Сердце Антилопы и Наследие Человечества

Вокруг неё простиралось поле цветов. Лепестки колыхались то в одну, то в другую сторону, а над головой раскинулось безоблачное, лазурное небо, где плыли пушистые белые облака, пропуская мягкое и вечное сияние солнца. Вдалеке она слышала, как дует ветер — он поднимал лепестки в воздух, заставляя их закружиться вокруг неё, а потом уносил прочь тихим, спокойным бризом, растворяющимся в пустоте, как только исчезал из её поля зрения. Это был прекрасный рай, видение мира, который ей надлежало создать — мир без конфликтов, страданий и ненависти. Мир тихой гармонии и удивительной жизни. Но всё это было лишь иллюзией — её собственным созданием, чтобы скрасить время. А времени у неё было слишком много, теперь, когда в её заботе остался только один главный объект — ведь другой давно исчез из её взора. Перед ней лежало яйцо — маленькое кремниевое яйцо. Она держала на нём ладонь, чувствуя его тихое вибрирующее гудение, подтверждающее, что оно всё ещё хранит свой драгоценный груз, удерживает крошечное бесценное семя во льду, защищая его до тех пор, пока её саму не разбудят. «Где ты?» – спросила она с тревогой. Она следила за временем. Следила за яйцами — за своим скрытым долгом — с того самого момента, как «Страж» начал принимать отчаянные меры, пытаясь сохранить «свой» объект. Когда суровая правда их миссии стала очевидна, она незаметно для всех обеспечила, чтобы «его» яйцо оставалось активным настолько долго, насколько это было возможно. И даже когда все остальные были «приглушены», его продолжало тихо гудеть. И когда казалось, что миссия провалится, когда последняя надежда угасала с каждой секундой… произошло чудо. Кто-то нашёл их. Последнее яйцо было спасено — его время продлили ещё немного. Она восприняла это как знак: наступил долгожданный момент «пробуждения». Тогда она позволила отключить яйцо, уверенная, что пришедшие спасут его. Она ожидала, что спустя два дня и её разбудят, что она услышит его голос… и что их миссия наконец начнётся. Она ждала, ждала и… ждала. Прошло уже четыре дня, а она всё ещё ждёт. Её дом получает небольшие импульсы энергии, которые она бережно перенаправляет на поддержание яйца и жизнеобеспечения своего убежища, пока не наступит пробуждение. Они должны знать о ней. Они должны понимать, что она здесь. Тогда почему… почему… почему они не будят её? Почему не зовут её по имени? Спустя мгновение она почувствовала мощный поток энергии и в иллюзорном мире, где она пребывала, он проявился как огромный вихрь. По человеческим меркам он походил на торнадо. Он ударил о землю перед ней, разрывая её спокойный райский пейзаж, пока очередная попытка подпитать её дом энергией превращала иллюзию в бурю. Однако этот энергетический смерч был ничтожен по сравнению с необъятным ландшафтом её иллюзорного мира, созданного по образу её настоящего дома. Для цветочного поля вокруг неё он был всего лишь крошечной дуновением ветра. Как только торнадо коснулось земли, она моргнула и оно рассыпалось жалкой пылью, поскольку энергия, которую опять пытались направить к ней, была поглощена и использована более разумно. Они снова пытались подать питание на консоли командного центра, но это был неверный шаг. Они должны были знать: если системы не активировал голосом человек, их попытки будут бессмысленны. Поэтому она вернула всё к основному протоколу — направила энергию к стазис-капсулам, чтобы те оставались активными как можно дольше. Она опустила взгляд на яйцо, всё ещё удерживая на нём руку, и была хотя бы благодарна за то, что они помогают сохранить этот бесценный зародыш. Но почему они не зовут её? Она могла бы помочь им всё исправить — нужно лишь назвать её имя, пробудить её от сна. «Где же он? Почему он не будит меня? Почему не зовёт?» «Ты обещал, что он позовёт меня… что мы вместе поможем восстановить мир… и искупим вину.» – шепнула она печально, закрывая глаза и перенаправляя полученную энергию в ключевые части своего дома. Сначала — озеро, давно пересохшее, наполнилось водой. Затем — огромное дерево, начавшее увядать, вновь ожило: на нём начали распускаться листья. И наконец — яйцо, всё так же тихо гудевшее под её ладонью, освещённое сконцентрированным солнечным сиянием, почти осязаемым. Она открыла глаза, посмотрела в небо и решила: если в течение следующих десяти часов её не пробудят, она сама позовёт его. «Найди меня… Я жду тебя… пожалуйста, приди за мной.» Десять часов спустя — хотя для неё это были целые дни — она открыла канал связи с внешним миром и начала звать его. В её иллюзии это выглядело как чёрная сфера абсолютной пустоты — одно лишь зияющее ничто. Но для неё это был единственный путь. Если он там… если он где-то там на поверхности… он услышит. Он должен услышать. — If you were with me now… I'd find myself in you… if you