Симметрия антиподов

      Холодный свет не проникает сквозь плотно задёрнутые шторы, но отпечатывается на чёрной ткани чуть виднеющимися пятнышками. В полумраке небольшой спальни, на двуспальной кровати, лежали два молодых человека, которых прикрывало одно одеяло.       Сознание возвращалось к Сонхуну медленно и мучительно. Он чувствовал чужую руку на своей талии и обжигающее дыхание прямо в затылок. Вдохнув сквозь извечную заложенность носовых пазух после сна, Сонхун почувствовал и всю симфонию различных запахов: пот, спёртый душный воздух, алкогольный перегар, еле заметный флёр сигаретного дыма — они стойко въелись в его кожу, в волосы, в лёгкие. Закружилась голова.       Сонхун лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и пытался собрать воедино осколки памяти о произошедшем несколько часов назад. Он не знал точно, сколько прошло времени, когда он вообще пришёл сюда, решив утопиться в текиле, но по ощущениям, скромным и примерным, сейчас было около пяти утра или типа того. Пьяный ты или нет, но биологические часы всё ещё работали как надо, не сбиваясь, и вытаскивали его из пучины собственного кошмара по расписанию.       Размытые картинки всплывали обрывками: горячие губы, руки на его бёдрах, талии, собственный голос, такой громкий и бесстыдный, приглушённый чужой ладонью... Боже.       Сонхун зажмурился, чувствуя, как по лицу разливается жгучий румянец.       Это был не пьяный сон — это правда случилось. Он позволил, нет, более того, сам откликался, требовал, умолял, окончательно теряя рассудок.       Рука, властно лежащая на его талии, слегка сдвинулась, и Сонхун застыл, затаив дыхание. Хисын, лежащий за его спиной, что-то невнятно пробормотал. Всё ещё спал.       Отлично. Это был шанс.       Единственный шанс сбежать, как можно скорее.       Сонхун стал выбираться с осторожностью, пытаясь не разбудить Хисына разрывом объятия. Каждое движение отдавалось странной болью, но не физической, а внутренней, словно он прямо сейчас отрывал от себя кусок, отодвигаясь сантиметр за сантиметром. Когда ноги успешно оказались на полу, а пальцы зарылись в мягкий ковёр, Сонхун почувствовал, как всё тело мелко дрожит, но явно не от холода.       Взгляд невольно зацепился за Хисына. Тот спокойно спал, его дыхание было ровным, а на лице не было ни тени привычной ухмылки — в этот момент он казался таким беззащитным и умиротворённым. Просто... человеком. И от такого вида, совсем нового, непривычного, даже странного внутри всё стянулось в узел.       Нервно кусая губы, распухшие и всё ещё красные после поцелуев, Сонхун нащупал на полу скомканную одежду, пытаясь найти свою в перемешанной куче, и стал натягивать наугад, полагаясь на удачу. Его футболка оказалась вывернута наизнанку, но сейчас это было вообще неважно.       Нужно было как можно скорее сбежать, пока Хисын не проснулся.       Одевшись и нашарив на столике свой телефон и ключи от квартиры, у Сонхун уже почти получается уйти. Ладонь опускается на дверную ручку, когда сзади доносится шорох одеяла, а потом негромкий хриплый голос останавливает его:       — Сонхун?       Всего лишь одно слово, его имя, пронзает его насквозь, вынуждая застыть истуканом. Оборачиваться было страшно, но и стоять спиной к огню — тоже, наверное, не лучшая идея.       — Уже уходишь? — продолжает Хисын, усмехаясь. — Использовал меня и сбегаешь с места преступления? Какое клише.       Сонхуну хотелось повернуться, хотелось закричать во весь голос, выпотрошить изнутри все противоречивые чувства, что так долго жрали сердце, словно паразиты, хотелось ударить, вмазать по этой самодовольной роже, прямо как тогда, два года назад на тусовке у Пак Чонсона.       Но прямо сейчас Сонхун стоял, с силой сжимая ручку двери дрожащей рукой, и не знал, что делать. В висках колотило, в груди всё заливалось лавой. Слова Хисына, едкие и злые, обжигали, вонзались в плоть, накрывая волной удушающего стыда.       Нужно уходить. Нужно сваливать. Скорее.       Но рука почему-то скатывается вниз. Казалось, ещё секунда, и он просто упадёт на пол. Позади раздались какие-то звуки. Судя по всему, Хисын скинул с себя одеяло и уже шёл навстречу. Теперь поворачиваться стало ещё страшнее, но не из-за возможности увидеть обнажённого парня напротив. Куда страшнее просто взглянуть ему в глаза.       Хисын остановился прямо за его спиной. Так близко, что Сонхун смог почувствовать исходящее от него тепло. Он стоял, зажатый между холодной дверью и горячим Хисыном, ощущая, как пол качается, уходит из-под ног, сотрясая его глупое тело.       — Так и будешь молчать? — прошептал Хисын прямо в его затылок. — Скажи хоть что-нибудь?       Словно следуя импульсу, инстинкту самосохранения, Сонхун тут же рванул на себя дверную ручку, желая скорее выбраться отсюда, но реакция Хисына была ещё быстрее: его рука вмиг схватилась за плечо, крепко, даже больно, заставив наконец-то развернуться.       Сонхун дёрнулся, но повиновался, не в силах сопротивляться.       Их взгляды наконец-то встретились.       Хисын стоял перед ним, к счастью, хотя бы в боксёрах, с растрёпанными красными волосами и... неяркими характерными следами на шее и на плечах. Следы его, Сонхуновых, зубов и ногтей. От этого зрелища вмиг перехватило дыхание.       Неужели это всё правда случилось?       — Куда ты так спешишь? — снова спросил Хисын, крепко держа. Смотрит мутным сонным взглядом, но в глубине карих глаз видно нечто большее, чем просто усталая раздражённость от каждого действия Сонхуна. — Нам надо поговорить.       