Симметрия антиподов

      Как говорится, со временем становится легче. Тяжкий гуз спадает с плеч и уходит на второй план, позволяя вести прежнюю размеренную счастливую жизнь, полную мечтаний. Всегда ведь можно попытаться сдвинуться немного назад и начать сначала.       Сонхун искренне в это верил до недавнего времени. Отчего-то он решил, что всякие идиоты в интернете могут дать дельный совет, а люди, которые не в курсе полной сути его проблемы, помогут в ней разобраться. Только вот его груз не стал легче ни на грамм. Наоборот, он осел глубоко внутри и превратился в ядовитое растение, успевшее пустить корни, теперь оборачивая свои стебли вокруг сосудов ослабевшего сердца.       Декабрь для Сонхуна прошёл как в тумане: куча заданий от профессоров, сами неуспевающие проверять каждого студента и размашисто ставили баллы в лист успеваемости, но при этом внимательно оценивали проектные работы, в которые сил вкладывалось куда больше, чем в любую другую писанину. Суматоха по поводу подготовки к Фестивалю, семинары, на которых обучающимся давали критику и рекомендации, давление со стороны преподавателей, ставящих самые высокие ожидания — всё это наседало с каждым днём всё больше и больше, перекрывая доступ к кислороду.       Сонхуну не привыкать быть одним из лучших и пытаться оправдать чужие ожидания. Он в этом рос, прекрасно зная, чего хочет, при этом понимая, как добиться поставленной цели. Первые места на соревнованиях по фигурному катанию, на соревнованиях в стенах университета, высокие баллы на экзаменах были знакомы ему не понаслышке. Поэтому, крепче сжав зубы, Сонхун продолжал стараться, несмотря на давящее чувство в грудной клетке, вызывающее бесконечную тревогу.       Всё же он должен научиться жить с тем, что сопровождает уже не первый месяц.       Теперь появились весомые причины для редких встреч с Вонён и, к сожалению, частых с Хисыном. Фестиваль буквально дышал в затылок, обжигая, поэтому Сонхун закрыл глаза на всё то безумие, что происходит между ними, пытаясь двигаться по направлению к победе.       Они не прекращали упорную работу ни в тяжёлые дни после зачётов, ни в те дни, когда дороги засыпало снегом, затрудняя путь к танцевальным залам. Сонхун мог бы вполне пользоваться этими неудобствами как отговорками, но не зря же он славился своим безоговорочным упорством и упрямством. Он появлялся на пороге студии ровно в семь вечера, позволяя опаздывать лишь на недолгие восемь минут из-за огромных очередей в кофейне. Несмотря ни на что, Сонхун не в силах пережить ни одну тренировку без американо, заботливо сваренным Ким Сону.       Удивительно и смешно, как непонятные и настолько трудные взаимоотношения стали запретной темой. Разговоры свелись к минимуму: рот открывали только по важным причинам, чтобы уточнить какие-либо детали. Хисын тоже желал исполнить их номер идеально, поэтому уделял много времени чистке хореографий и различным мелким, но важным деталям — даже наклон головы и чуть более вытянутый вперёд носок имели огромное значение. Он явно старался оправдать своё звание лучшего студента, гордости преподавателей, и Сонхун однозначно не собирался в этом уступать.       Они действовали сообща, вкладываясь в общее дело со всеми силами. Пытались сделать всё возможное, чтобы передать свои чувства и внутренний мир через танец.       Пока Сонхуна душили ядовитые растения, прорастающие сорняками внутри, Хисына убивало жуткое молчание, которым он был сыт по горло. Их окружало мнимое смирение с неизбежным: снежный ком продолжает катиться со смертоносной скоростью, но ни один из них в упор не хочет этого замечать.       Сонхун отвечал кратко, а когда заговаривал первым, то предпочитал смотреть куда угодно, лишь бы не глаза в глаза. Ему всё ещё страшно увидеть в них своё отражение и признать собственное поражение. Своими действиями он будто бы говорил нечто вроде «да, это моя вина, это я во всём виноват». У Сонхуна всегда находились любые, даже самые тупые отговорки и причины, чтобы свести их касания и диалоги к минимуму. Даже когда где-то под кожей начинало слегка покалывать, а на кончике языка покоилась недосказанность.       Когда до Нового года оставалось меньше недели, тренировки прекратились. Их обоих похвалили за отличную работу на очередном оценивании, после чего Хисын предложил сделать передышку до следующего года, потому что, несмотря на абсурд всей ситуации, их тренировки дали свои плоды. Сонхун не мог не согласиться с такой чудесной идеей, потому что это был шанс прийти в норму, откиснуть, чтобы потом отдохнувшим и с новыми силами вновь двинуться в бой.       Профессор не ошибся, когда поставил их в пару — такая химия не могла привести к неудаче. Какими бы по итогу не выходили их взаимоотношения, результат всё же был всегда один. Сонхун ни за что не отдаст никому первое место, а Хисын не даст усомниться в своих способностях и в звании одного из лучших студентов на курсе. Тут они друг друга дополняли.       Под Новый год стало чуть полегче. В окружении семьи Сонхун смог почувствовать хотя бы немного тепла и комфорта, которого ему так не хватало. Мама, любезно подливающая соджу отцу, хохочущая сбоку Вонён и приглушённый шум от праздничной программы по телевизору, а ещё куча незнакомых ему людей и дальних родственников сделали своё дело. Сонхун оказался в той обстановке, которая никак не напоминала о совершённых ошибках. Он будто бы закрылся шторкой, позволив себе сделать глубокий вдох.       В ту Новогоднюю ночь у него получилось вернуться к прошлой жизни, вспомнить в ту версию себя, которая была идеальной: идеальный сын, идеальный студент, идеальный парень. Сонхун не запоминал количество влитого в себя алкоголя, но тяжёлые вздохи и нежный голос любимой девушки отпечатался на подкорке, действуя прям как морфий.       Он совсем не сдерживался, утыкался острым кончиком носа в выемку между её ключицами и издавал протяжные стоны, позволяя на одну ночь закрыть воющее сознание. Его организму была необходима разрядка именно такого рода.       Вонён впивалась ногтями в широкие бледные плечи, пыталась осторожными поцелуями вернуть Сонхуна себе. Она будто чувствовала, что нить, которая тянулась между ними все предыдущие годы, грозит вот-вот оборваться, и отчаянно старалась её сохранить.       Улыбка на её лице не спадала ни в первый поцелуй за вечер, ни когда запыхавшийся Сонхун слёг на неё сверху, по старой привычке зарываясь пальцами во влажные волосы.       Проводя вдвоём тихое утро в тёплой постели, Сонхун водил тонкими пальцами по её бледной коже, пересчитывая родинки, которых, как он заметил только недавно, гораздо меньше, чем ему раньше казалось. Сонхун рассматривал спящую Вонён, крепко обнимал её за талию и вслушивался в еле слышное сердцебиение, что теперь звучало, как нежная, его собственная колыбельная, позволяющая ощутить защиту и спокойствие.       Иллюзия того, что его сердце всё ещё принадлежало ей, сработала.