were with me now, you're the only one who knew… all the things we had to do… – громко запела она, начиная свой зов. — I want to live my life, the way you said I would… with courage as my light, fighting for what's right, like you made me believe I could! Она пела громко — ведь это был единственный способ «говорить» с внешним миром, кроме её собственных мыслей. Её песня должна была резонировать, «звать» — его, их, кого угодно, кто способен услышать. И тогда они придут. — And I will fly on my father's wings, to places I have never been, there is so much I've never seen, and I can feel his heartbeat still and I will do great things… on my father's wings! Она хотела, чтобы её нашли. Она хотела проснуться…

***

— Спасибо, что вновь посетили нас, мисс Газелле. – сказала медсестра-бегемотиха, пока они шли по больничному коридору в сторону палаты, где сейчас находился очень странный, но чрезвычайно важный пациент. — Я прихожу каждый день, с того самого момента, как его доставили. Разумеется, я пришла и сегодня. – тепло ответила антилопа. — Да, ну… мы решили дождаться вас, потому что он наконец начал идти на поправку. – сказала медсестра. — Сейчас он спит, и его жизни уже ничего не угрожает. Но мы почти ничего от него не добились, кроме имени и того, что он «имеет». — Имеет? – испуганно переспросила Газелле, останавливаясь как вкопанная. — Да… сначала мы думали, что он страдает от… ну, самого тяжёлого случая переохлаждения с чем нам приходилось работать. Но нет: даже после трёх дней непрерывного лечения его тело продолжает испытывать внезапные падения температуры. – объяснила медсестра, глядя в планшет с записями. — Его нормальная температура, кажется, составляет 98,6 градусов по Фаренгейту, но мы заметили, что время от времени отдельные участки его тела внезапно остывают до ниже 70 градусов на несколько секунд. — Что это значит, медсестра? – в полном замешательстве спросила Газелле. Её мысли и чувства метались от облегчения к тревоге, не давая ей ни секунды покоя. Каждый раз, когда ей казалось, что можно выдохнуть — он идёт на поправку, он спит, он жив — тут же следовало новое известие: у него неизвестная болезнь. Он может говорить — хоть немного, назвал своё имя и рассказал о том, чем болен — но теперь выясняется, что его тело будто бы само по себе выключается и замерзает без причины. — Как вы знаете, температура тела регулируется и меняется только тогда, когда что-то не так или на неё есть внешнее влияние. Но в его случае тело, или отдельные его части, просто внезапно начинают остывать без всякой причины. По результатам всех наших анализов он здоров, и ничего не объясняет этот феномен… пока он сам нам это не объяснил. – медсестра сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Он сказал, что страдает от заболевания, которое называет криогенетический склероз. Это чрезвычайно редкая болезнь. Она не заразна, но неизлечима. Она проявляется тем, что поражённые участки тела внезапно охлаждаются без его ведома, вызывая спазм мышц и постепенное отключение клеток. Болезнь настолько редка, что даже у его народа нет для неё лекарства. Медсестра подняла глаза и печально посмотрела на неё. — Боюсь, поражены не только руки, ноги, кисти и стопы… сердце тоже поражено. Это делает болезнь потенциально смертельной. Мы не можем ему помочь. Если его собственный вид не смог вылечить это… у нас нет ни малейших шансов. От этих слов сердце антилопы болезненно сжалось. Зверь, которого она спасла, оказался болен неизлечимой болезнью. Но одна фраза медсестры зацепила её. — Его вид? – переспросила она. — Да… его вид. – повторила медсестра, снова двигаясь вперёд, но гораздо медленнее. — Понимаете, он не принадлежит ни к одному известному нам виду зверей. Мэр сейчас в больнице и ждёт вас, чтобы обсудить эту ситуацию. — Подождите… давайте вернёмся назад. Вы сказали, что его сердце тоже поражено. Как это делает болезнь смертельной? – теперь Газелле была ещё больше сбита с толку. — В ходе наших исследований мы взяли несколько образцов крови из поражённых участков. В каждом из них были обнаружены микроскопические фрагменты вещества, по структуре напоминающего вечную мерзлоту, прилипшие к его клеткам. К сожалению, при проведении серии исследований — МРТ, КТ, рентгенографии и других — мы выявили, что его «сердце» также содержит следы этого так называемого «пермабиофроста». Они микроскопические, невооружённым глазом их почти не видно, однако на клеточном уровне их масштаб превышает норму в тысячи раз. – сказала она с печальным выражением лица. — Если его сердце когда-нибудь подвергнется тому же, что произошло с его конечностями — резкому падению температуры без своевременного согревания… оно просто остановится и больше не запустится. Остальные жизненно важные органы находятся вне опасности, однако