«don’t look back in anger» i heard you say

007n7 открыл глаза. Солнечный свет смотрел на него в ответ — неумолимый и в то же время… странно утешающий. Это странно. Он знает, что должен что-то чувствовать — гнев, страх, печаль — и всё же… Он чувствует… облегчение. Бывший хакер садится; его ладони погружаются в прохладную, влажную от росы зелень. Он на лугу, среди одуванчиков и гвоздик. Гвоздики когда-то были его любимыми цветами — хотя, конечно, он бы ни за что в этом не признался. Нужно же было как-то поддерживать имидж крутого парня. А одуванчики… Они всегда были любимыми цветами Ноли, не так ли? 007n7 нахмурился при этой мысли. Кряхтя, он поднялся на ноги и оглядел бескрайнее — нет, бесконечное поле. Ноги сами несли его вперёд, шаг за шагом, вглубь пастбища. У него не было какой-то конкретной цели или направления. Он просто шёл — в конце концов, если он действительно мёртв, то поделать с этим всё равно ничего нельзя. И всё же что-то в глубине души заставляло его надеяться. Может быть, там, впереди, было что-то, ради чего стоило идти. Это было беспочвенно. Нелогично. Глупо. И всё же он продолжал идти. Даже когда заныли ноги, когда солнце стало нещадно палить и когда каждая клеточка тела отозвалась болью — 007n7 знал, что ему нечего терять. Если это чистилище или ад за все те ужасные вещи, что он совершил, то он хотя бы попытается сбежать. Его мысли невольно вернулись к Ноли. К их ссоре. К столкновению. 007n7 проигнорировал то, как напряглось его тело. То, как оно словно спрашивало его: а стоит ли оно того вообще? Он всегда был «упрямым сорванцом», как изящно выражались админы, или Эллиот, или, в общем-то, любой, кому не повезло встретить его в юности. Когда люди видели новую версию 007n7 — более кроткую, добрую и тихую, — они думали, что это упрямство осталось в прошлом. Они чертовски ошибались. Но даже у тела есть предел: движения 007n7 замедлились до полной остановки. Веки отяжелели, и с каждым новым шагом он чувствовал, как ноги безвольно волочатся по траве. «Всего несколько минут отдыха», — пронеслось в голове. Он уже был готов рухнуть прямо в цветы и принять любую судьбу, которая была ему уготована. Но там — там, в угасающем свете дня, когда зной сменился чем-то более прохладным и мягким, раздался слабый, тихий звук. 007n7 пришлось буквально до боли напрячь слух, чтобы его расслышать. Звук был похож на плач. Нет. Не просто плач. Это был плач ребёнка. Кулкид. Внезапно вся истощённая энергия восстановилась в одно мгновение. Он рванулся с места, прибавляя ход и устремляясь на звук плача. 007n7 споткнулся и упал, зашипев от боли при ударе о землю. Но даже с ободранными в кровь ладонями и ноющим телом он продолжал бежать, бежать и бежать, пока… Пока не увидел красное. Пока не увидел свою кроху — своего бедного ребёнка, рыдающего посреди цветочного поля. Слёзы катились по лицу Кулкида, и 007n7 не мог понять, от чего плачет бедный малыш: от невыносимой душевной боли или от всепоглощающего страха. 007n7 никогда в жизни не двигался так быстро — он притянул Кулкида к себе, заключая в крепкие, защищающие объятия. Малыш вцепился в него мёртвой хваткой, рыдая, уткнувшись в изгиб отцовской шеи. 007n7 не мог сделать ничего, кроме как молча гладить его по спине. Он не мог позволить себе заплакать. Нет, он должен был быть сильным ради сына. Ради сына, который, вероятно, прошёл через вещи в десять раз хуже тех, что выпали на долю отца. Ради сына, которого он потерял из-за собственной некомпетентности. Нет. Он должен быть сильным. — Папа здесь… — проворковал 007n7. Его голос дрогнул, а на глаза навернулись слёзы облегчения, которые он уже не в силах был сдерживать. — Папа рядом, малыш. Он никуда не уйдёт. Слова отца только сильнее разбередили рану: Кулкид зарыдал ещё отчаяннее, пытаясь сквозь всхлипы пробормотать что-то неразборчивое. — Папа… нет… — заголосил ребёнок, заходясь в кашле и шмыгая носом от того, как долго и надрывно он плакал. «Его плач…», — 007n7 содрогнулся, вновь прокручивая в голове всё, через что пришлось пройти его бедному ребёнку. Меньше всего на свете он хотел, чтобы его сын пролил ещё хоть одну слезу. — Что случилось, малыш? Ну же, поговори со мной, папа здесь, — прошептал он, нежно убирая выбившиеся пряди с лица сына. Но вопреки его стараниям, рыдания Кулкида становились только громче и надрывнее. — Нет… Папа… — он икнул, вытирая слёзы рукавом своей пижамы с динозаврами. Той самой, которую 007n7 подарил ему столько лет назад. — Ты… тебя здесь быть не должно.