Поговорить? Поговорить о чём? О том, что я снова предал доверие Вонён? О том, что мы натворили этой ночью? Или о том, что между нами происходит что-то ужасное, что портит не только наши и без того плохие отношения, но и мою жизнь? О чём ты хочешь поговорить, Ли Хисын?       — Не трогай меня, — пытаясь звучать более уверенно, фыркнул Сонхун и дёрнул плечом, чтобы вырваться из хватки Хисына.       Отходить назад было некуда: за спиной — только дверь, в которую он упирался, загоняя себя в ловушку. От этого становилось ещё хуже, и изо рта вылетает совсем жалкое:       — Отпусти.       — Зачем? — Хисын, пользуясь выигрышным положением, склонился так, что его губы почти коснулись губ Сонхуна. — Чтобы ты опять сбежал?       Чтобы ты делал вид, что ничего не было? Чтобы мы снова встречались в универе и смотрели друг на друга, зная, что было? Зная, что всё может повториться снова?       — Отпусти меня, — шепчет Сонхун. В его голосе нет ни тени былой уверенности в собственных словах и действиях. Только отчаянная мольба. — Это просто... это пьяная ошибка. Мы были пьяными. Я плохо помню. Пожалуйста. Не надо.       Сонхун лгал, нагло лгал. Он всё помнил.       — Не ври, — хмыкнул Хисын. Конечно, он чувствовал фальшь. Вторая рука опустилась на Сонхуново плечо, удерживая. — Не ври мне. И не ври самому себе. Пьяные или нет, но мы оба были там. Я был там. И тебе нравилось.       Хисын знает, что утром Сонхун будет жалеть.       Поэтому старается как можно крепче прижимать его к себе. Сонхун всё ещё никуда не сбежал и просто валялся, прижав к груди половину одеяла. Его белоснежные волосы распластались на подушке, словно корона. Настоящий принц. Ледяной принц.       Взгляд расфокусирован — всё-таки выпитый алкоголь и дымка после крышесносного оргазма дают о себе знать. Сонхун потягивается, носочками дотягиваясь до края кровати, и переваливается на другую сторону, пока Хисын удобнее устраивается рядом. На губах появляется улыбка. Сонхун сейчас такой невероятно нежный, тактильный, сам льнёт ближе и жмётся, словно котёнок, ложась на часть его подушки.       — Ты такой красивый, — шепчет Сонхун будто не своим голосом, смотря на Хисына. Его длинные пальцы очерчивают острый подбородок, мягко проходятся по линии челюсти.       А Хисын застывает, не зная, что сказать. Когда у него ещё выдастся шанс полежать рядом с полной противоположностью Пак Сонхуна вот так, пока тот не будет говорить всякие глупости, ругаться и убегать от него, как от чумы?       Отросшим ногтем Сонхун царапает кожу на щеке Хисына, играясь, приподнимается на локтях и внимательно смотрит, ведёт рукой по красным волосам, раздумывая... какой же раньше у него был цвет? Не помнит. За столько лет он не видел очень многих вещей, но пьяное сознание тоже не даёт углубиться. Сейчас это не так и важно — Сонхуну хочется слиться с Хисыном, стать одним целым, чтобы кожа к коже.       — Ты похож на Бэмби, — бормочет он, и брови Хисына поднимаются вверх.       Сонхун делился чем-то личным и сокровенным. Своими любимыми вещами, воспоминанием из детства. Тем, что, скорее всего, уже давно рассказывал Чан Вонён.       К сожалению, заплутав где-то в дебрях собственных рассуждений, Хисын пропускает тот момент, когда Сонхун начинает сопеть, уткнувшись кончиком носа прямо в его плечо. Усмехнувшись, Хисын накрывает их обоих одеялом, искренне надеясь проснуться вместе.       Чуть сжав его плечи, Хисын опускает ладони на предплечья. Сонхун не сопротивлялся. У него уже просто нет на это сил. Слова Хисына отнимали у него последние оправдания, ту единственную хрупкую соломинку, за которую можно было ухватиться и постараться вытащить себя обратно на берег.       Но именно это и заставило его собрать жалкие остатки воли.       Если Сонхун признается здесь, согласится, если даст слабину, то это конец. Тогда он не просто предаст Вонён окончательно, а предаст самого себя, прежде всего — идеального Пак Сонхуна, того, который совсем заблудился в темноте, провалившись в соблазнах, повязнувший в грехе и лжи.              Сонхун шумно выдохнул. Какая-то странная сила наполнила его тело, потекла в венах, когда он посмотрел прямо в глаза напротив. Наверное, именно она, эта сила, заставляла его выдерживать бесконечные нагрузки в университете, вставать, даже если упал очень больно, и всегда биться за первое место.       — Неважно, — твёрдо отрезал Сонхун, — нравилось мне, не нравилось... Это неважно. Нисколько. Даже если было. Этого больше не будет.       — Уверен? — цепкая хватка на предплечьях ослабла, но отпускать совсем Хисын будто не хотел.       — Да, — тут же, не думая, ответил Сонхун, чувствуя, как ядовитая горечь поползла вниз по горлу, отравляя внутренности, — уверен.       Взяв себя в руки, Сонхун использовал оставшиеся крупицы здравого смысла и вырвался, оттолкнув Хисына в грудь. Тот отшатнулся, сделав несколько шагов назад, и уставился на него, словно не веря в то, что видит и слышит. Стоял какой-то побледневший, полуголый на фоне тёмной комнаты и развороченной постели, которая стремительно остывала, потеряв тепло двух спящих на ней тел.       Пользуясь заминкой, Сонхун наконец дёрнул ручку и открыл дверь, выскакивая наружу. Он быстро шёл, чуть ли не бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь обо всё подряд, собирая каждый угол, словно за ним кто-то гнался, однако... никто за ним не следовал. За спиной не было слышно ничего, кроме сонного полупьяного бубнежа какого-то парня, который валялся на диване в обнимку с подушкой.       И больше ничего, кроме звенящей тишины и странного ощущения, что Сонхун только что совершил ещё одно чудовищное предательство.