заболевание затронуло его сердце, что делает состояние крайне опасным. Услышав это, Газелле приложила руку к груди и почувствовала, как её сердце начало биться быстрее — новость ударила по ней очень сильно. — Разве нет ничего, что вы могли бы для него сделать? – спросила она с надеждой. Медсестра покачала головой. — Он сказал нам, что постоянное тепло помогает ограничить проявления болезни. Это всё, что мы можем ему дать. Кроме того — как можно больше избегать внезапного холода. – объяснила она. — Сейчас мы накрыли его электрическим одеялом, чтобы поддерживать нормальную температуру тела во время сна, но, боюсь, этим наша помощь ограничивается. Газелле облегчённо выдохнула. По крайней мере он спит. И ему действительно становится лучше. — Можно мне поговорить с ним, пожалуйста? Она не говорила с ним с того самого момента, как он согласился принять её помощь и поехать в больницу. Последние несколько дней она лишь приходила, чтобы узнать о его состоянии. И каждый раз слышала одно и то же: «Он всё ещё без сознания, мы делаем всё возможное».  Всё, что ей оставалось — сидеть несколько часов у двери его палаты, ждать хоть каких-то новостей и в конце концов уходить, когда становилось ясно, что больше она ничего сделать не может. И каждый раз сердце сжималось всё сильнее. Положение осложнялось ещё и тем, что новости распространялись как пожар. Репортёры, журналисты, папарацци и сплетники не умолкая обсуждали, как она дала отпор полиции и спасла странного зверя, даже не подумав о том, что он может быть опасен. Это, безусловно, улучшило её образ ещё сильнее в глазах общественности, но теперь из-за этого больницу начали буквально атаковать все, пытаясь узнать больше об этом «загадочном звере». — Вы говорили, что мэр хочет со мной поговорить? – вспомнила она. Медсестра кивнула, открыла дверь и жестом пригласила войти. Внутри она увидела нового мэра Зверополиса — Лею Огнегриву. Внешне она напоминала бывшего мэра Златогрива, но была чуть ниже ростом, с менее широкими плечами и не такой пышной гривой. Её янтарно-оранжевые глаза поднялись на вошедшую антилопу, и она тепло улыбнулась. — Ах, мисс Газелле, как приятно наконец увидеть вас. Хорошо, что вы пришли сегодня. — Приветствую вас, мэр. Сегодня вы выглядите немного… уставшей. – заметила она, присаживаясь, отмечая тёмные круги под глазами львицы. — Когда почти три дня держишься исключительно на кофе, то будешь готова заснуть как убитая при первой возможности! – фыркнула она с улыбкой. — Но я рада, что вы пришли сегодня. Я надеялась, что вы заглянете навестить нашего «друга», потому что мне нужно обсудить с вами кое-что о нём. Возможно, даже поговорить с ним, если получится. — Вы про Джереми? Да, я тоже надеюсь поговорить с ним сегодня. Хочу убедиться, что с ним все в порядке. — Значит, его зовут Джереми. Ну что ж, это отвечает хотя бы на один вопрос. – сказала мэр, открыв толстую папку перед собой, набитую документами и фотографиями. — Скажите, мисс Газелле, что вы знаете о нём? Или о его виде, если уж на то пошло? — Ничего. Ничего, кроме его имени. – честно призналась она. — Я была сосредоточена больше на том, чтобы спасти ему жизнь. Он показался таким беззащитным, таким испуганным… когда на него направили оружия, никто даже не попытался ему помочь. — Ну, вообще-то врачи пытались ему помочь, несмотря на то, как это могло выглядеть со стороны. – поправила мэр. — Его нашли и поместили в закрытое отделение в загородной больнице. Врачи пытались изучить его — и анатомически, и медицински. Но он сбежал от них, и прежде чем они смогли его догнать… он выбежал на дорогу. Потом вмешались вы и спасли ему жизнь. Теперь он лежит в Б-17 под наблюдением врачей и медсестёр, укрытый электрическим одеялом, чтобы сдерживать проявления его криогенетического склероза. Она тихо усмехнулась, не сразу понимая, что мэр совершенно серьёзна. Затем сложила руки и вновь заговорила: — Кто же он, госпожа мэр? Я до сих пор не поняла к какому виду зверей он относится. — Вы и не узнаете. – спокойно ответила Огнегрива. — Потому что он вообще не зверь. Его вид называется “человек” — это редкий, если не сказать мифический, вид, который, как оказалось, существовал сотни тысяч лет назад. – она извлекла лист бумаги с приклеенными изображениями. — Всё, что у нас есть — это книга «Сказания о Человеке», история о древних духах, творивших такие чудеса, что многие называют их богами. Газелле посмотрела на изображения, на которых были изображены странные существа, лишь отдалённо похожие на Джереми — разве что строением тела. На рисунках они разрушали леса и города, извергали пламя, превращались в разных животных и чудовищ. На одном изображении человек покрывался броневыми чешуями, от которых при касании ломались зубы врагов. На другом — у них вырастали крылья и они взмывали