***

      — Непривычно, да? Я чуть не захрапел на лекции у профессора Хо. Ты бы её слышал, такая муть.       Голос Джеюна всегда действует, как батарейка, заряженная на сто процентов. Он способен любого выдернуть из комфортной зоны и заставить слушать только себя. Виноват ли в этом его бархатный голос или всё-таки умение подбирать слова?       — Тяжело разгрузиться после бурных праздников, а? — хохочет Джеюн, заливает в себя порцию кофеина, и откидывается на спинку стула.       Пока друг закрывает своё лицо стаканчиком, у Сонхуна появляется возможность немного отвлечься: он лениво обводит взглядом помещение, замечая, что сегодня Сону на смене нет. Вместо него за прилавком бегает бедняга Джо, который пытается разобраться с кофейным аппаратом и перепутанными чеками.       — Отдыхали-то только от силы два дня, если не считать тридцать первое декабря, — включается в беседу Сонхун, стараясь выглядеть непринуждённо. Он просто не выспался, сбив себе режим за эти два чёртовых дня. Теперь нужно как-то снова вливаться в человеческий ритм жизни.       После встречи с Джеюном и трёх нудных лекций у него назначена встреча с Вонён. Возле торгового центра открылась новая фотобудка, куда она очень хочет пойти, а Сонхун не может отказать, так как из-за подготовки к Фестивалю и попытках не сожрать себя заживо совершенно не уделял ей должного внимания.       Новый год, по мнению Вонён, прошёл прекрасно, и Сонхун не мог не согласиться. Первого января они почти до пяти часов вечера валялись в постели, просматривая старые зарубежные фильмы на ноутбуке и питаясь одной лапшой. Сонхун крепко обнимал её, щекой прижимаясь к тёмной макушке, а во время сна ощущал, как её длинные пальцы перебирают его платину. Вонён делала это с осторожностью, будто боялась разбудить его и испортить построенный безопасный для них мир.       Сонхун почти позволил себе забыть обо всех совершённых ошибках. У него это и правда отлично получалось, пока он не оставался наедине с собой и не начинал прислушивался к собственным мыслям в голове.       — Поэтому мы сами себе устроим отдых, — то, с какой интонацией Джеюн произнёс эти слова, настораживало Сонхуна чуть больше обычного. Ещё ни одна такая авантюра не приносила ничего хорошего. — Ёнджун решил открыть свои двери, блять, впервые за три года, и пригласил небольшой круг людей к себе. Выпить, поиграть во что-нибудь, просто отдохнуть. А так как мы с ним хорошо общаемся, то я любезно получил приглашение.       — Ты общением называешь перекинуться пару раз в Какао после попойки? — Сонхун не может сдержаться и прыскает от смеха, будучи в восторге сам от себя. Он, в отличие от Джеюна, правда общался с Ёнджуном, так как они являлись одногруппниками.       В предложении друга радовало только то, что собиралась небольшая компания: Ёнджун никогда не любил сборища, а незнакомцев в своём личном пространстве и подавно терпеть не мог. Есть высокий шанс, что привычные сто сорок человек сузятся до двадцати.       — Эй, — Джеюн пытается сделать обиженное выражение лица, но выходит плохо. У него будто бы отсутствовала функция злиться на Сонхуна даже в шутку. — В общем, ты мой плюс один. Погнали? Мы только на этой неделе вышли на учёбу, а уже так дерьмово. Не помешает отвлечься, тем более, скоро начнут обговаривать тусу по поводу конца учебного года, так что грех не пойти.       Сонхуна не вдохновляла мысль снова напиваться вдрабадан, если даже это необязательно — он просто знает, что точно напьётся, никак иначе. Но с другой стороны, у него была возможность расслабиться в последний более расслабленный месяц перед интенсивными тренировкам и экзаменами. В конце месяца, прямо перед Соллалем, как раз и планировался Фестиваль, а после него — оставшийся месяц учёбы, который точно вынесет мозг.       — Так когда будет твоя тусовка века?