***

      Он не знал, сколько прошло времени, но однозначно много.       Сонхун сидит в ванне, водя ладонью по поверхности тёплой воды. В запотевшем от пара помещении пахнет ванилью и сандалом; на полочке стоит ароматическая свечка, деревянный фитиль который тихонько потрескивает. Атмосфера приятная, должна расслабить душу и тело, но явно не сегодня.       Изначально в планах было искупаться в горячей воде, что так сильно контрастировала с погодой на улице, но чем дольше Сонхун находился в ванне, тем быстрее падал градус. Скоро должно стать совсем холодно.       Ну и пусть. Он не против заледенеть.       Сонхун отчаянно пытался смыть с себя произошедшее прошлой ночью. Вернувшись к домой ранним утром, когда холодное солнце едва ли касалось бледной щеки, он провёл целых два часа под душем, натирая мочалкой кожу до покраснения. Старался убрать въевшийся запах алкоголя, сигарет и Ли Хисына. Старался избавиться от всего, что могло бы напомнить о случившемся этой ночью. Почти стёр кожу, психанув и бросив мочалку под ноги.       Закрывать глаза страшно.       Каждый раз, когда Сонхун моргает, то вновь оказывается в чужой спальне, на той мягкой кровати, а не в тёплой ванне, и опускает взгляд на яркую красную макушку. Мягкие пряди щекочут низ живота, а тяжёлое дыхание приходится на те обнажённые участки кожи, открытые и манящие, которые он никогда не должен был увидеть.       Сонхун не может винить Хисына, но всё равно винит. Он обвиняет Хисына в том, что тот дал зелёный свет, не остановил, когда у него был шанс, и что поощрял всё происходящее. И себя винит в том, что напился, не уследил, позволил всему произойти. Ругает, как всегда делает после неудачи, но может ли подобное вообще сравнится с каким-нибудь дурацким проваленным тестом или плохой постановкой танца?       Прошлая ночь — не ошибка.       Прошлая ночь — настоящая катастрофа.       В сотый раз умывая лицо, Сонхун слегка хлопает себя по щекам, и сгибает ноги, выпуская из-под воды острые коленки. Ещё немного, и он сможет увидеть свои бёдра.       Бёдра, на которых всё ещё видит фантомные следы сильных рук, горячих губ и зубов. На автомате, вообще не думая, Сонхун проводит кончиком языка по своим клыкам, но тут же приходит в себя и дёргается.       Снова в голову лезут какие-то глупые мысли.       Дела шли куда легче до прошлой ночи. Да, сдерживать себя в присутствии Ли Хисына стало гораздо сложнее ещё с самого начала учебного года, когда их поставили в пару для Фестиваля. Казалось, можно было как-то исправить даже тот чёртов поцелуй, списав всё на наваждение, на минутное помутнение рассудка, да даже на какой-нибудь гипноз или сглаз, на что угодно, но только не искреннее желание.       Сонхун не мог позволить себе желать кого-то другого.       Было проще игнорировать, стараться жить дальше. Сонхун правда верил, что это только какой-то временный кризис, который наступает у многих людей в его годы. Он почти перестал винить себя за поцелуй, сосредоточившись на налаживании отношений с Вонён.       Господи, как он с ней поступил?       На прощение Сонхун не рассчитывает вовсе. На самом деле, он вообще без понятия, как подойти к ней с этим вопросом. Рассчитывать получить прощение — очень жестоко. Сонхун не хочет просить об этом, потому что не заслужил.       Как вообще признаться своей любимой девушке в измене?       После секса уже ничего не может быть как раньше.       Сонхун не сможет забыть призрачное ощущение чужих ладоней на своей талии, крепкую хватку на бёдрах и те слова, которые ему жарко шептали на ухо. Опуская ноги под воду, он проводит ладонью по голове, желая вырвать каждую волосинку, потому что их тоже касались.       И как теперь смотреть в глаза Хисыну?       Сонхун просто не сможет. Не получится. Не после того, что произошло. Не после того, что он сделал, не после всех действий и слишком очевидных реакций, которые говорили куда больше слов. Сонхун даже не помнит, как отрубился, но верить в то, что он не натворил чего похуже, всё-таки хочется.       Из-за него сразу у троих людей дерёт душу.       Страдает Вонён, ничего не знающая и никак не заслужившая подобного отношения к себе. А ведь она так старалась наладить их отношения.       Страдает Хисын, который переспал с ним явно не из-за галочки, не по приколу, не потому что был пьян и не понимал, что делает — он был гораздо трезвее.       Очень болит и у самого Сонхуна, отчаянно желающего сейчас вырвать своё дурацкое сердце, чтобы оно перестало так ныть.       Вода совсем остыла, обволакивая кожу колючими мурашками, но Сонхун не двигается. Этот холод, пронизывающий всё тело, кажется ему заслуженным наказанием. Лёгкая дрожь, бегущая по рукам и ногам, была совсем неважной по сравнению с тем, что происходило внутри.       Как теперь жить? Как смотреть в глаза Вонён, как обнимать её, чувствуя на себе касания другого человека? Как ежедневно посещать тренировки и занятия, где он неминуемо встретит Хисына? Как танцевать с ним в паре, в одном помещении, наедине, после всего, что было?       Что ты наделал, что ты наделал, Пак Сонхун?       Отгоняя от себя навязчивые образы, Сонхун шумно выдыхает и всё же решается закрыть глаза. Всё ещё страшно, но он упрямо задерживает дыхание, опускаясь под воду.

***

      Он испытывает всё и сразу. Бросает то в жар, то в холод. Собственное сердце стучит безумно быстро и даже не планирует переходить в свой привычный ритм. Казалось, что оно вот-вот остановится, но от этого легче не станет.       Так было не всегда, не со всеми. Сонхун не может вспомнить последний раз, когда его буквально трясло. Он искренне пытался перебирать выплывающие воспоминания, которые всегда заводили в тупик: кажется, Сонхун ни разу не задыхался, мало того, ни разу ему не хотелось задохнуться.       Отчаяние и желание одаривали одновременно. Он постоянно шептал себе под нос «господи», «да» или «пожалуйста», совсем забываясь, не контролируя, что именно говорит.       Кровать прогибается под весом чужого тела, стоит коленям опуститься на белоснежное покрывало. Отдалённым уголком сознания Сонхун радуется своей растяжке, без какого-либо труда закидывая ногу на широкое плечо.       Вид, открывшийся перед Хисыном — это нечто прекрасное, то, чего не покажут ни в одном музее, ни где либо ещё. Вряд ли у них найдется какой-нибудь одновременно достойный танцор и бывший фигурист, с трудом справляющийся со своей жизнью. Таких и правда не показывают общественности, а хранят, словно тайну, о которой не хочется рассказывать, потому что попытаются украсть.       Пак Сонхун — невероятный в своей противоречивости. Делает то, что давно хотел, всем видом показывая своё желание.       