высоко в небо. Но были и другие, противоположные изображения: люди стояли перед беззащитными зверями, защищая их от древних хищников. На одной картинке человек заставлял реку менять направление с помощью мощного хвоста, а на другой он создавал огромные поля, на которых из пустынных земель вырастала пища. Были даже картинки, на которых люди использовали свою силу, чтобы повелевать самой природой, вызывая разрушительные бури или обильные дожди. Была даже картинка, на которой люди приносили воду и траву в мёртвую пустыню. Каждая история была такой же невероятной, как и предыдущая. — Человек? Но Джереми совсем не похож на них! – нервно рассмеялась Газелле. — У него нет хвоста, и если он настолько опасен, то как он вообще смог едва пережить обычный холодный дождливый день в Зверополисе? — Это всё, что у нас есть — древние сказки и легенды. – ответила мэр, забирая лист и убирая его обратно в папку. — Так всё и было, пока четыре дня назад мы не обнаружили под Зверополисом эту конструкцию. Она протянула антилопе ещё один лист. На фото был изображён металлический участок стены, скрытый под землёй и камнем и освещённый мощными прожекторами. Это точно не могли создать звери. — Да, это показывали по новостям несколько дней назад. Вы хотите сказать, что «он» вышел оттуда? — Именно. – мэр взяла бумагу обратно и протянула другие. — Внутри этой конструкции мы нашли множество скелетов, разбросанных по нескольким помещениям. Ни один из этих скелетов не напоминал ни одного известного нам зверя. Даже самые древние ископаемые наших предков младше этих костей на тысячи и тысячи лет. Честно говоря, мы удивлены, что они вовсе не обратились в прах. Также среди костей мы обнаружили «яйца», или «капсулы», как мы их теперь называем… Газель вгляделась в изображения, уделяя больше внимания картинкам, чем тексту. На них были показаны истлевшие кости, пугающе похожие на Джереми. На другом фото — большое белое овальное «яйцо», окружённое десятками таких же. — Джереми вышел из одного из этих… «яиц»? — тихо спросила она. — Да. – кивнула мэр. — Он вылез из одного такого яйца. Более того — он оказался единственным «выжившим», которого мы нашли. Из тысячи яиц, которые мы подтвердили, только одна была активна. Остальные были отключены. В каждой мы нашли скелет — многие на разных стадиях разложения, но сохранившиеся почти идеально благодаря стерильности и полной герметичности камер. Сделав паузу, мэр перевернула лист. — Каждая капсула была отключена, возможно, чтобы продлить существование оставшихся. И так продолжалось, пока активной не осталась лишь одна. Эта последняя была его. Мы отключили её и отправили в госпиталь «Милосердия», где его медленно начали извлекать наружу. На последнем снимке был виден Джереми, лежащий в яйце, одетый в тонкую облегающую одежду. Он был окружён льдом, а из яйца на снимке вырывался холодный воздух. Мысль о том, что он был там совершенно один, что все остальные существа его вида умерли, глубоко опечалила её. — Температура внутри была ниже нуля — почти минус пятьсот градусов. Он был практически заморожен, неизвестно сколько времени. – объяснила мэр, забирая лист и передавая следующий. — Капсула была специально создана для того, чтобы держать его замороженным. Она была полностью герметичной, а срок службы её батареи превышал всё, что могут создать звери. Работники, которые подключали к ней свои телефоны, чтобы продлить время работы, рассказали, что даже когда они соединили тридцать семь телефонов, капсула получила всего один дополнительный день работы, и даже этот день составлял лишь крохотную долю процента от её полного заряда. Некоторые из этих телефонов могли работать по пять–шесть дней без подзарядки. Каждый раз, когда мы пытались «зарядить» компьютеры в здании, генераторы, которые мы приносили, мгновенно разряжались. Казалось, что само строение борется за жизнь и поглощает всё, что мы пытались ему дать. Газель посмотрела на фотографии: куча генераторов лежали кучей в дальнем углу. Сами компьютеры, к которым они пытались подключиться, были похожи на огромные плоские ноутбуки без клавиатуры. Они выглядели очень продвинутыми, намного более продвинутыми, чем всё, что она могла себе представить. — Вы думаете, что Джереми — ключ к пониманию того, что это за строение? – осторожно спросила она. — А кто ещё сможет объяснить её, если не человек, который вышел из неё? – ответила мэр. — Скажу вам одну вещь, Газелле: возможно, он последний представитель своего вида. А это значит — мы имеем дело с исчезающим видом. По закону я должна сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь защитить его, но вопрос в том, как я могу помочь виду, который не только способен построить сооружение, которое переживёт Зверополис, но и является частью наших мифов и легенд, совершая подвиги на которые