***

      — Я совсем не ждал, что ты придёшь. Мы давно тебя не видели!       Привычно громкий Николас с всё ещё красными волосами приводит в чувства, заставляя вернуться в настоящее. Он передаёт стакан с пивом через нескольких людей, прежде чем напиток наконец переходит к Сонхуну, усевшемуся с краю широкого дивана.       Что ж, Сонхун не мог не пойти. Только идиот откажется от возможности провести вечер в приятной компании, где проблемы обходят стороной, утопая в литрах соджу и другого алкоголя. Да и Шим Джеюн бы ни за что не отвалил — ему не хочется одному торчать на подобных мероприятиях. Ну, точнее, пока какая-нибудь красотка не клюнет на его флирт. После этого — поминай как звали.       — Тебе твоя девушка запрещала приходить? Неужели Вонён боится, что у неё уведут такого красавчика, а?       Присутствующие студенты прислушиваются, обращая всё своё внимание на Сонхуна. Им тоже интересно, почему Ледяной Принц перестал появляться на тусовках так часто, как раньше.       — Нет, я сам не хотел, — непринуждённо хмыкает он, делая глоток, и наконец-то позволяет себе расслабиться, но только на короткое мгновение, пока пиво растекается по глотке, зарождая комок тепла в животе, — готовился к Фестивалю.       Ни для кого не было секретом, что для Сонхуна первенство и победа всегда играли огромную роль: он готов был шею себе свернуть, но доказать всем вокруг, что заслужил быть первым, быть на слуху, быть любимым.       — Ага-ага, Хисын то же самое нам плёл, — отмахивается Николас и наклоняется ближе, слегка сползая с дивана, будто хотел дотянуться до Сонхуна рукой. Этот парень временами вызывал недоверие своим желанием нарушить личное пространство. — Эй вы, два трудоголика, раньше времени не покажете свой номер соперникам, а? Мы тоже усердно готовимся, вообще-то. Но не забывай отдыхать хотя бы иногда, а то с ума сойдешь.       — Мы буквально то же самое сказали Хисыну сегодня, — выкрикивает откуда-то сзади Ким Чэвон с актёрского, выискивая на столах закрытую банку пива, где ещё не отпечатались ничьи слюни. Почти все банки были открыты, что дико её смущало. — И надеемся, что вы оба примите к сведению наши наставления! Хочется почаще видеть знакомые лица.       Общительности ей не занимать. И, говоря про знакомые лица, вечеринка не была бы ею без Ли Хисына, верно? Этого человека ждали всегда и везде, ведь любые заварушки, любые игры могли пойти в другое, более интересное русло, если он присоединялся к компании, а сами разговоры становились куда более живыми. Ёнджун же не зря с ним сдружился на втором курсе — знал, что из этого вылезет что-то крутое.       Радовались все, кроме Сонхуна. У него от тревоги сдавливало глотку. Присутствие Хисына в одном помещении не могло привести ни к чему хорошему. Сонхун всё ещё искренне наделся наладить свою жизнь и перестать совершать глупости.       Он уже почти перестал себя винить за тот поцелуй, списав всё на накопившееся напряжение, на неясность ума, на то, что слишком много переживает в последнее время, поэтому не может здраво мыслить. Сонхун старался найти своему поступку любое оправдание, лишь бы не начинать рефлексировать куда глубже.       — А мне казалось, тебе просто разонравилось у нас тусить, — продолжает Николас, усаживаясь поудобнее в свое любимое кресло.       «У нас» обычно подразумевает любое сборище, где присутствует Ёнджун и Николас, которые сразу становятся главными заводилами. Изредка к ним присоединяется Хисын: тогда переизбыток красного цвета в комнате доходит до почти нереального.       Украдкой Николас посматривал по сторонам, всё ещё надеясь на появление главного и такого важного гостя, но и основное веселье никто не отменял. Особенно, если есть возможность посплетничать.       — Вечеринки стали такими скучными?       Нет, думает Сонхун, они стали приносить разрушающий мою жизнь опыт.       — Хэй, у вас никогда скучно не бывает, не неси бред.       Вдруг в разговор вклинивается Хисын, плюхаясь на место рядом с ранее прибывшим Сонхуном. Будто это самая обыденная в мире вещь, будто он имеет право сидеть рядом. Будто они старые знакомые, хорошие друзья, но никак не те, кто друг друга на дух не переносит. Не переносили, по крайней мере, до определённого момента.       — Если бы позволяло расписание, то мы бы однозначно виделись почаще.       Сонхун сжимается моментально и пришпиливается к спинке дивана, мечтая влиться в кожаную обивку и стать с ней единым целым. С каких пор он стал таким боязливым? Хисын не может причинить ему вред, но он удачно справляется с этой задачей без попыток прикоснуться и давит морально одним своим присутствием, напоминая Сонхуну о собственных ошибках и провалах.       О том, что Сонхун умеет поступать неправильно.       Хисын по привычке закидывает на спинку дивана руку, в другой держа бутылку пива, и делает вид, будто правда не замечает Сонхуна. Его широкая улыбка направлена в сторону знакомых, глаза обращены туда же, переключаясь с одного человека на другого. Сонхун продолжает мирно сидеть на нагретом местечке, мечтая, чтобы всё так и оставалось.       — У вас самые лучшие и весёлые вечеринки, на которых можно отдохнуть, особенно после профессора Ча.       — Какой ты сегодня щедрый на комплименты, — подаёт голос студентка с курса помладше. Её вроде бы зовут Хеын, но Сонхун не может помнить наверняка. Вонён как-то упоминала нескольких девушек, с которыми ходит на пилатес по субботам, и Хеын в этот круг не входила, а значит, и не могла задержаться в памяти надолго. — Хорошее настроение? Или уже подействовало пиво?       Её игривая улыбка вызывает у Сонхуна только раздражение. Она ведь просто ведёт себя дружелюбно, скорее всего надеясь сегодня вечером встретиться с Хисыном в другом месте, в более уединённом.       Хисын был красивым молодым человеком, и это определённо глупо отрицать: у него острый кончик носа, подтянутое и спортивное тело, смуглая кожа с множеством родинок, яркие волосы, которые трудно не заметить. Черты лица не настолько острые, как у Сонхуна, но всё же цепляют. Конечно же, всех завораживала его улыбка: Хисын приподнимал один уголок губ, выпуская из рта смешок, что почти походило на ухмылку.       Нельзя удивляться, что к нему проявляют столько внимания. И нельзя из-за этого раздражаться уж точно. По какой причине? Сонхун к нему вообще никакого отношения не имеет.       — У Хисына редко бывает хорошее настроение в последнее время, — замечает Чонвон с другого конца комнаты, складывая руки на груди. Этот парень почти никогда не говорил первым, а если и вклинивался в разговоры, то присутствующие внимательно его слушали. Как и теперь, вся когда компания обращает внимание на него, стараясь вслушаться сквозь музыку и разговоры других людей в помещении. — Наша местная звезда загружается университетскими заботами и Фестивалем.       Обсуждения активно перетекли на возможных призёров и соперников из других учебных заведений, и именно тогда Сонхуна немного отпустило. Любопытные пары глаз переключились с их дивана, — а именно с Хисына, — на Чонвона и других ребят, кто осмеливался делать предположения и давать свои прогнозы.       Сонхун продолжает пить, вливая в себя очередную порцию слабоалкогольного пива, вскоре надеясь переключиться на что-то покрепче. В нём просыпается желание забыться в этот вечер, и Сонхун, разнежившись, даже успевает написать Вонён привычное «спокойной ночи», так и не получив ответа. Наверное, она давным-давно заснула, будучи такой же загруженной в первую неделю обучения.       Но спокойствие улетучивается сразу, как только по спине проходятся чьи-то пальцы. Чьи-то. Сонхун с первого раза догадался, кто осмелился вытворить подобное в помещении полном людей, но не осмелился развернуться, чтобы с вызовом взглянуть на виновника.       