Хисын медленно проходится губами по раскалённой коже, и это правда похоже на рай. Слегка сжимая пальцами чужое колено, он кусает внутреннюю часть бедра, всё ещё пытается удержаться на месте и не потерять равновесие, потому что Пак Сонхун — само совершенство, и его многочисленные тренировки дали свой результат. Каждое действие вызывает у организма ответную реакцию, заставляя Хисына подминать под себя молодого человека, оставляя укусы на бледном бедре.       Сонхун выпускает отчаянный всхлип, прогибаясь в спине, и сразу же пытается закрыть рот своей ладонью, боясь быть услышанным. Он бывает чересчур громким, а в этом положении у него вовсе нет сил сдерживаться: набор неразборчивых звуков вылетает из груди. Хисын, блять, может собой гордиться.       Страх быть пойманным всё-таки просыпается в эту ночь время от времени, несмотря на количество алкоголя в крови.       Сонхун никогда себе не простит этого. Он точно знает, какую вину будет чувствовать утром, но эти мысли моментально улетучиваются, когда Хисын наклоняется вперёд, ложась на живот, когда обдаёт своим дыханием низ его живота, что моментально втягивается.       Это стоит запрошенной цены.       — Пожалуйста...       Сонхун слишком часто начал умолять Хисына в последнее время: во время практики, в зале, в момент их первого поцелуя, на вечеринке, даже сейчас. Никто не знает, что они находятся здесь, но точно догадались бы, чем они тут занимаются, если бы только послушали их одну секунду.       Совесть у Сонхуна сбежала давным-давно, как только в поле зрения появилась ярко-красная макушка.       Хисын спускается поцелуями ниже, продолжая оставлять мокрые следы. Почти не прижимается к горячей коже губами, а только легко касается, чтобы не сорваться окончательно и не пометить всего Сонхуна целиком.       Желание обладать этим человеком стало настолько сильным. Ему так хочется искусать Сонхуна, что все действия становятся резче в попытке не упустить момент.       Зубами Хисын слегка оттягивает кожу на бедре, довольствуясь вздохами напротив. У него создаётся стойкое ощущение, что ничем другим он и не хочет заниматься в жизни. Только слушать эти чудесные звуки.       Спустя какое-то количество времени Хисын наконец открывает глаза, фокусируясь на Сонхуне. Отстраняется от бедра, которое уже успело покраснеть, и встречается с осоловевшим взглядом из-под приоткрытых век. И что-то было в этом Сонхуне такое, что заставило Хисына тут же подняться и подползти на локтях, накрывая его своим телом.       Становится жарко.       Сонхуну холодно.       Он вздрагивает, ощущая каплю, текущую по виску, и вытирает лицо ладонью в полудрёме, стараясь оклематься, пока пялится в потолок. Простынь под его спиной пропиталась потом, как и одеяло, которое сразу остается в стороне. Неконтролируемое биение сердца является единственным звуком в данный момент, способным отвлечь от кошмарного сна.       Сонхун садится на краю кровати, массируя подушечками пальцев свои веки, под которыми блистают звезды. Делает несколько глубоких вдохов в попытках прийти в норму и тихо поднимается на ноги, оборачиваясь через плечо. Спящая Вонён медленно переворачивается на другой бок, недовольно потягиваясь. Видимо, ей тоже снится не особо приятный сон, но вряд ли это сможет переплюнуть его кошмар.       Босыми ногами Сонхун ступает на небольшую кухню, попутно вытирая пот с оголённой груди. Несмотря на холодную зиму, он чаще ложится спать без пижамы, в нижнем белье, и на этот раз решение было точно верным, потому что иначе пришлось бы кинуть вещи в стирку.       Рассказывать Вонён о причине своих снов тоже не хочется. Сонхун вряд ли бы смог объяснить ей свой тревоги.       Наливая стакан прохладной воды, Сонхун опирается об угол столешницы, вглядываясь в маленький, еле-еле видный уголок ночного Сеула через окно, прикрытое полупрозрачной шторой. Уже нигде не горел свет, поэтому он смело мог предположить, что все адекватные люди спят в такое время суток. Сейчас, наверное, около пяти утра.       Интересно, а он сейчас спит или так же места себе не находит?       Сонхун в три глотка опустошает стакан и ставит его позади себя, продолжая стоять на месте. Иногда вот так выпадать из реальности полезно, потому что помогает разгрузиться и расставить мысли по полочкам. Чаще всего подобный метод помогал, но когда Сонхун оставался один, то его сразу же начинала мучать совесть. Она скребётся своими острыми когтями о его душу, наказывая, и Сонхуну ничего не остаётся, кроме как смиренно стоять на месте. У него нет прав возмущаться.       Прошло почти три дня с той ночи. Сонхун жалеет, что у него нет никаких вампирских сил, что дар не спать по ночам никаким образом ему не передался, ведь на протяжении всего этого недолгого времени Ли Хисын посещает его сны либо в роли стороннего наблюдателя, либо как активный участник происходящего.       На этот раз сон оказался куда реалистичнее, чем обычно. Сонхун с лёгкостью мог отличить, где же реальность, но то, как по-настоящему ощущались чужие губы на его теле, полностью выбивало из колеи.       Сонхун мог поклясться, что будь он менее пьяным и чуть настойчивее, тогда могло случиться нечто более страшное. То, что вполне могло бы походить на сегодняшний кошмар.       Измученно опуская голову, Сонхун сдавленно мычит. Одно дело, если бы чувство вины ничем не сопровождалось, продолжало мучить его изо дня в день и давало необходимое наказание до момента, пока он не решится подобрать достойных слов и порвать с Вонён.       Нет, Сонхун не понимает, как рассказать ей всю правду. Расскажет ли он вообще? Вонён ведь не сможет оправиться от того, в чём ей хотят признаться.       Хуже всего то, что Сонхун испытывал кое-что ещё. Это кое-что было не слишком выраженным, но таким ярким, отчего кружилась голова.       Желание.       Оно никуда не ушло. Сонхун был уверен, что его тело и разум придут к единому соглашению, стоит только получить разрядку и достойное звание ублюдка, который не умеет держать свой член в штанах. Клеймо неверного бойфренда, наверное, облегчило бы ему жизнь. То, что он испытывает сейчас, никак не снимает с него ответственности.       Сонхуну хочется большего.       Мало того, ему хочется только одного человека и никого другого. И это то самое, что слишком долго грелось в груди, теперь разрасталось колючим кустарником в груди и подбиралось прямо к горлу.       Попробовав всего лишь маленькую дозу, вкусив запретный плод, а потом ещё одну такую же, ни один человек уже не сможет остановиться.       И на этот раз дело вовсе не в сексе.       Сонхуну хотелось выбросить из головы ту единственную ошибку, из-за которой он потерял сон, но не может.       Всё, о чем думает Сонхун — это Хисын.