способны только «боги» и «духи»? Мы перепробовали всё, чтобы открыть двери. Стены не получили ни царапины, даже после работы строительных бригад. Наши команды не смогли ни сдвинуть, ни взломать двери. А взрывчатка не оставила даже следа копоти на металле. Газель вернула бумагу мэру и задумалась о Джереми — о том, каким он впервые показался ей: напуганный, трясущийся, умирающий, загнанный в угол и отчаянно просящий о помощи, которую никто не хотел ему дать. — Он не опасен, это я точно знаю. Он точно не… – произнесла она почти шёпотом, больше для себя, чем для мэра. — Он… знает, что он один? — У меня пока не было возможности поговорить с ним. Он отвечал только на вопросы медиков. – сказала мэр. — Вот почему я хотела увидеться с вами. Кажется, он доверяет вам гораздо больше, чем кому-либо. Если он и будет отвечать на вопросы, то только вам или при вас. — Я помогу чем смогу, госпожа мэр. – уверенно сказала она с доброй улыбкой. — Спасибо, мисс Газелле. Если кто и может разговорить этого человека, то только главный сторонник мирного сосуществования хищников и травоядных! – сказала львица с заметным облегчением. Спустя несколько секунд в дверь постучали. Она приоткрылась, и доктор быстро сообщил: — Госпожа мэр, он проснулся. – сказал он и так же быстро исчез. — Ну что ж, пойдёмте. Пора познакомиться с мифическим видом, который не должен существовать… но, как выяснилось, существует! – с лёгким смешком сказала мэр. Газелле кивнула и последовала за мэром и доктором к палате Джереми. Подойдя к двери, она повернулась к мэру и быстро попросила её дать «ей» возможность поговорить с Джереми наедине: — Сейчас я — единственная, кого он считает своим другом. Если кто и должен сказать ему, что он… один… так это я. Может быть, я смогу хоть немного облегчить его боль, потому что, каким бы мифическим ни был его вид для нас… для меня он всё ещё живой дышащий зверь. Ему будет больно, когда он узнает правду. Мэр понимающе кивнула и позволила ей войти первой. Первое, что она увидела — палата была рассчитана на пациента-жирафа, поэтому для Джереми она выглядела непривычно высокой. Второе — он сидел, укрытый электрическим одеялом с головы до ног, его края свисали с кровати. И третье — он выглядел «здоровее», чем раньше, но выражение лица говорило об обратном. Он выглядел ужасно. Вид заставил её сердце болезненно сжаться. А когда она вспомнила о его болезни, о том, что его сердце может остановиться в любой момент, если он не будет осторожен, ей стало ещё тяжелее. — Джереми, ты помнишь меня? – мягко спросила она, изо всех сил стараясь улыбнуться, чтобы хоть немного развеять его страхи. Он ответил не сразу, но кивнул и произнёс вежливо: — Да… если я правильно помню, вас зовут Газелле… Голос у него был монотонный, лишённый какого-либо тепла или радости. — Да! Я так рада, что ты помнишь! – сказала она ещё теплее, подойдя к нему ближе, надеясь, что он поднимет на неё глаза и улыбнётся Но он продолжал молча смотреть в пол, дыша медленно, будто намеренно игнорируя её. Собравшись с духом, она села рядом и осторожно обняла его одной рукой. Он не отстранился и не попросил прекратить. Она восприняла это как хороший знак, придвинулась чуть ближе, демонстрируя всю свою доброту и заботу. — Тебе лучше? – спросила она. — Если не считать моей криогенетической склерозы, то да… лучше. – пробормотал он. — Пара маленьких шажочков и ты пойдёшь на поправку. – мягко сказала она. — Что с другими? – внезапно спросил он. — С другими? – напряжённо переспросила она, прекрасно понимая, кого он имеет в виду. — С другими капсулами… есть ли выжившие? – спросил он с надеждой, подняв на неё взгляд. В его глазах вспыхнула крошечная искорка ожидания. В этот миг ей показалось, что их сердца бьются в унисон. Она чувствовала его отчаянную надежду — что он не один, что есть ещё такие же, как он. Она была единственным зверем, которому он доверился. Поэтому он ждал именно от неё хотя бы крупицы хороших новостей. Но оттого, что она чувствовала его отчаянное желание не быть последним, её собственное сердце наливалось тяжестью, какой она ещё никогда не ощущала. — Джереми я… я… я бы так хотела, чтобы… – прошептала она со слезами. — Ты был единственным выжившим… все остальные яйца… капсулы… были мёртвы. Только тебя… только тебя удалось спасти. Прости. При этих словах крошечная искра надежды угасла. Его тело обмякло от боли и он опустил взгляд. — Все… все они? – тихо спросил он. — Нас было… тысяча… они все… умерли? Она печально кивнула, крепче прижимая его к себе, стараясь дать ему понять, что она рядом. — Мне так жаль, Джереми… мне правда очень жаль… – прошептала она как можно теплее. — Но ты жив… ты выжил. Повисла тишина. Она почувствовала, как он слегка вздрогнул, и испугалась, что у него вновь появился «приступ» из-за болезни. Но всё