Пальцы двигаются почти невесомо, их едва можно почувствовать через плотную ткань толстовки, но сраная чувствительность срабатывает против.       Сонхун знает, что делает этот человек сейчас: бесстыдно флиртует с Хеын-или-как-её-там-зовут, попивая своё пиво. У этого человека всё прекрасно, у него отличное настроение и ни капли совести, если он решил, что имеет право касаться без разрешения после того, что было. После всех попыток забыть о случившимся.       Сонхун слишком устал анализировать, бежать, пытаться. Он не называет свои действия логичными: сбегает из студии после их поцелуя, игнорирует Хисына на парах и на рецепциях, позволяет ему и себе ответно пялиться, когда они находятся в окружении других людей, ведь так их никто не заметит.       Эта ужасная игра между сердцем и разумом должна прекратиться. Сонхун просто обязан поступать правильно, но как, если лёгкое нажатие кончиками пальцев так приятно ощущается на спине?       Хисын медленно ведёт вверх до загривка, осторожно захватывая указательным пальцем светлый отросший локон, который прятался за капюшоном. Сонхун преисполнился ненавистью к себе, потому что позволяет этому происходить и ничего не говорит против. Пока чужая рука движется туда-сюда, доставая до верхних позвонков, он даже не шевелится, запрещая себе сдвигаться даже на миллиметр, и держится за свой стаканчик, как за спасательный круг.       Какая-то часть, отвечающая за рациональность и пробуждающая совесть, кричит о том, что стоит отстраниться первым. Ему, как хорошему и честному человеку, не помешает встать и уйти в какое-нибудь другое место, где Хисын не сможет влезть в его личное пространство таким наглым образом снова. Другая часть, к сожалению, преобладающая, нашёптывала отвратительные вещи с просьбой остаться здесь. Она приказывала сидеть на месте и наслаждаться, потому что именно эти действия бросали Сонхуна в неведомую эйфорию, смешанную с глупыми попытками стать моралистом.       Пальцы Хисына ведь не совершают ничего противозаконного, насколько это вообще возможно; он мягко водит по грубой ткани толстовки, стараясь какими-то неведомыми силами прорвать её и коснуться горячей кожи. Это похоже больше на эксперимент: им дали возможность вдохнуть чуть больше воздуха и прибавить количество возможных вздохов до того, когда их удача кончится, и они оба упадут на землю, задыхаясь.       — Ещё одна гостья! Вы решили всех удивить и заявиться в честь Рождества? — вскрикивает радостным голосом Минджу, набрасываясь на шею своей однокурсницы.       Это заставляет Хисына моментально убрать руку, а Сонхуна — напрячься.       — Я приехала с сюрпризом не только ко всем вам, — Вонён улыбается своей фирменной улыбкой, способной осветить всю комнату, и направляется к своему молодому человеку, у которого начинает кружиться голова от потока информации.       Слишком много происходит. Стоит притормозить.       Когда Вонён останавливается у дивана, Сонхун уже стоит в ожидании, автоматически укладывая руки на её тонкую талию. Он даже и не заметил, как подорвался с места и освободил руки от бутылки, передав её кому-то поблизости.       — Я подумала, что стоит хотя бы один раз появиться и удивить тебя.       У Вонён глаза блестят от выпитого шампанского по дороге сюда. Доза алкоголя, плескающаяся в крови, не мешала ей более-менее ровно стоять на своих двоих, ладонями разглаживая толстовку Сонхуна, — они вместе купили такие парные в торговом центре года два назад.       — Да, у тебя это отлично получилось.       Сонхун улыбается так, что сводит челюсть, а клыки вылезают наружу. Ему не должно быть совестно за то, что он не позвал Вонён сюда: Джеюн назвал его своим «плюс один», рассчитывая вытащить друга в расслабленную атмосферу, а по итогу сам смылся непонятно куда.       Вонён жмётся щекой к плечу Сонхуна, пока он раздумывает над тем, как бы пробраться на кухню и предложить ей стакан газированной воды или сока вместо очередной порции высокоградусного пойла. На помощь, к счастью, приходит вышедший с кухни Сону, быстро сориентировавшийся в ситуации. Он сам выпил довольно мало, стараясь держать ясный ум для контроля над сегодняшней вечеринкой.       Сону, как кажется, единственный из всех присутствующих прекрасно понимал, зачем Вонён сюда пришла: он прекрасно помнил состоявшийся на днях серьёзный разговор, когда ему пришлось успокаивать её и аргументировать верность своего лучшего друга, потому что Вонён слишком сильно накрутила себя.       Возможно, как предполагал Сону, теперь всё встанет на свои места: Сонхун, что бы не творилось у него в голове, осознает, какую ошибку совершает. А Хисын наконец-то увидит, что он явно лишний в этой троице.       И прямо сейчас Хисыну приходится на них смотреть. Гостиная, в которой собрались одногруппники, не такая уж большая, как в доме Чонсона, и спрятаться в ней просто так не получится. Хисын любезно уступает подвыпившей Вонён своё место и приземляется на пол, где раскиданы подушки. На некоторых из них развалились старшие, а так же те, с кем он уже был знаком: Хисын смог разглядеть того милого бариста, сменщика Сону, а так же парочку студентов с факультета актёрского мастерства и фотографии.       Подсчёт знакомых лиц помогал забыть о том, что происходило чуть поодаль, совсем рядом. То, что бесило до невозможности и заставляло душу ныть, словно зверю. Хисын будто издевался сам над собой.       Почему нельзя просто забить?       Что в нём такого завораживающего, что постоянно зовёт к себе?       Нет, Хисын не хочет вести эти глубокие диалоги с самим собой, уж точно не сейчас. Он достаточно рефлексировал на Новый год, оставшись в компании гробовой тишины и всевидящего ястреба, который не уставал царапать его своими острыми когтями. Под вечер второго января Хисын был выжат как лимон, поэтому только радовался началу новой учебной недели, в отличие от остальных, потому что у него выдалась возможность не только вырваться из логова монстра, но и попасть в более безопасное место. Туда, где его всегда ждали.       Заявившись перед началом учёбы к Сакуре, Хисын очень надеялся на помощь, будто её квартира способна излечить его душевные раны. Он рассчитывал так легко избавиться от недуга, даже не прибегнув к разговору по душам, потому что каждый раз, когда Сакура интересовалась его самочувствием, в ответ она слышала только сухое «сойдёт». У Хисына попросту не хватало смелости ей признаться. Изо рта не вылетало ни одного правдивого звука, зато ложь лилась через край.       И теперь он здесь, проживает практически то же самое, что и в Новогоднюю ночь: его переполняет желание закрыться в комнате сверху, лишь бы никто не трогал, лишь бы не вздрагивать снова, когда кто-то шлёпает по спине, подкрадываясь сзади, обнимает за плечи. Хисын хочет, чтобы его тело не реагировало подобным образом — здесь все свои, здесь безопасно, он бывал тут так много раз, но переключиться получается с трудом.       Хочется закричать так громко, но так, чтобы никто его не услышал.       Хисыну не нужно внимание, когда он разваливается на части. Он не нуждается в пристальном взгляде со стороны, когда его переполняет агрессия, неприязнь, боль. Всё вместе и сразу.       Продолжая уверенно держать маску, Хисын довольно смотрит на окружающих, которые веселятся, пьют, смеются, по-настоящему отдыхают. Кто-то вливает в себя уже по третьей бутылке, кто-то молча осуждает малолетних пьяниц, а кто-то всеми силами старается играть на публику. Прямо как Сонхун.       За этим жалко наблюдать. Хисын ставит бутылку под стол и поворачивает голову на мягкий голос сбоку. Рядом с ним целенаправленно приземляется Хеын. Возможно, это и есть отличный способ пережить наступление неизбежного.