***

      Несмотря на количество осадков в этом году, всех вполне устраивало такое положение дел. Снежные хлопья продолжали падать с неба, покрывая улицы Сеула белым одеялом. Добираться до учёбы теперь стало более проблематично, но красота вокруг стоила любых жертв.       Когда сразу много снежинок опускаются на тёмную макушку, Сону смущённо улыбается. Он почти не чувствует холод — только тепло, исходящее от человека напротив. Его счастливое выражение даёт зелёный свет: Рики смело поправляет зелёный шарф на тонкой шее, смахивая снег с волос. Именно благодаря ему, Рики, Сону пребывает в отличном настроении, ведь ещё три часа назад он был на грани от того, чтобы выйти из себя, и тогда бедолага Джо вполне мог остаться без головы.       Сону казалось, что ещё в прошлую пятницу у Сонхуна всё наладилось. Уезжая домой поздно ночью, со спокойным сердцем и улыбкой на лице, Сону оставил друга на тусовке, а теперь никак не может вытащить из того внятного ответа на вопрос, всё ли в порядке.       Вторник заканчивался тем, что Сонхун снова игнорировал все его сообщения. Сону не мог не злиться.       Спокойствие сохранялось только благодаря Рики: он каким-то чудесным образом воздействовал на Сону, за что был рад не только Джо, чья нервная система и так в край перегружена, но и Джеюн, мирно стоящий рядом с парочкой, сунув руки в карманы куртки. Не сказать, что он удивлён или недоволен, нет, на самом деле, многие в его окружении уже строили длительные отношения, поэтому Джеюн просто закрывает глаза на любые проявления нежности поблизости.       — Передай ему, чтобы написал, как время появится, — обращается к нему Сону, поворачивая голову. В подобные моменты его глаза выражали очень недобрые намерения, а по зрачкам можно было понять стоит ли ждать беды. Переглядываясь с Рики, Сону забирает у того из рук электронку с приторным клубничным вкусом, — или я откручу ему голову, клянусь. Ты меня знаешь, я это сделаю.       Иногда угрозы Сону звучали слишком реально, поэтому Джеюн тут же кивает, чтобы не нарваться на проблемы, и наблюдает за тем, как сладкая парочка скрывается в вихре снега по направлению к остановке.       Через пару мгновений из университета выходит Сонхун в расстегнутом пальто и со спортивной сумкой на плече. Кажется, возможная перспектива заболеть его вообще не пугала, особенно в такую погоду, пока он спокойно расхаживает в подобном виде, без шапки, пряча за ухом сигарету. В последнее время Сонхун стал очень много курить, как подметил Джеюн, однако говорить об этом вслух он не спешил, чтобы не разругаться.       С некоторых пор у Пак Сонхуна — до невозможности скверный характер и почти всегда ужасное настроение.       На платиновых волосах оседают снежинки, которые Сонхун с лёгкостью смахивает, тряся головой, только вот это всё равно бесполезно, потому что количества снега, падающего с неба, не уменьшается.       — Я уже замёрз. Просто пиздец, а не погода, — ругается Джеюн, пока они бредут в сторону любимого ресторанчика неподалёку от университета. Приходится петлять, огибая высокие стеклянные здания и толпы людей, но они отлично справляются с этой задачей, потому что после тяжёлого учебного дня хочется хорошенько поесть.       Сонхун, словно по волшебству при таких погодных условиях, успевает поджечь кончик сигареты, переступая через нерасчищенные участки тротуара, и молча соглашается с другом. И правда, стихия сегодня настолько непривычная, что даже в тренировочном зале с отоплением подмерзают ноги, отчего приходится заниматься в два раза интенсивнее, чтобы согреться.       — Мне интересно, что нас ждёт в конце января. Мы плавать начнём или как? Кстати, говоря про конец месяца, вы уже готовы к Фестивалю? Я видел отрывок подготовки Ёнджуна. Это бомба.       Джеюн не перестает тараторить. Сонхун не признается до конца, но он очень ценит эту черту: сам будучи достаточно тихим человеком, рядом с Джеюном можно позволить себе расслабиться, бесконечно слушая долгие рассказы и просто кивая в ответ. По факту, они оба друг друга прекрасно дополняли, особенно, когда начинали говорить громко и смеяться над чем-нибудь абсолютно несмешным.       Сонхун всегда расслабляется в присутствии Джеюна, но не в этот раз. Дрожащие на холоде пальцы еле удерживают сигарету, голова с самого утра ощущается слишком тяжёлой, набитой ватой. Сонхуну очень хочется приложиться к подушке, чтобы немного подремать. Желательно без мучающих каждую ночь сновидений.       Слова Джеюна перекрываются в сознании настоящей бурей. Сегодня на очередном оценивании присутствовал довольно популярный хореограф, что однозначно упростило задачу и позволило спокойно отрепетировать номер к Фестивалю в спокойной обстановке, немного снижая градус напряжения благодаря третьей независимой персоне. Не было неловких моментов, глупых разговоров и неуместных касаний. Они вообще старались не смотреть друг на друга, если этого не требовал сам танец, выстраивающийся на совместной химии. Как же это дико звучит, если учесть произошедшее.       Связка на середине хореографии представляет собой лёгкое касание пальцев, пока их колени упираются в пол. Даже такое непринуждённое и отработанное движение посылает волну мурашек по телу. Сколько раз пытались выстроить всё так, чтобы их ладони находились ровно напротив, но не касались друг друга, но всё было не так.       Они не говорили друг с другом с той ночи. Сонхун позорно сбежал и игнорировал присутствие Хисына как только мог, а сам Хисын в какой-то момент просто перестал пытаться: послал четыре сообщения, два из которых были прочитаны только в понедельник вечером и то остались без ответа.       Бесконечный жужжащий на протяжении нескольких месяцев рой пчёл в голове уже откровенно начинает сводить с ума.       — Я сделал кое-что ужасное, — начинает Сонхун, когда Джеюн впервые за их встречу ненадолго замолчал, — я изменил Вонён.       Казалось, думать о том, как именно это сказать, оказалось гораздо сложнее, чем просто произнести вслух. Признание вылетело само по себе, когда Сонхун был готов закричать от пожирающего чувства вины. Он мог поклясться, что всё его нутро кричало «ты чёртов предатель!» — Сонхун сам себя давно перестал узнавать, поэтому нисколько не удивлён выражению лица своего друга. Скорее его пугает дальнейшая реакция, но уже невозможно остановиться, когда словесный поток, прорвав дамбу, начал освобождать его от душевных терзаний. А затем Сонхун добивает, тихо добавляя:       — Я переспал с Хисыном.       И, слава богу, Джеюн уже закончил допивать свой чай с бергамотом, ведь громкий кашель мог легко привлечь чужое внимание, а расплескавшаяся жидкость явно не порадовала бы официантов, которым пришлось бы основательно убираться после их ухода. Джеюн еле слышно что-то бубнит на английском, и Сонхун, который особо с этим языком не в ладах, может сделать вывод, что тот, мягко говоря, в шоке.       — Это случилось на вечеринке в прошлую пятницу. Я почти ничего не помню.       Ложь.       Сонхун, если бы даже очень-очень сильно захотел, не смог бы забыть тот взгляд, которым на него смотрел Хисын, и то, как правильно его руки ощущались на теле.       — Не знаю, я просто...       Сонхун нервно запускает ладонь в волосы и некрепко сжимает их у корней, опираясь локтями о край стола.       Просто что? Просто не смог сдержаться на пьяную голову? Просто поддался желанию, которое сидело внутри так долго? Просто сделал то, что хотел?       Сонхун замолкает, когда перед ними ставят две большие тарелки с рисом и курицу кацу. Следом за едой приземляется и бутылка соджу, которая сразу же оказывается в руках Джеюна. Молчание друга нисколько не угнетает, судя по тому, с каким энтузиазмом тот открывает бутылку, поэтому Сонхун продолжает говорить, пока ему это позволяют:       — Я больше так не могу. Мне нужно было кому-то рассказать, я... я будто с ума схожу. Я не хотел этого делать, не хотел причинять боль Вонён, а теперь вообще без понятия, как ей признаться. Мне нужно...       — С Хисыном?       Джеюн отматывает разговор на пару секунд назад, всё ещё находясь на стадии принятия. Он, в отличие от Сонхуна, осушает почти всю стопку без предупреждения, а потом наливает себе ещё, откидываясь на спинку стула. Сейчас Джеюн вполне походит на того, кому только что изменили с тем самым Хисыном.       — С Хисыном, с которым вы чуть не подрались на втором курсе? С которым вы прямо сейчас активно готовитесь к Фестивалю? С нашим Хисыном?       — Не называй его «наш», пожалуйста, — раздражённо фырчит Сонхун, хватая палочки, но к еде не притрагивается.       У них что, так много людей с таким же именем по университету расхаживает, чтобы пришлось уточнять?       — Да, он.       Всё-таки язва уходит на второй план, и на её место возвращается прежний Сонхун. Он кусает нижнюю губу, исподлобья смотрит на Джеюна с еле прикрытой боязнью, будто бы существует вероятность получить палочками между глаз.       — Я никогда бы никому не рассказал об этом, но меня так душит чувство вины. Я не могу спокойно спать, не могу есть, танцевать, мне тяжело сидеть на этой сраной философии, если даже мы отсели друг от друга, — отпуская столовые приборы, Сонхун трёт лоб. Пора бы уже перестать столько хмуриться, иначе морщины раньше времени появятся. — Я очень старался вернуть наши с Вонён отношения к прежним ещё осенью, потому что мы отдалились друг от друга, а теперь мне придётся вовсе расстаться с ней, потому что она не заслуживает обмана. И я не смогу находиться рядом с ней, зная, что натворил...       — С осени? Столько уже это продолжается? — прерывает Джеюн, явно возмущённый всей ситуацией. Он не высказывает своё мнение по поводу всего, потому что Сонхун всё-таки его близкий друг, который явно находится не в лучшем состоянии, но нельзя сказать, что Джеюн в восторге от того, что узнал. А ещё он не понимает, как от разговоров о Хисыне в негативном контексте они вдруг перешли к тому, что обсуждают в данный момент. — И какого хера ты так долго молчал?       У него будет ещё куча времени поругать Сонхуна за необдуманные решения, Джеюн обязательно выделит его на воспитательную беседу, но сейчас другу нужна поддержка. Несмотря на то, что Джеюн не одобряет его поступок, совсем, нисколечко, но у него опускаются руки от вида настолько разбитого Сонхуна. Видимо, тот сам себя и так достаточно наказывает, раз скрытое вырвалось в неожиданный момент.       — Потому что даже думать об этом неправильно, а вслух произнести — ещё хуже.       Сонхун опрокидывает стопку соджу, стараясь не пьянеть и не злоупотреблять, ведь, как показывает практика, с алкоголем у него отношения плохие. Но теперь становится легче, потому что есть возможность выговориться тому, кому доверяешь, а не держать всё в себе.       — Я знал, что это неправильно. Старался не думать обо всём, что связано с ним, а теперь мои отношения разрушены. И всё, к чему я так долго и отчаянно стремился, может разрушиться. Из-за него.       Сонхун не может называть его имя — теперь оно ассоциируется только с разрушением, с тем, о чём обычно предостерегают заранее, от чего просят держаться подальше, чтобы не испортить себе жизнь.       — Пока плохо будет только одному человеку, и ты это прекрасно знаешь. Хисын не стал той причиной, из-за которой ты так поступил.       Озвучивать и так очевидное Джеюн не стал, хватаясь за палочки и придвигаясь ближе к столу. Как бы сейчас Сонхун не пытался во всех бедах обвинить только одного Ли Хисына, от этого ничего не изменится. Что-то внутри него всё ещё яростно борется, и Джеюну от этого очень грустно. Слегка нахмурившись, словно задумавшись, он смотрит на Сонхуна, становясь более серьёзным:       — Ты должен признаться Вонён. Она не заслуживает обмана, понимаешь же? — когда Сонхун сразу кивает, Джеюн принимается за куриную котлету. Несмотря на тяжёлый разговор, он всё ещё безумно голоден, никакая сплетня это не перебьет. — Вот и отлично. Тогда замолчи и поешь, а то выглядишь хуже призрака. Ты всегда был таким бледным, но теперь...       Джеюн медленно пережевывает и наклоняется вперёд, прокручивая в голове все те годы, которые провёл бок о бок с Сонхуном. Он всегда считал своего друга самым идеальным человеком. Сонхун, чёрт его дери, буквально не умеет ошибаться и всегда стремиться к самым высоким результатам. Он очень добрый, умный и правда невероятный молодой человек, способный пробить себе путь на любую вершину. Джеюн знает, что у Сонхуна тёплое сердце и одновременно отвратительный характер, вкупе с бесконечным желанием угодить всем подряд.       — Я на твоей стороне, Сонхун. Я не ненавижу тебя и не осуждаю. Что бы ты не сделал. Поэтому после ужина можешь поделиться всем, что тебя беспокоит, если станет легче.       Сонхун не мог желать друга лучше, чем Джеюн.

***

      Зимой солнце почти не греет, а сегодня даже нисколько не радует. Сонхуну кажется, что оно над ним издевается, заставляя щуриться. Холодный свет проникает через большое панорамное окно, разрезая полированный паркет студии длинными полосами. Пахнет канифолью и потом, немного — тем же лавандовым освежителем воздуха. В зеркалах отражаются лица напряжённых студентов, но сегодня их чуть меньше, чем обычно.       По левую сторону от зеркал расположился высокий стул, на котором властно восседал профессор Кан, держа на коленях канцелярский планшет и крутя в руке простой карандаш. Казалось, мужчина не мог сидеть спокойно, но к этой особенности все уже давно привыкли, потому что и сами были такими же.       Сонхун стоял у стены, заканчивая растяжку: он уже хорошенько разогрелся, заранее придя сюда. Каждая мышца его тела была готова, уже сама по себе рвалась в пляс, но в голове до сих пор царил кавардак: мысли постоянно возвращались туда, куда не стоило, накрывая волной ледяного стыда, такого колючего и тошнотворного. А прямо сейчас должно произойти то, к чему они стремились последние несколько месяцев.       Столкновение, неотвратимое столкновение двух личностей, слишком разных, настолько, что всё это помещение при их контакте вполне может взлететь на воздух.       Последние дни Сонхун избегал Хисына всевозможными способами. Даже придя сюда, он успешно проигнорировал его, но сейчас, чувствуя присутствие и невероятную энергетику, словно ощущал дыхание прямо на своём затылке и не решался смотреть в его сторону.       Слишком непонятно. Слишком страшно.       — Начинайте, когда будете готовы, — голос профессора Кана разрезал тишину.       Сонхун готов точно не был, но другого выхода нет. Если бы у него была возможность позорно сбежать и спрятаться где-нибудь подальше, то он бы ей, наверное, непременно воспользовался, но потом жалел всю оставшуюся жизнь, проклиная самого себя, Ли Хисына и весь мир вокруг.       В отличие от него, Хисын выглядел куда лучше: кивнув, он уверенно направился в центр зала. Ноги Сонхуна, вопреки протестующему сознанию, понесли его туда же.       Подготовившись, оба встали в свои стартовые позиции — лицом друг к другу, совсем рядом, буквально в полуметре. Ещё полтора месяца назад эта дистанция казалась им довольно сносной, но сегодня расстояние казалось безумно коротким. Хисын глянул в сторону Николаса, которого попросил ассистировать во время финального показа хореографии, давая молчаливый знак включать музыку.       Сонхун закрыл глаза, выдыхая, на секунду сжав ладони в кулаки, чтобы прогнать всю внутреннюю дрожь. В таком положении приходилось смотреть прямо в глаза Хисына, и, конечно же, избежать этого было нельзя, потому что именно они эту деталь и придумали. Так часто делали танцоры, занимающиеся контемпорари в паре, и Сонхун сам предложил подобное движение, но прямо сейчас любое пересечение взглядов было чересчур невозможным.       