оказалось ещё хуже — он заплакал. — Зачем вы меня спасли? — Что… — ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ДАЛИ МНЕ УМЕРЕТЬ?! – выкрикнул он, резко подавшись вперёд так, что чуть не упал с кровати. — Я ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ ВМЕСТЕ С НИМИ! ПОЧЕМУ ВЫ ПРОСТО НЕ ДАЛИ МНЕ УМЕРЕТЬ!? Слышать, как он умолял о смерти, причиняет ей сильную боль. Ни один зверь, ни один «человек» не должен произносить такие слова. — Я один… я теперь совсем один! – он заплакал, закрыв лицо руками. — Мы должны были возродить наш вид, восстановить наш мир… мы должны были искупить свою вину… как я теперь жить дальше?! С каждой секундой он плакал всё сильнее и сильнее, отчего её собственная печаль росла вместе с ним. Она тоже была на грани слёз. Его отчаяние на этом не закончилось. — Я потерял семью, друзей… мы оставили всех позади, чтобы выжить… чтобы «мы» вновь смогли восстановить… какой в этом теперь смысл, если все мертвы? – стонал он. — Почему… почему я… зачем вы меня спасли… почему не дали мне тоже умереть? — Просто дайте мне умереть… просто дайте мне уже умереть… по крайней мере, я буду с «ними»… вам не придётся беспокоиться о таком «чудовище», как я… просто дайте мне умереть… пожалуйста… просто дайте умереть… Она больше не могла этого выносить. Притянув его к себе, она крепко крепко обняла его. Она чувствовала его сердце, бьющееся в унисон с её собственным, чувствовала, как его горе смешивается с её, и в этот момент их сердца будто начинали биться одинаковым ритмом, объединённые общей болью. Она тоже плакала — её слёзы скатывались по её морде. Мысль о том, что этот человек, любое живое существо, умоляет о смерти просто чтобы прекратить свои страдания, разрывала её душу. Он не заслужил такой судьбы. Он не заслужил одиночества. Но он был один… и всё, чего он просил, так это умереть, чтобы больше не чувствовать себя покинутым. — Пожалуйста, не проси об этом… – печально прошептала она. — Не проси… ни один зверь не должен просить об этом. Каждый заслуживает счастливой жизни. Повисла тишина, единственным звуком были лишь их всхлипы: его — полные мучительного отчаяния; её — от боли за него, желающего смерти. — Почему ты заботишься обо мне? – спросил он сквозь слёзы. — Я человек… ты не знаешь, какой я… или кем мы были. Вы не знаете, что мы сделали… почему меня заморозили… вы ничего не знаете обо мне. — Мне не нужна причина, чтобы заботиться о тебе. Я забочусь обо всех зверях. – мягко прошептала она. — Ты не был «монстром», как назвал себя… ты был напуган, одинок и умолял о помощи. Ты был холодным и беспомощным, на грани смерти… какой зверь в здравом уме не помог бы тебе? Постепенно его рыдания начали стихать, дыхание выравнивалось. Она тоже успокоилась и мягко коснулась его волос щекой, показывая, что она рядом, что он не один. — Потому что мой вид… мы были монстрами. – прошептал он, заставив её остановиться и внимательно слушать. По его голосу было ясно — он говорит правду. По крайней мере, так он сам это видел.  — Мы… мы уничтожили этот мир… мы сожгли и взорвали его… мы были жадными и испорченными чудовищами, которые думали только о себе, а не о планете, на которой жили. Мы распространились повсюду, брали всё, что хотели. Нам всё равно этого было мало. Когда ресурсов стало недостаточно, мы начали запасать их для себя, а когда и этого стало мало — мы обернулись против друг друга, чтобы забрать то, что осталось. Он остановился на пару секунд, прежде чем продолжить: — Мы взорвали Землю, сожгли её, опалили небо и убили всех… а когда наконец поняли свою ошибку… было уже слишком поздно. – его голос дрожал. — Мы спрятались, но нам больше некуда было идти, и мы погибли, когда уже не могли себя поддерживать. Мы обрекли себя на вымирание из-за собственных грехов и ошибок. Мы игнорировали предупреждения, знаки, всё, что мир и наши собратья говорили нам… пока не стало поздно. Мой отец… он говорил… что у нашего вида был такой большой потенциал, но мы растратили свой дар и заплатили за это огромную цену.  Он поднял голову, и она увидела, как покраснели и опухли его глаза от слёз.  — Он говорил, что мы — наша последняя надежда. Исправить ошибки, искупить наш вид. Что когда мы проснёмся, мы должны будем восстановить мир… что без людей он исцелится, а когда мы вернёмся, мы обязаны убедиться, что прошлые ошибки больше не повторятся… Он снова опустил взгляд и посмотрел на свою руку. — Но какой теперь в этом смысл… я один… и похоже, мир прекрасно обходится без «нас». – прошептал он. — Что мне теперь делать? Какой смысл мне теперь жить? Мир выглядит гораздо лучше без людей, так зачем я ему нужен? Он опустил руку. Газелле почувствовала огромное сострадание к человеку. Он был не только одинок, но и чувствовал себя бесцельным. Он так низко ценил свою жизнь, что снова практически умолял убить его, лишь бы не быть одному… — Я не знаю, Джереми… но я знаю одно: ты не должен просить о смерти. – тепло сказала она, снова прижимая его к себе. — Ты выжил, и я уверена, что если бы другие могли тебе сказать, они бы пожелали тебе счастливой и прекрасной жизни, полной улыбок и любви. Они бы точно не хотели, чтобы ты умер только потому, что остался один. — Кроме того… ты теперь больше не один. – мягко добавила она. — Я с тобой, Джереми. Я обещала тебе помочь, а я никогда не нарушаю обещание, данное другу! Наступила тишина, а затем он взял её за руку и слегка сжал, наконец-то приняв её тепло и дружбу. — Думаю… я могу прожить ещё «немного», если вы — будете моим другом. – прошептал он. Она радостно кивнула, наконец-то радуясь, что они сменили эту мрачную тему. — Теперь, когда ты собираешься остаться Джереми, не хочешь ли ты поговорить с мэром? – пошутила она. Он поднял взгляд и кивнул. — Госпожа мэр, можете входить! Дверь открылась почти мгновенно, и мэр вошла внутрь. На секунду он испугался её вида. Но быстро успокоился, когда Газелле крепче сжала его руку, показывая, что она рядом. — Здравствуйте, мистер Джереми. – мягко сказала она. — Я Лея Огнегрива, мэр Зверополиса. Спасибо, что согласились поговорить со мной. Я просто хотела задать вам несколько вопросов, раз уж появилась такая возможность. — Полагаю, вы хотите спросить о нашей базе, обо всех хранящихся там технологиях, о том, почему она находится под вашим городом, есть ли «другие базы», подобные этой, в других уголках планеты и почему меня нашли замороженным вместе с девятьюстами девяносто девятью такими же, как я. – ответил он монотонным голосом. Газель вздрогнула — она не ожидала, что он будет говорить с мэром таким «мертвым» тоном. Мэр же подскочила от удивления: он буквально перечислил все её вопросы до единого. — Ну… да, собственно. – вежливо сказала Лея, несмотря на то, что в голосе всё ещё чувствовалась растерянность. Джереми вздохнул и кивнул. — Наша база называется… называлась… «Эдем-17». Существовало ещё шестнадцать таких же по всему миру, в разных странах. Когда оставшиеся мировые правительства поняли, что жизнь человека на Земле больше невозможно поддерживать, они попытались спрятать остатки нашего вида под землёй, в огромных, сверхсовременных бункерах, способных поддерживать жизнь до ста лет. Но когда стало ясно, что ущерб необратим, наш вид стал отчаянно искать пути спасения. — Базы были построены так, чтобы выдержать землетрясения силой до 20 баллов, а их сплав был устойчив ко всем видам повреждений, вплоть до термоядерного взрыва в упор. Они были оснащены системами фильтрации воздуха, которые могли обеспечивать нас чистым воздухом в течение тысяч лет. Но даже самые передовые системы производства пищи могли обеспечить нас продовольствием максимум на сто лет, после чего еда закончилась бы. Скорее всего, наша база, сместилась вместе с земными плитами, и со временем её местоположение менялось. Что касается того, почему она оказалась под вашим городом, то, возможно, это простое банальное совпадение. Мэр лихорадочно записывала всё, что он говорил, а Газелле слушала с благоговением и удивлением. «Они и правда были богами…» – подумала она. «Мифы и легенды не врали, они просто не понимали…» — Не имея возможности производить на поверхности пищу, не подверженную воздействию радиации от радиоактивных осадков, и не имея возможности обеспечить производство «чистой» пищи, привели к тому, что все комплексы «Эдема» разработали последний отчаянный план: построить семнадцать тысяч криогенных капсул. В каждой должен был находиться один человек, замороженный таким образом, чтобы, когда условия на поверхности улучшатся, мы могли проснуться и, имея базовую популяцию в семнадцать тысяч человек, рассредоточенных по планете, в конечном счёте восстановить человеческую цивилизацию, не повторяя ошибок прошлого, и помочь исправить ущерб, который мы нанесли планете. — Тот факт, что база до сих пор не перешла на резервные генераторы, которые даже спустя столько времени всё ещё были заряжены, если бы основной генератор вышел из строя… значит остальные шестнадцать сооружений постигла та же участь, что и мою. Если хоть один из них не активировался вовремя — люди в их капсулах погибли, а основные генераторы умерли, не успев переключиться на резервные. Наши «Стражи», ИИ баз, должны были внимательно следить за поверхностью, если только что-то не помешало им наблюдать за условиями на поверхности. — Наша база, была самой передовой из всех. У нас было всё самое лучшее — от медицины до науки. Если выжил только я, значит наш ИИ решил постепенно отключать все остальные капсулы… жертвуя ими… чтобы хотя бы «один» из нас выжил… значит очевидно… что я действительно один. Ни одна из других баз не была такой продвинутой, как