***

      — Умница, остался ещё один шаг.       Сонхун помогает Вонён спуститься к ожидающему такси, придерживая её за талию, чтобы та не свалилась в ближайший сугроб. По этой причине Сонхун наотрез отказался отпускать её одну.       Перемешанный между собой алкоголь дал о себе знать как раз в тот момент, когда время подходило к полуночи. Вонён хватило около часа, чтобы перебить шампанское виски и чем-то горьким, потом добавить нечто разноцветное и сладкое. Пока Сонхун находился рядом, стараясь следить за ней и передавать в руки только апельсиновый сок, её подружки подначивали выпить ещё одну стопку, за которой следовала и третья, и шестая. К половине двенадцатого Сону предложил вызвать такси.       — Я бы осталась ещё, но безумно хочу спать, — Вонён надувает губы, смотря на жёлтую машину с логотипом Какао, и поворачивается к Сонхуну, цепляясь за его плечи.       Тот даже не надел ничего сверху, выйдя на холод в одной футболке, пока толстовка оставалась лежать где-то в гостиной. Бледная кожа покрылась мурашками, и на неё приземлялись снежинки, за мгновение растворяясь. Своей температурой они жалили кожу.       — Я очень рада, что приехала сегодня. Не знала, что на подобных вечеринках бывает так весело. Обязательно передай Николасу, ладно? И Ёнджуну, кто бы не устроил эту тусовку. Всем им так и передай!       Её смех вызывает у Сонхуна лёгкую улыбку. Недалеко от них как раз докуривает Сону, наблюдая за парочкой из темноты. Это он предложил вбить два разных адреса, чтобы убедиться, что его подруга доедет домой в целостности и сохранности, а уже потом отправиться к себе на квартиру, где уже, скорее всего, давным-давно спал Рики. Сону самому пришлось бы вставать на работу рано утром, поэтому он ни в коем случае не обременял себя ношей в виде пьяной подруги.       — Да, конечно. Мне тоже понравилось. В следующий раз поедем вместе, — Сонхун улыбается ей, обнажая клыки, отчего в Вонён просыпается нечто нежное. То, по чему она так долго скучала, несмотря на совместный Новый год.       Она приподнимается на носочки, оставляя поцелуй на губах Сонхуна, который по температуре в эту минуту напоминал настоящего Ледяного принца, и вдыхает через нос, стоит хватке на талии усилиться.       Сегодня Вонён будто бы вспомнила, какого ощущается быть вместе с Сонхуном, быть любимой Сонхуном. Почти целый вечер он не отходил от неё, проявлял инициативу и не отводил взгляд, внимательно слушал любую сплетню и старался окружить заботой. Сонхун громко смеялся, расцеловывал её лицо, подносил напитки. Вонён почти перестала переживать насчет своих глупых мыслей. Её умную, расслабленную выпивкой голову не забивала всякая ерунда, кроме тех моментов, когда Сонхун на несколько минут впадал в своё редкое, но почти обыденное состояние: хмурился, глядя перед собой в одну точку. Вонён уже в который раз списывает это на усталость от излишней социализации.       — Я люблю тебя, — шепчет она прямо в холодные губы и отстраняется, ладонями продолжая держать его щёки. Так близко стоит, опираясь на носочки, и всматривается в родное лицо, отчего видит собственное отражение в тёмных глазах. — Спасибо тебе за сегодня.       Спасибо, что заставил перестать волноваться.       — Я тоже люблю тебя, — обыденно отвечает Сонхун, не сводя с неё глаз, но признание звучит не как отрепетированная и привычная фраза.       Он говорит это искренне, без притворства, всё ещё чувствуя на губах вкус её помады. На секунду Сонхун задумывается о то, как же ему повезло с такой чудесной девушкой. Он должен ценить, что имеет, потому что не многим может так повезти. Вонён отдаёт всю себя их отношениям, и он не имеет права их запороть. Никогда рядом не будет такой же невероятной девушки, как она.       Сонхун любит её. Не важно, как именно, но его чувства всегда искренние. Он думает о Вонён с особым теплом, с улыбкой на лице, а в последнее время — с нескончаемой виной.       Отвращение к себе берёт над ним верх, и иногда хочется выблевать все внутренности. Сонхун не привык поступать неправильно, поэтому он должен, нет, просто обязан исправить сложившуюся ситуацию. Исправить себя.       — Напиши мне, как доберёшься до дома. И не снимай куртку.       Сонхун поправляет фиолетовый тёплый шарф на её шее, закрывая подбородок, из-за чего Вонён смеётся и игриво бьёт его в плечо.       Когда она усаживается на заднее сидение в такси, со стороны дома к Сонхуну подходит Сону, потирающий замёрзшие ладони. Он с лёгкостью открывает переднюю дверь, мечтая поскорее оказаться дома и согреться под одеялом в компании сопящего Рики.       — Увидимся в понедельник, — улыбается Сону и слегка приобнимает друга за плечо, бросая короткий взгляд на дом Ёнджуна, где всё ещё продолжалась тусовка.       На этот раз оставлять Сонхуна одного уже не страшно: за время, проведённое бок о бок с этой парочкой, Сону на сто процентов убедился, что гроза миновала. На самом деле, он давно не видел Сонхуна таким активным, постоянно улыбающимся. Переживания вмиг улетучились.       — Я рад, что у тебя всё наладилось.       Вслух Сону не произносит то, что тревожит его больше всего. Сонхун ходил как в воду опущенный довольно долгое время, точно не договаривая о реальных причинах своего поведения, пока Сону, как хороший друг, просто оставался рядом, чтобы в случае чего подхватить его.       Сейчас Сону искренне верит, что наваждение спало, что больше Сонхуна ничто и никто не потревожит.       Сонхун дожидается, пока машина скроется за поворотом, и потирает свои руки, выпуская изо рта пар. Ему чертовски холодно, поэтому стоит скорее вернуться в дом, но чем дольше он стоит, тем сильнее замерзает организм, замедляя бешеный поток сознания.       Медленно разворачиваясь на пятках, Сонхун идёт обратно по протоптанной дорожке по направлению к входу, заламывая замёрзшие пальцы. С каждым шагом на душе становится всё тяжелее. Голос в голове не перестаёт кричать о том, что стоило забрать своё пальто и уехать с Вонён, а не оставаться в доме и продолжать веселиться, когда защита вдруг спала.       Теперь прятаться больше не за кем.       Сонхун чувствует, что стоило бы поступить иначе, но уже поздно.       Он всеми силами игнорирует фантомный взгляд из окна верхнего этажа, списывая свои ощущения на смесь текилы и соджу, взъерошивает пепельные волосы на макушке, стряхивает снег.       Сонхуну постоянно что-то кажется, так что вовсе неудивительно, что после выпитого в груди снова зарождался вредный комок, повышая чувствительность и нервозность.       За весь вечер Сонхун почти ни разу не подумал о Хисыне, что уже, по сути, можно считать победой. Да, они находились в одном помещении, но их окружало такое количество свидетелей людей, что пересечься было практически невозможно. Сонхун слышал заливистый смех Хеын, прекрасно понимая его природу, и убеждал себя, что вот так правильно. Так и должно быть. Пока он проводит время со своей любимой девушкой, Хисын клеит однокурсниц, потому что имеет на это полное право.       Сонхун делает вдох и прячет руки в карманах джинсов, мотая головой.       Ему стоит продержаться до утра.