Но это всего лишь хореография, которую мы придумали самостоятельно, которую учили несколько месяцев. Просто танец. Просто отточенная техника. Ничего больше.       Наконец зазвучали первые ноты, и тихая студия наполнилась таинственной мелодией.       И они начали.       Одновременно резко отвернулись друг от друга, почти агрессивно разрывая визуальный контакт. Каждый сделал шаг в свою сторону, отходя, ещё больше увеличивая зияющую пропасть между.       Дышать стало чуть легче.       Когда грянул первый чёткий бит, оба повернулись к зрителям, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, как сводятся лопатки, обрезая крылья. Едва музыка набрала силу, быстрым движением они вскинули руку к голове, к виску, словно пытаясь унять нарастающий гул, выключить его, потом так же резко рука вытянулась в сторону, словно отбивая какую-то невидимую преграду.       Каждое движение — абсолютно одинаково, выверенно, заучено до боли, до мушек перед глазами, до сбитой дыхалки. Каждый элемент танца — зеркальный, идеально синхронный, но под настроение песни кажется холодным и отстранённым, словно два рассказчика, совершенно разных по темпераменту, ведут два параллельных монолога, переплетая их с льющейся из колонок мелодией.       Первая часть хореографии была проще: они передвигались отдельно, никак не взаимодействуя, а просто отражая друг друга, позволяя двум конфликтующим личностям сталкиваться. Так и было задумано.       Это было противостояние антиподов, рождённое из схожести и непохожести одновременно, как описал Хисын во время одной из многочисленных тренировок.       Сонхун не думал. Он чувствовал. Чувствовал бит, который стучал в его висках, словно колокол. Чувствовал каждую мышцу и сухожилие, не думая, работая на чистом автопилоте, врезаясь в танец всей душой. Чувствовал паркет под собой.       И чувствовал Хисына.       Его присутствие было очень живым и невозможно реальным; повороты, взлёт руки, сдержанный выдох — Сонхун улавливал всё, даже самые мелкие детали, которые, может быть, и не замечал никто, кроме них. Его тело откликалось с такой же яростью и точностью, нисколько не отставая.       Пак Сонхун в жизни и Пак Сонхун во время танца — это два разных человека. В который раз он сам в этом убеждается.       Мелодия нарастала, как и напряжение. Они начали двигаться по кругу, спинами к друг другу, но во взмахах появилась необычайная лёгкость. Взмахи рук стали плавнее, но не теряли своей синхронности, даже в тот момент, когда они не видели друг друга, оставаясь связанными одними звуками и обрывистым вокалом Холзи, поглощёнными под эффектом реверберации.       Круг сужался с каждой секундой. Всё ещё стоя спинами к друг другу, они вдруг отталкиваются с места, закрутившись в вихре, и наконец разворачиваются на девяносто градусов. Снова — лицом к лицу, глаза в глаза. Дыхание, натренированное за долгие годы, отчего-то вдруг в унисон сбивается.       Однако у них нет шанса оступиться. Ни единого.       Очередной бит разрезает накалившуюся атмосферу, и они оба наклоняются, выгибаясь в идеальную напряжённую дугу, ощущая каждую горящую мышцу. Одна нога отрывается от пола, описывая широкий круг в воздухе, пока плечо уходит вверх, утягивая за собой грудную клетку, спина прогибается ещё ниже, а голова откидывается назад, обнажая выразительный кадык — создаётся одна общая картина, созданная из двух странных, но волшебно сочетающихся противоречий, утопающих в симметрии.       Когда они падают на колени перед друг другом, вокруг, кажется, начинает что-то гореть. Возможно, последние остатки здравого смысла. Возможно, крохи надежды на то, что всё может измениться.       Но одно колено отодвигается назад, нога вытягивается, а ладони упираются в до блеска вычищенный паркет. На этот раз они ещё ближе, настолько, что сквозь музыку слышат тяжёлое дыхание.       Пальцы чертят ровную линию по полу, прежде чем касаются друг друга. От этого взаимодействия едва ли не летят искры во все стороны, но это — всё ещё элемент хореографии. Сначала они соприкасаются самыми кончиками, кожа к коже, тепло к холоду, пока вверх, к плечам, бегут мурашки от электрического разряда, такого запретного и невыносимого физического контакта.       Сонхуну хочется большего. Сонхуну хочется сбежать.       Но он замирает, отзеркаливая Хисына, поднимает руки выше, позволяя их пальцам переплестись на несколько мгновений, соединяясь в немом диалоге, полностью понятным только им самим. Когда пальцы упираются в друг друга подушечками, то создают хрупкую дрожащую арку, которая словно пытается сдержать в себе всё невысказанное, всю ярость, злость и стыд одновременно.       И снова — глаза в глаза.       На один жалкий миг все маски спадают, и Сонхун клянётся себе, что видит во взгляде напротив чёткое послание, отдающееся импульсом прямо в грудь:       Ты и я. Мы оба здесь. И ты наконец-то смотришь на меня.       Пока не наступает тот самый момент развязки, снижая невозможно высокий градус напряжения. Связь резко обрывается, забирая с собой осколки тепла: грубым движение, словно обжёгшись, они отдёргивает руки назад. Это движение почему-то было почти больным физически, потому что мышцы вдруг взвыли от изменения напряжения, и Сонхун едва ли удержал своё тело на ногах.       Ещё не время. Соберись, мать твою. Соберись!       Они отскакивают друг от друга, увеличивая расстояние, откатываются назад, ударяясь спиной о паркет, прежде чем вскочить на ноги. Хисын, сделав резкий перекат в сторону, поднимается следом, словно их синхронность под конец дала какой-то сбой, но всё шло по плану, нисколько от него не отклоняясь.       Едва ударяет последний аккорд, разбивая вселенную в этой студии на до и после, они оба замирают в финальных позах. Снова стоя напротив, глядя глаза в глаза, разделённые всего парой шагов, но уже чуть ближе, чем в начале, будто два одиноких острова, которые омывает один и тот же бурный океан.       Тишина, наступившая после окончания песни, оглушала.       Сонхун, не в силах выдержать чужой испытывающий взгляд, наконец отвёл свой, чтобы посмотреть на профессора, искренне надеясь, что повторять то, что они только что вытворяли, не придётся.       Он просто не выдержит ещё раз.       Профессор Кан, слишком задумчивый и тихий, медленно покрутил карандашом, словно музыка всё ещё не кончилась, потом что-то пометил на листе бумаги, прикреплённом к канцелярскому планшету, смотря на две застывшие фигуры впереди.       — Да, — наконец произнёс он. В его обычно сухом и безэмоциональном голосе промелькнула капля удовлетворения, которое удосуживались услышать отнюдь не все. Даже самые лучшие из лучших. Но, видимо, всё же им повезло попасть в узкий круг счастливчиков. — Именно это я и хотел увидеть.       В ушах стоял настоящий гул. Кровь бешено циркулировала, и больше всего хотелось свалиться на пол от усталости и эмоционального перенапряжения. Сонхун не помнит, что ещё говорил профессор, потому что каждое его слово сливается в одну тягучую кашу, давящую на и так перегруженные мозги. Их хвалят, назначают окончательные даты Фестиваля, а он не может ни о чём больше думать.       Едва преподаватель заканчивает, все студенты, прошедшие итоговый просмотр, тут же сматываются, радуясь возможности отдохнуть. Николас был первым, кто покинул студию, но Сонхун почти его опередил. Он уже и не помнит, как лихорадочно схватил свою сумку, как вылетел в прохладный коридор, пытаясь дышать полной грудью.       Сонхун оказывается себя в туалете и долго держит руки под ледяной водой, пытаясь смыть с кожи следы чужих прикосновений, используя очень много пахнущего пионами мыла. Красная потёртая кожа выглядит неестественно-красной на фоне очень бледного лица.       Несмотря ни на что, ладони всё равно горят, как бы Сонхун не старался.