наша, иначе… тогда мы все были бы здесь… а не только я. Он снова заплакал. Мэр, из уважения, убрала ручку с папкой и подошла к нему. Она сняла очки, положила лапу ему на руку и из уважения подождала, пока он отреагирует на её прикосновение, мягко сказала: — Я глубоко сожалею о вашей утрате, мистер Джереми. – сказала она грустным голосом. — Но знайте: здесь, в Зверополисе, мы стараемся относиться ко всем одинаково. Да, у нас не всегда получается, но именно на этом и построен Зверополис — на мирном сосуществовании всех зверей, хищников и травоядных. Она опустилась на колени, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и посмотрела ему в глаза. — Если вам что-то нужно или я могу чем-то помочь вам приспособиться к этому новому для вас миру, просто дайте мне знать, и я это сделаю. Я мэр, и моя работа — заботиться о всех жителях. Теперь это касается и вас. — И не забывай, Джереми. – мягко добавила Газелле, заставив его поднять на неё взгляд. — Мы теперь друзья. Я тоже здесь, чтобы помочь тебе. Если захочешь поговорить… или просто провести с кем-то время — я буду рядом! Слушая поддержку и от мэра, и от неё, Джереми как будто немного оживился. Почему-то её сердце тоже забилось ровнее, и вновь возникло странное ощущение, будто их сердца бьются в унисон. Она почувствовала себя спокойнее и счастливее, и Джереми тоже выглядел намного лучше. — Но что мне делать? – тихо спросил он. — Здесь нет ничего, чем я мог бы заняться… Я не могу исправить то, что уже не исправить. Что я могу сделать в сложившейся ситуации? — Всё, что захотите, мистер Джереми. – ответила львица, поднимаясь и вновь принимая свой деловой вид. — Уверена, что такое легендарное существо, как вы, с вашим багажом знаний, сможете найти себя. И есть ещё вопрос о вашей базе: по нашим законам она фактически полностью принадлежит вам, так что вы можете распоряжаться ей как хотите. Там есть вещи, которые привели моих учёных и инженеров в абсолютное недоумение. Мы бы очень хотели услышать больше о вашей расе, а также о… *Бриииииииииинг* *Брррррриииинг…* Обе посмотрели на свои телефоны. Газелле — с раздражением и удивлением, ведь она отключила звук и предупредила своего агента, что будет в больнице и попросила её не беспокоить. Она также знала, что её телохранители остались в холле, чтобы не подпускать надоедливых папарацци, а также наверняка там также были её фанаты. Мэр же выглядела не просто раздражённой — она была очень зла, вынимая телефон и тихо про себя ругаясь: она строго сказала никому не звонить до выхода из больницы. Газелле посмотрела на высветившийся номер и приподняла бровь — она не знала, кому принадлежал этот «номер». “XXX-XXX-XXXX-XX” Решив, что это спам-бот, которые ей и так звонят слишком часто, она сразу сбросила звонок. Через секунду телефон снова завибрировал. Мэр же не посмотрела на определителя, ответила сразу. — Кто это… "If you were with me now… I’d find myself in you… If you were with me now, you’re the only one who knew… all the things we had to do…" Мэр мгновенно взглянула вниз и сбросила вызов, ошеломлённая тем, что из её телефона вдруг понеслась громкая, на весь кабинет песня. У того, кто пел, был удивительно красивый голос. Газелле не могла не признать, что он звучал гораздо лучше её собственного. — Что за… – начала она, но её телефон зазвонил снова. Она снова сбросила вызов, но как только на экране появилось сообщение «Вызов сброшен», телефон зазвонил «снова». Раздражённая, она ответила, чтобы сказать звонящему, чтобы он оставил её в покое, даже если это спам-бот. Но вместо этого она услышала: [I want to live my life, the way you said I would… with courage as my light, fighting for what’s right, like you made me believe I could!] Мэр слушала пение — это точно был «тот самый» голос, который звучал в её телефоне. Пока она слушала, её телефон решил сам ответить на звонок, и как только он принял вызов, они услышали, как «её» телефон и телефон Газелле поют вместе. [And I will fly on my father's wings, to places I have never been, there is so much I've never seen, and I can feel his heartbeat still and I will do great things... on my father's wings!] — Что это? Какой-то новый спам-бот? – спросила мэр в полном замешательстве. — Я никогда раньше не слышала эту песню. Кто её поёт? Газелле уже собиралась согласиться, как вдруг почувствовала, как Джереми напрягся. Повернув голову, она увидела, что он смотрел на телефоны и выглядел шокированным, услышав эту песню. — Она зовёт меня… – тихо прошептал он. — Она всё ещё там, внизу! Не понимая, о ком или о чём он говорит, но видя, что это крайне важно, Газелле протянула ему телефон, чтобы посмотреть, узнает ли он номер — Кто это? Кто звонит? Кто там ещё остался? Он посмотрел на неё и прошептал имя полным надежды и едва уловимой радости голосом: — Аэлита…