, не решившись на что-то большее, чем просто глупый подростковый петтинг прямо на диване. В собственных домашних штанах было липко и некомфортно, а голова забивалась посторонними вещами ещё больше. Он даже не заметил момента, как успел позорно кончить, пытаясь запихнуть глубоко в потайной ящик все свои тревоги.       Сегодня Вонён явно надеется на продолжение, и Сонхун обязан ей это дать. Он должен захотеть остаться наедине, снять с неё красивое платье и сделать то, что от него требуется.       Сонхун должен хотеть её в ответ, разве нет?       Чан Вонён — его самое комфортное место. Так почему же он убеждает себя делать что-то вместо того, чтобы просто желать её?       По многочисленным причинам, заполняющих его бедную голову, он обхватывает узкую девичью талию, уже по старой привычке слегка опуская голову к Вонён, чтобы дотянуться. В своей манере придерживает её за подбородок свободной рукой. Делает так, как им обоим нравится, как привыкли, и ощущает, что Вонён жмётся к нему всем телом.       Сонхун втягивает её в поцелуй, ощущая пухлые мягкие губы, которые, торопясь, сминают его собственные в ответ. Её нежные ладони ведут вверх по его плечам. Она старается ухватиться за то, по чему так сильно скучала, и Сонхун полностью отдаётся ей этим вечером.       Он обещает себе исправиться.       Как раз-таки на помощь приходит его Вонён, её любовь, добрые слова и напоминание о том, как им было хорошо раньше. Это то, что она шепчет в перерывах между поцелуями в надежде пробудить в нём желание.       Но это больше не работает.       Точнее, не работало ровно до момента, пока Сонхун не открыл глаза.       И что-то в нём переворачивается.       Организм снова включается, начинает слаженно работать, кооперируется с сознанием, когда их взгляды вдруг пересекаются.       Один — холодный, уверенный, но еле заметно колеблющийся.       Второй — до жути горячий, распалённый, недовольный. Тот самый взгляд, которым, словно острым лезвием, можно легко порезаться.       Сонхун чувствует, как проигрывает самому себе. Его бесит смотреть на руки Хисына на её талии, его раздражает, как Ю Джимин держится за голые плечи и тянет руки к волосам. Его злит, когда Хисын опускается к её бедрам, не сводя горящих глаз.       Джимин отчего-то смеётся, пока он нашёптывает ей на ухо очередную херню, на которую купится любая девчонка. Она продолжает слушать, реагировать, хвататься. Ногтями впивается в смуглую кожу, вторую ладонь укладывает на прикрытый чёрной майкой пресс, будто уже по привычке. Её действия не кажутся несмелыми, отстранёнными, а скорее похожи на маленькие ритуалы, и Хисын явно ничего не имеет против, растягивая губы в ухмылке, свободно гуляя ладонями по её телу.       Только сейчас его взгляд не принадлежит ей.       Хисын зациклен на Ледяном Принце, который вот-вот расплавится то ли от жары в помещении, то ли от температуры собственного тела.       Сонхун жмурится, старается отогнать наваждение.       Это какое-то безумие.       Он обхватывает лицо Вонён ладонями, будто стараясь спрятать или спрятаться самому, и снова её целует так, как привык, как делает это обычно, ведь они друг друга любят.       Сонхун любит её. Он любит целоваться с Вонён больше, чем с кем-либо ещё. И ему вдруг становится очень совестно; голова раскалывается, басы бьют по перепонкам, а противный внутренний голос готов сорваться на крик.       Вонён старается успевать. Она чувствует желание, которое принадлежит не только ей одной. Еле-еле слышит глухой стон любимого человека сквозь громкую музыку, не догадываясь, что он предназначается другому человеку, и лишь крепче держится за Сонхуна, встаёт на носочки.       Сонхун предаёт самого себя.       Сколько уже попыток он исчерпал?       Ещё один раз.       От одного раза ничего же не будет. Так всегда говорят дети, которые берут на холод очередную порцию мороженого, и люди с гастритом, держащие в руке банку шипящей газировки. Так говорят зависимые люди, в очередной бросающие курить или пить.       Теперь в этот список скрытых (и не очень) неудачников входит Пак Сонхун, не умеющий отказывать себе в тех вещах, которые касаются Ли Хисына.       Ему начинает казаться, что это всё — настоящее. Будто Хисын вполне мог бы обнимать его, держа за бёдра так же, как держит её. Его губы так же могли ложиться на Сонхуновы, как было в танцевальном зале неделями раннее.       Полнейший бред, перемешанный в дикий коктейль с алкоголем, — а может, дело и не в нём, — оглушающе бьёт по мутному сознанию.       Хисын снова целует Джимин, крепко обнимая её, пальцами впивается в кожаную юбку, но глазами намертво цепляется за Сонхуна, находящегося в другом конце комнаты. Это похоже на то, будто он старается загипнотизировать, и у него это отлично получается.       Блики от настенных праздничных огоньков и светодиодных лент окрашивают платиновые волосы Сонхуна в разные цвета радуги, освещая его сосредоточенное лицо.       Самое мерзкое, что Сонхун помнит, какого это — быть на её месте. Ему хватило всего лишь одного поцелуя, чтобы потерять контроль над собственной жизнью.       Как вообще у Хисына получается из раза в раз разрушать всё, к чему он имеет отношение?       Насколько же со стороны Сонхун выглядит жалко, если попытки отстраниться и держать дистанцию рушатся так стремительно? Стоит только наладить своё состояние и начинать учиться принимать тяжёлые решения, как всё опять летит в тартарары, и Сонхун уже даже не пытается остановить пугающую лавину, которой его в любой миг может снести.       Враг, которого Сонхун боялся, оказался куда ближе: он сидит в грудной клетке и дёргает за ниточки.       Сам себя загнал в угол. Стоит бояться себя самого.       Сонхуну хватает ещё нескольких секунд, прежде чем Сону случайным образом врезается в целующуюся парочку, удивлённо выгибая брови. Страстное романтическое шоу перед ним обрывается. Сонхун снова имеет возможность дышать. Его лёгким правда не хватало воздуха.       Вонён смущённо улыбается, отмахивается и приглашает Сону с Рики присоединиться к их компании, чтобы было не так скучно танцевать. Её настрой никуда не ушёл: Вонён более, чем довольна, чего нельзя сказать про Сонхуна: тот всё ещё восстанавливает дыхание, будто пробежал два километра без остановки. Опуская глаза в пол, он пялится на свои новые кроссовки.       Какого чёрта вообще происходит?       Сонхуну хочется завыть от переполняющей его злости.       Почему только он мучается и не находит себе места от их ошибки? Почему Хисын выглядит таким довольным, будто его совсем ничего не волнует?       Какое право он имеет так открыто пялиться?       Сонхун вскидывает голову, злобно выдыхая через нос, и взглядом пробегается по комнате в поисках огненной шевелюры. Хочется узнать ответы на все свои вопросы, а ещё хочется вылить весь свой накопившийся негатив на виновника происходящего...       Только вот Хисына уже нигде не было видно. Он так быстро испарился, будто бы его и вовсе здесь не было сегодня вечером.       Сонхуну не удается выцепить его среди толпы знакомых и незнакомых лиц вокруг, как бы он не старался.       Кажется, Хисына и правда нигде нет, как и Джимин.       Отлично, думает Сонхун, просто, блять, невероятно, и тут же запивает клокочущую внутри ярость очередной стопкой соджу, надеясь, что пожар в груди потухнет как можно скорее.