***

      Хисын не привык себя жалеть.       Он всегда прикладывал максимум усилий, чтобы мир вокруг видел его таким: стойким, храбрым, готовым ко всему. Хисын тянется к миру с распростёртыми объятиями, желая получить хоть маломальскую каплю солнечного света, который будет способен согреть и дать капельку сил на грядущий день.       Тренировочный зал стал его вторым домом. Хисын почти прописался в четырёх стенах с деревянным полом и запотевшими стёклами, где был слышен постоянный топот и тяжёлое дыхание — все признаки того, что он старается.       То слово, которое он с годами стал ненавидеть, но всё еще прокручивает в голове, если что-то идёт не так.       Старайся. Ты можешь лучше. Ты должен уметь лучше.       Почти единственные моменты в жизни, когда его череп не разрывался от бушующего океана, включали в себя посторонние звуки, которые хоть как-то перекрывали этот гул внутри. Хисын часто находил себя в обществе своих не совсем трезвых одногруппников, ощущая себя, к счастью, наиболее вменяемым среди них — доказательство того, что он способен контролировать себя и в какой-то степени быть лучше остальных.       По крайне мере, так было раньше.       Теперь Хисын ни в чём не уверен.       Стал ли он лучше после того, как поддался искушению? Стал ли он хуже после того, как позволил себе сделать то, что хотело его сердце?       Каким человеком стал Хисын, когда одну ночь за многие годы посвятил только себе и своим желаниям?       Иногда то, что ты хочешь, может не совпадать с твоими возможностями.       Хисын хотел быть там, хотел держать Сонхуна в своих руках, чувствуя ответ.       Было ли это правильно, учитывая все обстоятельства?       Вряд ли. Очень вряд ли, практически невозможно, но Хисын попытался понять, как ощущается быть рядом с Ледяным Принцем, при это чувствуя не отвращение, а только желание, которое ударной волной пробирает всё тело.       Фантомное ощущение голодных поцелуев до сих пор жгло кожу, а в тех местах, где Сонхун впивался своими короткими ногтями, остались настоящие раны, что явно никогда не заживут.       Хисын закрыл глаза, сделал глубокий вздох и позволил себе приоткрыть дверцу собственной души, что и так прятала слишком много. Он расковырял старую рану и теперь мучался от того, что не в силах остановить кровотечение.       Слишком эгоистично было целовать Сонхуна, наблюдать за тем, как он тянется в горячие объятия, вплетая фарфоровые пальцы в пылающие волосы, и в это же время внутри, в какой-то степени, насмехаться над всем происходящим.       Ты сам этого захотел, твердил внутренний голос, желающий высказать это прямо в лицо лежащему на подушках человеку.       Сонхун поступил гораздо хуже. Он заставил его поверить, что происходящее имеет какой-то смысл и значение. Его глаза, тело, слова — абсолютно всё кричало о сильном желании находиться рядом. Удивительно, что способен сделать с людьми алкоголь.       Хисыну действительно жаль, потому что Сонхун был с ним откровенен только под смесью всякой дряни в виде текилы, соджу и чего-то ещё.       Его ведь, по сути, не должно это трогать так сильно. Да, Ледяной Принц не смог сдержаться и поддался искушению, теперь полностью утопая в очевидном чувстве вины, учитывая, как искусно он игнорирует все сообщения и попытки разобраться.       Хисыну должно быть всё равно. Чем больше Пак Сонхун зарывается в себе, тем выше его шанс остаться первым в рейтинге.       Он будет гордиться.       А будет ли? Будет ли ему теперь достаточно? Ему разве бывает достаточно?       Хисын утыкается лицом в свои коленки, спиной прижимаясь к запотевшему зеркалу в студии. Он хочет, чтобы его снесло той снежной бурей, что сейчас властвует за пределами тёплого помещения. Стоило всё-таки выйти со всеми остальными ребятами, добраться до автобусной остановки и ждать своей судьбы.       Когда последний студент покинул помещение, Хисын наконец-то услышал тишину. С одной стороны, он был ей безумно рад, потому что в последнее время её становилось меньше и меньше. С другой, его пугало то, как быстро надоедливый рой мыслей заполнил сознание.       Хисыну абсолютно нельзя находиться в одиночестве, потому что тогда начинает слишком много себе позволять.       Думать о самом себе.       Удивительно, каким жестоким может быть человек. За любую возможность получить хотя бы капельку любви, он начнёт скитаться от одного места к другому, гадая, где же ему всё-таки разрешат остаться.       Хисыну хочется наконец-то остановиться, но он не может. Слишком привык к такому образу жизни. Сейчас он продолжает получать один порез за другим, потому что место, в котором он решил остановиться, не располагает особой доброжелательностью.       Когда ты не насытился любовью с серебряной ложки, то начинаешь слизывать её с ножей.       Сейчас самое время остановиться и задуматься: а суждено ли тебе вообще получить её?