***

      Сонхун выходит на открытый незастеклённый балкон, чтобы подышать свежим воздухом, несмотря на то, что буквально полчаса назад проводил Вонён и простоял на улице в одной футболке. Сейчас он хотя бы додумался надеть свою толстовку.       До одури хочется курить. После нескольких стопок соджу потребность в никотине возросла, потому что стало клонить в сон. Нужно очнуться, встряхнуть нервную систему и немного прийти в себя, поэтому рука тут же тянется к пачке, лежащей в кармане. Лёгкими движениями Сонхун достаёт сигарету, зажимая между зубов, щёлкает металлической зажигалкой и прикуривает. Каждая клеточка напряжённого тела расслабляется, заставляя облокотиться о перила.       Оказывается, всё не так уж и плохо.       Теперь, когда сигаретный дым заполняет лёгкие, Сонхун пытается сосредоточить взгляд на чём-то одном: на огоньках в окнах чужих домов, на свете фонарей, на фарах снизу проезжающих машин. Нужно отвлечься от гогочущих в голове мыслей. В последнее время их стало слишком много.       Сонхун выпрямляет спину, держа между пальцев сигарету, смотрит на тлеющий кончик. Прошедший месяц ушедшего года кажется настоящим безумием: ежедневные репетиции к Фестивалю, экзамены по всем важным дисциплинам и зачёты по факультативам, отношения с Вонён, недоверие и волнение Сону.       Последнее время Сонхун всеми силами старался вернуть свою прошлую жизнь. И, к сожалению, единственный человек, с которым он мог бы свободно поговорить обо всём, не боясь осуждения, был Джеюн, который делся хрен пойми куда. Дерьмо.       — Она хорошая.       Знакомый голос доносится сзади, а потом слышится хлопок двери. Музыка вновь снова становится тише. Все адекватные мысли Сонхуна улетучиваются, и он выдыхает, тут же поднося сигарету к губам.       Стоит избавляться от своих зависимостей. Желательно, от всех сразу.       — Да.       Сонхун не знает, что ещё ответить. Их ничего не связывает, разговоры и так становятся до абсурда глупыми, сухими, потому что оба закрываются в себе, избегая самой главной темы. Сонхун даже не позволяет себе смотреть на Хисына, потому что знает: ничего хорошего из этого не выйдет. Никогда не выходило.       Раздражается Сонхун уже по привычке, нервно выпуская дым изо рта. А Хисын молчит, тем самым умножая это чувство в тысячу раз. Сонхун всё такой же упрямый — он не планирует оглядываться, стараясь переключиться на какие-то другие вещи, более значимые, но сделать это очень проблематично. Особенно, когда чувствуешь позади себя того самого человека, из-за которого у тебя в голове полный хаос. Больше всего бесит, что Сонхун мог детально представить позу и лицо Хисына в этот момент, даже не видя его.       — Не знал, что ты куришь.       — У меня много плохих привычек, — Сонхун стряхивает пепел, усмехаясь нелепости этого диалога и всей ситуации в целом, — надо было послушать Вонён и уже давно выбросить их нахер.       И это чистая правда. Вонён не то чтобы противилась сигаретному дыму и неприятному запаху, но и не одобряла, поэтому в её присутствии Сонхун никогда не курил, а если они планировали встретиться, то очень долго жевал мятную жвачку или рассасывал ментоловые леденцы.       — Она права.       Теперь голос Хисына звучит слишком близко. Сонхуну кажется, будто он сейчас уткнётся прямо в его затылок, и, чёрт бы этого Ли Хисына побрал, лишь от одной смазанной мысли об этом по его телу побежали мурашки. Явно ничего хорошего они не предвещали.       — От некоторых вещей лучше избавляться.       В этот момент терпению Сонхуна приходит конец.       — Ты о девушке моей поговорить припёрся? — он не выдерживает и разворачивается, наконец-то встречаясь взглядом с тем, кто нарушил его почти идеальную идиллию. У Хисына будто бы прирождённая суперспособность портить ему жизнь.       Но Хисын стоит на холоде в свитере, закрывающем горло, и точно не собирается отряхивать снежинки, успевшие собраться на его огненных волосах. Сонхуна это зрелище почему-то завораживает. На своих ему никогда не удаётся разглядеть белые хлопья даже на фотографиях, потому что они сливаются по цвету, а у Хисына на макушке — настоящий пожар.       Хисын может растопить Ледяного принца, и это страшно.       Осторожно забирая из чужих рук сигарету, даже никак не касаясь, Хисын тоже затягивается. Через пару секунд наполовину скуренный бычок летит вниз с балкона, пропадая в огромном сугробе.       Судя по всему, отвечать на вопрос Хисын не собирается. В его глазах Сонхун успевает разглядеть тень раздражения и... обиды? По сути, коктейль из таких горячих, взрывных эмоций, перемешанных с алкоголем, должен дать отменную реакцию, но Хисын упрямо молчит. И по какой-то причине Сонхуна это пугает.       Когда кто-то в доме зовёт всех присутствующих поиграть, выкрикивая что-то про соль и текилу, Хисын делает ещё один шаг и протягивает вперёд свои руки. Сонхун с места не двигается, замирая. Буквально забывает, как правильно дышать, не зная, что будет происходить дальше, пока на его голову молча не натягивают капюшон. После этого Хисын ускользает так же быстро, как и летящий с неба снег, подгоняемым ветром.       Стоя на балконе в одиночестве, Сонхун обнимает себя за плечи, утыкается носом в холодную ткань капюшона, прикрывая глаза.       Что ж, оказывается, что иногда тишина куда хуже гневных тирад. Лучше бы Хисын накричал, ответил очередной колкостью, глупо посмеялся, да, боже, сделал бы что угодно, а не вот это.       Молчание Хисына не даёт ни единой возможности заглушить этот безобразный гул.       В голове стало ещё громче.

***

      Сонхун знал, что уходить с балкона — плохая идея.       Рой жужжащих мыслей всё ещё не давал покоя, а заглушить их можно было только алкоголем, потому что схема, несмотря ни на что, всё ещё оставалась вполне рабочей. Поэтому Сонхун, оказавшись внутри, сразу направился в гостиную, где собиралась вся активная компания: обычно после получаса от начала напитки всегда перетаскивают поближе, чтобы лишний раз не бегать на кухню и не мешать тем отчаянным, кто вдруг решит там уединится.       И вот в тот самый момент, когда Сонхун уже искал что-нибудь дельное, что поможет как можно быстрее опьянеть, его вдруг окликнули:       — О, а вот и претендент! Будешь играть? Нам не хватает одного человека, — Нин Ичжо, его одногруппница, складывает руки перед собой в умоляющем жесте и выпячивает губы, будто это действительно может помочь.       Взгляд Сонхуна падает на шоты текилы за её спиной, ухватывая и нарезанные дольки лайма в маленькой тарелке. На самом деле, если бы не сильное желание напиться, то Сонхун ни за что бы не согласился, но сегодня все звёзды сошлись в нужное созвездие отчаянного пьяницы. Если такого не существует, он готов создать самостоятельно.       — Да, я только за.       После этих слов толпа начинает шумно скандировать, улюлюкая, выкрикивая его имя, подбадривая, а Нин Ичжо отчего-то тянет его на диван, предлагая устроить голову на предложенной маленькой подушке в форме сердца.       Честно говоря, Сонхун вообще без понятия, что это за игра, но если в ней присутствует алкоголь и ему нужно его выпить, то он безоговорочно согласен. Но когда он тянется к шоту, намереваясь осуществить желаемое, Нин Ичжо бьёт его по запястью и хохочет, как и все ребята, что столпились вокруг.       — Нет-нет! Ты лежи смирно, — громко смеётся Николас, вытирая подступившие слёзы, и тычет пальцем куда-то вправо. — Пить будет Хисын. Нин-нин, давай, насыпь соль и объясни ему правила.       Пока слишком бодрый Николас продолжает шептаться с другими гостями, видимо, с теми, кто не до конца понимает, что сейчас происходит, Сонхун чувствует, как его прошибает током.       Нет, на это он не соглашался! Если бы кто-нибудь заранее предупредил о том, что нужно делать и, что немаловажно, с кем, то он бы тут же отказался. Да, может быть, это было бы позорно и странно, но зато у Сонхуна была бы хотя бы некая призрачная возможность на благоприятный исход. Не для этого он целыми днями избегает Хисына, чтобы сейчас оказаться вот в таком незавидном положении.       Из-за колючего шока, который прокатился по телу с ног до головы, неизбежно парализуя, Сонхун пропускает объяснения Нин Ичжо мимо ушей, еле как запоминая, почему змейку на его толстовке расстёгивают, почему дёргают футболку в сторону, почему на ключицы насыпают соль, царапающую кожу, и почему между его губ оказывается долька лайма.       — Это будет весело, — на своём родном, на мандаринском, говорит Николас, слишком перевозбуждённый и довольный, складывая руки на груди. Конечно же, он ожидает, что игра покажет нечто интересное, поэтому и рассчитывает главной звездой вечера сделать своего близкого друга, который последнее время выглядит совсем поникшим. Николас знает понаслышке, что Хисын всегда отличался особым энтузиазмом в таких развлечениях на тусовках. — Давайте, ну же! У нас уже очередь выстраивается.       И правда. Некоторые ребята, образовавшие круг у дивана, явно горели желанием попробовать сделать то же самое, разбившись на пары. Жаль, думает Николас, Ыйджу не любит скопления людей.       Когда лицо Хисына оказывается очень близко, у Сонхуна спирает дыхание. Его зоркий взгляд приклеивается к капле соджу, скатывающейся с уголка чужих губ. Он ловит себя на мысли, что хорошо, что упустил тот момент, когда Хисын опрокидывал стопку, потому что даже сейчас его кадык приковывал к себе взгляд. А ещё хорошо, что никто не видит, как нервно бегают его зрачки из сторону в сторону, потому что Хисын закрывает его своей спиной.       Как там говорила Нин Ичжо? Нужно действовать быстро?       Именно это он пытается сделать?       Хисын наклоняется к острой ключице, стараясь не вспоминать тот день, когда Сонхун стянул с себя футболку в тренировочном зале, когда они впервые поцеловались. Он правда, правда очень старается, честно, но сознание вновь и вновь застревает на этом смазанном кадре. Это ужасно мешает концентрироваться и так изменённому алкоголем сознанию, поэтому Хисын, не смыкая глаз, проходится языком по ещё холодной после уличного воздуха коже, чувствуя вкус соли и чего-то ещё, приятного и уже знакомого.       Когда Сонхун, сжав зубы, еле заметно дёргается от неожиданности, шумно втягивая воздух ноздрями, Хисын окончательно сдаётся.       Крики, разговоры и музыка на заднем фоне затмеваются неимоверным биением сердца и звуком циркулирующей крови. Сонхун отважно пялится в потолок, не обращая внимания на толпу пьяных однокурсников.       Ещё немного, всего лишь чуточку, и это пройдёт. Должно пройти после всего, что ему удалось пережить с самого начала этого учебного года.       Хисын прямо перед ним. Как тогда. Слишком близко, преступно близко. Сонхун улавливает его горячее дыхание на своих губах. И либо какие-то высшие силы сдержали почти ничего не соображающего Сонхуна от того, чтобы отчаянно потянуться навстречу, либо это был дикий неконтролируемый страх, но ему удаётся ровно лежать на месте, когда на его бледный лоб падает огненная чёлка. Хисын зубами захватывает лайм, выглядывая в чужих глазах своё отражение.       Казалось, что это начало конца.       Сонхун задыхается. Ровно секунда, одна чёртова секунда, отделяет его от возможной панической атаки, но он пытается удержаться на плаву. Очень пытается.       После восторженных криков, аплодисментов и нескольких хлопков по спине Сонхун хватает со стола наполовину пустую бутылку этой злосчастной текилы и драпает куда-то вперёд, совсем не разбирая дороги.       Фантомное дыхание на губах заставляет сжать руку в кулак, сдавить горлышко бутылки, чтобы почувствовать реальность, зыбкую и ускользающую.       Хотелось побыть наедине и скрыться в любом укромном местечке. Желательно, в чёрной дыре, в которую можно провалиться и исчезнуть.

***

      На улице уже давно стемнело, заметно похолодало, но Сонхуну — жарко. Очень жарко. За стенкой вовсю тусуются: громкая музыка ударяет по перепонкам, запахи алкоголя, электронных сигарет и чужого парфюма смешиваются в адский коктейль, который нельзя никак передать словами.       Так звучит и пахнет молодость.       Сонхун хотел бы наслаждаться своей молодостью, но пока выходит как-то с натяжкой. Сейчас вокруг него — только одинокая тишина пустой комнаты и полупустая бутылка текилы. Какая эта уже по счёту... пятая? Шестая? Уже и не помнит. Впрочем, не так и важно.       — Давай завязывай, — слышится откуда-то сбоку. Сонхуну не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто это. И так знает. — Сколько ты уже выпил?       — Видимо, недостаточно, потому что всё ещё... — он смотрит на протянутую руку, которая одним лёгким движением забирает у него бутылку, — ещё и украл моё.       Хисыну всегда казалось, что Сонхун слишком мило возмущается. Конечно, вслух в этом признаваться он не собирается, но этот пьяный бубнёж звучит ещё лучше, чем можно было представить. Когда Сонхун не идёт наперекор и не язвит, его вообще можно принять за миленького человека.       Отпивая немного из отобранной бутылки, Хисын садится напротив, прямо на чью-то кровать, — вероятно, хозяйскую, — и смотрит прямо в упор. Сонхун выглядит вполне расслабленным. Наверное, просто потому что пьян. Довольно непривычно сидеть на расстоянии вытянутой руки и не слышать в свой адрес резкие комментарии.       Может быть, это и к лучшему. Может быть, и нет. В любом случае, Хисын сейчас тоже не настолько трезв, чтобы думать на сто процентов рационально.       Возможно, именно по этой причине они молча пьют вдвоём, добивая эту несчастную бутылку, а потом курят одну и ту же сигарету, положив взаимный болт на то, что делают всё это в чужой спальне. Ёнджун на утро даже не вспомнит, что здесь кто-то мог быть.       — Знаешь, а ты можешь быть... спокойным, — вдруг говорит Хисын. Странно, как такие слова могут вылететь из его рта в адрес Пак Сонхуна, — я имею в виду, ну... типа, не возмущаться. Не спорить. Не отговаривать. Просто вот так... быть. Быть и всё.       Сонхун не отвечает сразу. Затягивается прямо из его рук, и это зрелище кажется Хисыну настолько привлекательным, что внизу живота тянет как-то слишком понятно, чтобы игнорировать это чувство. Но Хисын пытается. Честно-честно. Слишком долго пытается играть в дурачка и не замечать очевидного.       — А как ты можешь просто... — выдыхая дым в сторону, Сонхун приближается. Хисын может почувствовать его горячее дыхание на своих губах. — Ты просто...       Подходящие слова на пьяную голову никак не идут, поэтому Сонхун просто залипает, глядя то на чужие губы, то в глаза. Будто не может решить, что сейчас для него более привлекательнее и опаснее, поэтому хочет всё сразу.       Хисын правда старался игнорировать. Старался держать себя в руках, потому что так будет лучше не только для него, в первую очередь, лучше для Сонхуна, который каждый день доказывал им обоим, что нисколько не нуждается в обществе Хисына.       Только вот любому терпению приходит конец. Иногда многочисленные попытки обманывать себя и окружающих просто не могут увенчаться успехом.       Хисын — не железный.       И он не сдерживается.       Губы Сонхуна такие же, как в прошлый раз: мягкие, пухлые, немного сухие от мороза, горьковатые от выпивки, но всё равно кажутся самыми вкусными и сладкими. И ведь тот даже не сопротивляется, не каменеет — отвечает, более смело, развязно, не как в прошлый раз, когда первые несколько секунд замер каменной статуей.       Сейчас Сонхун ни на что не решается, не настраивается, а действует уверенно, даже с поплывшим сознанием.       Хисын позволяет себе маленькую шалость, утянув его на свои колени. На них Сонхун смотрится просто шикарно. Он уверенно хватается за крепкие бёдра, чтобы поднять его с постели, а Сонхун и сам приподнимается, чтобы помочь, коленями упирается в мягкий матрас и перекидывает свою ногу, открывая глаза только в тот момент, когда уже возвышается над Хисыном.       На спину ложатся чужие руки, а своими Сонхун хватается за широкие плечи. Ему хватает каких-то двух секунд, чтобы сфокусироваться на Хисыне и принять новую реальность. Конечно, он имеет полное право отказаться от неё прямо сейчас, но этого он не делает.       Сонхун больше не чувствует никакого надвигающегося шторма — вместо этого он позволяет себе оторваться от земли и улететь далеко-далеко. Туда, куда он, на самом деле, давно мечтал попасть.       В этих касаниях, во влажных звуках горячих поцелуев и спёртом дыхании и сплетается молодость — отчаянная, полная взрывных эмоций, даже немного бешеная. Но в моменте обоим слишком хорошо, чтобы думать о чём-то другом.       Сонхуна трясёт. От переполняющего шквала эмоций, от выпивки, от количества выкуренных сигарет, возможно, немного от холода. От Ли Хисына. От него явно больше всего.       У него ещё никогда не было такого. С Хисыном у него постоянно какой-то новый опыт. Первый враг. Первая ссора. Первая драка. Первый поцелуй с парнем. Первый парень.       Это происходит снова. Я не сопротивляюсь. И мне... нравится.       Мысли кружатся в голове Сонхуна, сталкиваясь, наполняя волной стыда, восторга и ужаса одновременно. Его тело, очень податливое, отзывалось на каждое прикосновение с пугающей готовностью, а строгий голос, тот самый, который всегда напоминал о правилах, о принципах, о долге, о Вонён, заглушался успокаивающим шёпотом прямо у виска:       — Тише... тише... вот так, да. Умница. Ты молодец. Тш-ш, иди сюда.       Выстроенная стена из принципов, убеждений и морали посыпалась на кирпичики в ту же секунду, когда Сонхун позволил себе выпустить облегчённый стон прямо в потолок. Его мозг снова наполнялся кислородом, а тело, больше не скованное никаким напряжением, перестало быть таким деревянным и непослушным.        Руки Хисына держали его так осторожно, будто боялись коснуться, а губы исследовали шею, ключицы, щёки, подбородок, изучая каждый миллиметр, пытаясь запомнить. Сонхун позволял и даже отвечал, стараясь пройтись по смуглой коже, но у него получалось дотянуться только до острых скул, из-за чего он раздражённо проходился по ним выпущенными клыками. Поцелуи становились менее неуверенными, более настойчивыми.       Его пальцы потянулись вверх, запутываясь в огненных волосах, чтобы притянуть ещё ближе. Сонхуну казалось, будто его фаланги горят, что он на самом деле окунул ладони в палящий костёр. В какой-то момент он издал тихий прерывистый звук, что-то среднее между стоном и вздохом, и почувствовал, как Хисын дёрнулся в ответ. Стоило опуститься чуть ниже на чужих бёдрах, чтобы окончательно потерять голову.       Это всё было как наркотик. Более сильный, чем соджу, чем любая другая выпивка. Всё, что Сонхун выстраивал долгие годы, методично и уверенно, растворялось, словно шипящая таблетка в стакане. В этой чужой спальне, на смятых простынях большой двуспальной кровати.       Он так долго сдерживался и убеждал себя в обратном, что сейчас уже попросту невозможно остановиться.       Нельзя всё перенять назад, ему хочется ещё, больше.       Сонхуну хочется забрать Хисына себе.       Ты предаёшь не только Вонён. Ты предаёшь самого себя. Алкоголь выветрится, настанет утро. И что тогда?       Какая-то крошечная частичка чего-то разумного заставила Сонхуна испуганно замереть, шумно дыша прямо в губы Хисына. И тот, казалось, почувствовал всё, понял без слов. Воздух из лёгких Сонхуна вылетал с лёгкой дрожью, ложась на чужие влажные губы.       Сейчас время застыло на той самой секунде, которая даёт шанс.       Хисын совсем не настаивал. Просто вёл ладонью по его спине, шептал что-то бессмысленное, ласковое, но настолько тёплое и приятное, что Сонхун успокаивался и снова тонул, потому что получал то, в чём даже себе самому не осмелится признаться.       Разрешение быть слабым. Возможность не быть идеальным и правильным Пак Сонхуном. Возможность просто чувствовать, не думая о последствиях.       И это разрешение оказалось гораздо сильнее совести.

***

      Хисын не может поверить, что это происходит на самом деле. Он даже не пил настолько много, чтобы привиделось нечто подобное. Поэтому он пытается убедить себя, наклоняется, чтобы прижаться сильнее, кожа к коже.       Это смешно. Удивительно.       Даже Ледяной Принц способен растаять под натиском неконтролируемого напряжения. Вряд ли бы Сонхун оказался здесь не по своей воле. Его всё вполне устраивает, судя по редким вздохам и несвязанным фразам, по тому, как он хватается за Хисына своими аристократичными пальцами, как за спасательный круг.       Захватывая зубами бледную кожу на ключицах, Хисын старается не оставлять на ней явных следов. Нельзя. Ничего из того, что здесь происходит, нельзя, но сопротивляться однозначному притяжению смысла тоже нет.       Сонхун цепляется за его плечи так, словно боится упасть, словно хочет вжаться ещё сильнее, когда Хисын опускается ещё ниже, обдавая жарким дыханием впалый живот, оставляя на нём влажные поцелуи и укусы, пока не хватается за кожаный ремень.       В этот момент Хисына мгновенно пробивает осознанием, что Пак Сонхун в его руках. Целиком и полностью. Сам попался, вручил себя, вверяя податливое, падкое на ласки тело так, словно его слишком давно не трогали, не гладили и не целовали.       Разве может Хисын отказаться?       Секундное замешательство вызывает недовольство где-то сверху. Сонхун, если бы даже и протрезвел немного, не осмелился бы уйти — ему слишком хорошо и спокойно, его сердце сбивается не от удушающей тревоги, а от наслаждения. Сонхун тянет руку вниз, сжимая зубы от обжигающего оголённую кожу холода, и снова опускает ладонь на взъерошенную копну волос, захватывая локоны своими дрожащими пальцами.       Нет, Хисын точно был бы идиотом, если бы отказался от такого.       Сонхун не сопротивлялся, когда Хисын, разобравшись с ремнём и молнией, стянул с него джинсы, не возражал, когда следом за ними куда-то на пол отправилось и нижнее бельё. Стоило опалить горячим дыханием истекающий предэякулятом член, что-то громко трескается — скорее всего, его державшаяся на соплях выдержка.       А когда Сонхун выгнулся в спине, издав сдавленный стон, в груди у Хисына что-то одновременно оборвалось и тут же ярко вспыхнуло. Это было невыносимо — видеть, как дрожат пушистые ресницы, как увлажняются уголки чужих глаз, как по покрасневшим щекам бегут две солёные дорожки, как безупречные ровные зубы впиваются в опухшую от поцелуев нижнюю губу, чтобы заглушить рвущиеся наружу звуки.       Это было слишком, сродни самой ужасной пытке.       Пак Сонхун был прекрасен, разрушительно и порочно прекрасен в таком положении, с разведёнными ногами, дрожащий и умоляющий. Где-то внизу живота затягивается узел, а по всему телу разливается очень знакомое тепло. Возбуждение смешивается с солоновато-горьким вкусом стыда и какой-то дикой, небывалой и запретной благодарности.       Спасибо, что принимаешь свою слабость.       Обхватывая его член ладонью, Хисын на пробу проходится по разгорячённой плоти несколько раз, свободной рукой упираясь в матрас возле головы Сонхуна. Его серебристые волосы раскиданы по подушке, лицо выражает полное блаженство, и это похоже на то, что Хисын хотел бы забрать себе. Именно этот момент ему хочется запечатлеть и отложить на подкорке своего нетрезвого сознания, потому что ещё ничего прекраснее он не видел.       Распадающийся на части Пак Сонхун похож на падшего ангела, и это так красиво.       — Мой хороший... Да, давай, да, вот так.       Возможно, Хисын и сам не особо вникает в то, что говорит, но это действительно хорошо работает. Сонхун хнычет и стонет, запрокидывая голову назад. Собственные руки, обычно уверенные во время танца, сейчас дрожат, боясь надавить слишком сильно, разбить происходящее, что кажется лишь хрупчайшей пьяной иллюзией.       Но всё реально.       Зарываясь лицом в плечо Сонхуна, утыкаясь в его шею, зацелованную и влажную, Хисын вдыхает лёгкий шлейф текилы, лайма, пота и чего-то чистого, ещё не такого знакомого, но это было им, Пак Сонхуном.       Хисыну просто жизненно необходимо запомнить этот запах. Так, чтобы тот въелся в него так же глубоко, как въелась эта невозможная мучительная тяга к Пак Сонхуну.       — Хи-Хисын...       Сонхун весь стыд растерял в ту же секунду, когда они наконец-то поцеловались. И сейчас уже так свободно, необдуманно, по-животному тянется к пульсирующей жилке на Хисыновой шее, выпускает клыки. Настоящие, не те, что носил в Хэллоуин. Втягивает в рот участок горячей кожи, проходится по ней языком и оставляет свою метку, которая начинает медленно расцветать ярким бутоном.       Хисын сходит с ума от того, что Пак Сонхун, Ледяной принц, ломается прямо у него на глазах, в его руках. Как же это, блять, приятно осознавать. Как приятно чувствовать, как приятно знать, что ты становишься и причиной, и следствием.       Под Хисыном сейчас уж точно не та всколоченная и вечно стервозная злюка из тренировочного зала, не тот идеальный студент, не тот холодный и отстранённый парень с недовольным лицом — под ним предстаёт абсолютно пьяный и невозможно красивый Пак Сонхун в своей жалкой человеческой уязвимости.       Впиваясь в его молочную кожу, Хисын сдерживается изо всех, оставляя горячий красноватый след.       Нельзя. Нельзя метить. Нельзя оставлять явные доказательства. Нельзя делать всё ещё более реальным, чем сейчас. Но где-то на периферии сознания маячило капризное «хочу, чтобы ты помнил».       Хочу, чтобы завтра, глядя в зеркало, ты видел всё, что случилось прошлой ночью. Хочу остаться на твоей коже этим незаживающим шрамом, ярким и кровоточащим. Хочу, чтобы ты не забыл о том, что сделал сам, и о том, что позволил сделать мне.              Хисын знает, что у них есть только сегодня. Только этот момент, который нужно ловить, который никак нельзя упустить. Именно поэтому ему хочется ещё больше.       Сонхун не может дать всё в полной мере, и это не плохо, потому что ожидаемо и закономерно. Хисын отыгрывается так, как только может: дёргает его ближе к себе, скатываясь на живот, грубым движением разводит в стороны его длинные ноги. Ртом Хисын опускается на жаждущий ласки член, помогая себе рукой и придерживая у основания. На самом деле, у него опыта в этом деле тоже нет, но двигаться на полном энтузиазме, следуя интуиции и чужой реакции, — всё ещё неплохая идея.       Оказывается, вот так трогать Сонхуна, ощущать его каждой клеточкой — ещё лучше, куда лучше, чем можно представить. Это даже словами описать никак не получается — нужно просто чувствовать, понимать, знать.       Хисын знает, что Сонхуну очень хорошо. Тут даже не нужны никакие признания, громкие слова и объявления. Иногда слова и правда не нужны, потому что достаточно просто увидеть. Тут случай как раз попадает под нужную категорию.       Рука ускоряет своё движение, а горячий рот и ловкий язык подстраиваются, встречая ответные хаотичные толчки дрожащих бёдер. Это то самое удовольствие, которым Сонхун был обделён. Не фальшивое, которым он убеждал сам себя на постоянной основе, потому что так будет правильно, а настоящее удовольствие, которое вырывается утробным звуком глубоко из груди.       Сонхун стонет громче, и это опасно, поэтому Хисын отстраняется с пошлым звуком, облизывается, смотрит вниз и любуется, пока пальцы, непослушные и липкие, разбираются с собственными джинсами. Только в этот момент он понимает, что на собственное возбуждение забил вовсе, несмотря на то, что член болезненно давит на ширинку, а боксеры пропитались сочащимся предэякулятом. Хисыну хватало картины перед собой, и, скорее всего, в какой-то момент он вполне мог кончить без помощи рук.       Обоих жесть как кроет.       Сонхун дышит загнанно, тяжело, словно только что пробежал несколько километров или танцевал пару часов подряд без остановок. Его член остался без внимания и теперь болезненно пульсирует, ожидая долгожданной разрядки, которой его так жестоко лишили.       Когда Хисын наконец-то приближается, сокращая расстояние, и наваливается на него сверху, словно коршун, Сонхуну хочется что-то сказать, но язык стал совсем ватным. В ту секунду, когда Хисын касается его руки, до этого комкающей белую простынь, и кладёт на свой член, намекая, он и вовсе разваливается на части.       Хисын, будто предугадывая заранее, накрывает рот Сонхуна своей ладонью. Из чужих губ вылетает сдавленный стон; вибрация еле-еле ощущается на коже, отдаваясь на ней жарким прерывистым дыханием.       Сонхун был громким, слишком громким даже для такой шумной вечеринки с долбящей барабанные перепонки музыкой.       Перспектива быть пойманными пугает. Несмотря на выпитое и на льющееся через край возбуждение, какая-то часть сознания Хисына всё ещё думает о безопасности. В отличие от Сонхуна, который продолжает мычать в его ладонь, пытается укусить, чтобы хоть как-то отпустить давящее напряжение. И даже в этом можно найти какое-то странное очарование.       — Тише, — шепчет Хисын, — тише. Нас услышат.       Ему хочется целовать эти греховные губы, топить звуки в поцелуях, собирать каждый вздох, каждый хрип и всхлип, отпечатывая их в памяти, выжигая на собственном черепе, на подкорке, но часть Хисына хочет, жаждет большего — этих бесстыдных и откровенных стонов, этого живого и разбитого Сонхуна, растерявшего совесть и здравый смысл, добровольно отдавшегося ему на растерзание.              В момент, когда рука Сонхуна дёргается первой, наконец-то проходясь по стоящему члену, Хисын закатывает глаза и сдавленно мычит. Если сюда кто-нибудь войдёт прямо сейчас, он точно пойдёт на убийство, потому что оторваться от происходящего будет хуже любого преступления.       Невозможно до конца самому осознать, насколько же прикосновения Сонхуна манящие и уверенные: от того, как он пытается водить рукой по чужому члену, чтобы попадать под толчки бёдер над собой, вообще сносит крышу.       Хисын старается прийти в себя и смотрит в его глаза, блестящие от слёз, видя в них не только своё отражение, но и что-то важное. То, о чём Сонхун никогда ему не скажет.       Слова могут искажать смысл, но глаза никогда не врут.       Помня об этом, Хисын ускоряется, чувствуя, что и Сонхун не отстаёт, несмотря на то, что уже, кажется, почти не соображает, больше действуя на чистом автомате, повторяя за ним. Он дрожит, еле-еле сдерживается. Хисыну тоже тяжело — ещё немного, и взорвётся.       Касание большим пальцем по головке заставляет Сонхуна вжаться затылком в подушку. Он ещё шире разводит ноги в стороны, чтобы позволить Хисыну уместиться между бёдер поудобнее, чтобы ощутить больше кожи, больше прикосновений, которых всё ещё мало.       Невозможно представить, что бы с ними произошло в тренировочном зале, если бы Сонхун тогда не сбежал и позволил себе остаться.       Они бы точно сгорели заживо вместе.       Ударная волна не пощадит никого.       И когда она накрывает Сонхуна, заставляя выгнуться в спине и судорожно вцепиться в скомканные простыни пальцами, Хисын догоняет за несколько движений и, вздрагивая, жмётся лбом ко лбу Сонхуна, шумно дыша. Ладонь, вся горячая, вспотевшая, мокрая и липкая, сползает вниз, позволяя тихому стону вылететь из пухлых искусанных губ.       — Хисын...       Шёпот Сонхуна, звенящий в тишине тёмной комнаты, за стенами которой гудел реальный мир, прозвучал так приятно, что Хисын, проклиная прилив нежности, осторожно провёл большим пальцем по его влажной щеке, ловя бегущую слезинку. Что говорить в таких ситуациях, он не знал, поэтому медленно опустил голову на Сонхуново плечо, утыкаясь носом в ключицу.       Вдыхать его запах, теперь уже такой знакомый, даже привычный, было очень... приятно. Приятнее, чем можно было представить.       Собственное сердце заболело от того, что его имя впервые за столько лет было произнесено не в качестве попытки возмутиться и оскорбить — прямо сейчас оно прозвучало, как способ сказать то, что другими словами передать невозможно.       Хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась.       И хоть эта мысль была наивной, глупой и слишком отчаянной для кого-то вроде Ли Хисына, но она всё ещё оставалась честной и абсолютно искренней.       Хочу, чтобы утро никогда не наступало.