Сердце Антилопы и Наследие Человечества

С момента пробуждения прошло несколько часов. Джереми и Аэлита просто сидели и разговаривали — точнее, говорил в основном Джереми, а Аэлита лишь кивала или качала головой, соглашаясь или не соглашаясь с ним. Он очень сильно хотел отплатить Газелле за всё, что она для них сделала. К сожалению ни одной по-настоящему подходящей идеи им так и не пришло в голову. Дом был безупречно чистым, а техника — полностью исправной, так что чинить было попросту нечего. Джереми не решался трогать что-либо: несмотря на то что Газелле сказала «чувствуй себя как дома», он всё равно боялся что-нибудь повредить или испортить. Выйти из дома он тоже пока не мог — мэр попросила его оставаться внутри (а также следить за тем, чтобы Аэлита не решилась что-нибудь опять взломать), до тех пор пока звери не будут готовы узнать о них. Однако оба понимали: рано или поздно им всё равно придётся выйти и заявить о себе. В какой-то момент ему даже пришла в голову мысль просто выйти и попытаться самостоятельно добраться до базы, чтобы заняться хоть чем-нибудь полезным. Но Аэлита сразу же сказала «нет». Ей потребовалось время, чтобы донести свою мысль, но в итоге она объяснила: «сначала нужно совершить нечто хорошее. То, что поможет перевесить их прежние негативные действия. Если они раскроют себя прямо сейчас, то принесут больше вреда, чем пользы.» Когда Джереми спросил, что именно он может сделать, она лишь пожала плечами и продолжила сидеть в своей сфере. — То есть нам просто нужно сидеть и ждать, пока не появится какая-нибудь ситуация, на которую мы сможем повлиять, и только тогда попытаться что-то сделать? – наконец спросил он. Она кивнула, улыбнувшись. — Вот только мы не знаем, сколько это может занять времени… – пробормотал он себе под нос. Она снова согласно кивнула. — Твои кивки мне сейчас совсем не помогают, Аэлита. Она пожала плечами с выражением «ну, а чего ты от меня хочешь». Затем её тело приняло форму компаса и тут же вернулось к прежнему облику с утвердительным кивком. Потом она превратилась в карту и снова стала собой, но на этот раз покачав головой. — Я знаю. Ты запрограммирована направлять наши моральные решения, а не принимать за нас конкретные поступки. – сказал он со вздохом. Аэлита снова кивнула. — Ты что-то сказал, Джереми? Повернув голову к источнику звука, он увидел как открывается парадная дверь и внутрь заходит хозяйка дома. — Фух, ну и денёк… Она выглядела измотанной, с большим пакетом в руках, похожим на сумку с продуктами. Сняв «копытную обувь», она направилась в сторону кухни. — Ничего, просто разговаривал с Аэлитой. – ответил он, поднимаясь и подходя к ней. — Я могу вам помочь? — Буду очень признательна! – улыбнулась она, ставя пакет на стол. Следующие десять минут они вместе разбирали купленные продукты, а Аэлита просто наблюдала за ними со стороны. Не имея возможности помочь, она предпочла тихо напевать мелодию, сопровождая их хлопоты. — Прости ещё раз за утро, Джереми. – сказала Газелле, убирая в ящик яблоки и бананы. — Я правда хотела разбудить тебя к завтраку, но твоя маленькая подруга настояла, чтобы я дала тебе выспаться. Аэлита при этих словах тихо хихикнула. — Она запрограммирована заботиться о благополучии окружающих, так что, разумеется, ей было важно, чтобы я хорошо поспал, пока полностью не буду готов проснуться. – ответил он, передавая ей банки. — Так… сегодня был просто «день закупки продуктов»? — О нет-нет. Я просто решила купить побольше еды… я же теперь живу не одна! Услышав это, Джереми на мгновение замер с продуктами в руках. — Эм, мисс Газелле… насчёт того, что мы с Аэлитой остаёмся здесь… — Даже не думай об этом, Джереми! – сказала она, повернувшись к нему с тёплой улыбкой. — Ты размышлял о том, как вы могли бы меня отблагодарить, верно? Его удивило, что она так точно угадала их мысли. Он кивнул. — Не беспокойся об этом. Мой дом — ваш дом. Хотя…   Это «хотя» заставило Джереми напрячься.   — Мне всё же любопытно узнать о тебе и об Аэлите больше. Кто она такая и почему так к тебе привязана? Она ведёт себя совсем не так, как ты говорил вчера. Он ожидал, что Газелле задаст этот вопрос. Аэлита же, в свою очередь, вела себя так, будто её вообще ничто не тревожило: она сидела спокойно в своей сфере и покачивала головой в такт мелодии, которую сама тихо напевала.  Он дождался, пока они закончат раскладывать продукты, и только после этого начал объяснять, кто такая Аэлита и почему она ведёт себя именно так. — Аэлита, как я уже говорил ранее — это собранная воедино мудрость, знания и опыт человечества, а также почти три столетия нашей культуры как вида. – объяснил он. В подтверждение этих слов Аэлита снова продемонстрировала, кто она есть, создав в своей сфере прекрасный образ дерева. — Её основной задачей, согласно программе моего отца, было помогать людям после того, как… ну… после того, как мы все проснёмся, выступая для нас в роли «морального компаса». Она должна была направлять нас к лучшему будущему, помогая избегать повторения старых ошибок. Он повернулся к Алиэте и продолжил. — Отец называл эту часть её программы — «моральное руководство»… «Мудростью Человечества». В любой момент, в любой ситуации, при любой моральной дилемме или выборе, с которым может столкнуться человек, она помогала бы направлять наши поступки, стараясь привести нас к максимально «идеальному» исходу из всех возможных. И даже если по какой-то причине к моменту её пробуждения всё человечество исчезло бы, она всё равно стала бы моральным ориентиром для следующего разумного вида, который обнаружил бы её: показывая им нашу историю, то, кем мы были, и какие ошибки мы совершили. Аэлита вернулась к своему обычному облику и кивнула, подтверждая каждое его слово. — Это невероятно… – произнесла Газелле, пока Аэлита подлетела и устроилась настолько близко к Джереми, насколько могла. — Она словно маленькая совесть, с которой можно поговорить в любой момент. Аэлита кивнула в полном согласии: именно так она себя и вела — как личная совесть Джереми. — Но почему она так к тебе привязана? — Это уже немного сложнее объяснить… – пробормотал он, когда Аэлита подняла на него взгляд. — Самое простое объяснение, которое я могу дать: моего отца можно считать её создателем, а я был рядом с ней на ранних этапах её развития, ещё до того, как меня заморозили… вот так она и привязалась ко мне… я думаю. Аэлита, словно соглашаясь с этим объяснением, лишь пожала плечами и снова приняла довольный вид, устроившись поближе к нему. Они оба ненадолго замолчали: Газелле осмысливала всё, что узнала о своих необычных гостях, а Джереми думал об Аэлите и об их будущем. — Эм… есть ли ещё что-нибудь, о чём вы хотели бы меня спросить? – наконец поинтересовался он. — Эм… да, мм… – с любопытством протянула она. — А что ты вообще ешь? То, что я приготовила утром, тебе понравилось? — Ну… суп был очень вкусным. – сказал спокойно ответил он. Аэлита посмотрела на него с явным разочарованием. — Что? Она наклонила голову и уставилась на него с выражением «и это всё?». — Что такое? – с усмешкой спросила Газелле. — Ничего. Аэлита кивнула антилопе с хитрой улыбкой, затем подняла пять пальцев и медленно начала отсчёт. — Ладно, ладно… – сдался он. — Это было самое вкусное блюдо, которое я когда-либо… вообще когда-либо ел. — Ох, ты мне льстишь, Джереми. – хихикнула Газелле. — Это просто обычный суп из пшеницы, овощей, куда я добавила ещё немного ананасового соуса. — Но это всё равно было самое вкусное, что я когда-либо ел… Я ведь раньше вообще не знал, что такое «еда». По крайней мере… домашняя. – сказал он с грустью. Газель тут же перестала смеяться — его слова больно задели её. Не говоря ни слова, она взяла его за руку и посмотрела на него с тревожной, сочувственной улыбкой. — Каким было твоё детство? – тихо спросила она. — Какой была жизнь… тогда? — Картина не из приятных. – пробормотал он. Он почувствовал, как её пальцы чуть крепче сжали его ладонь — мягко, осторожно, давая понять, что она не станет настаивать, если он действительно не захочет рассказывать. — Я готова выслушать, если ты захочешь поделиться… – тепло сказала она. Аэлита с печалью переводила взгляд с Джереми на Газелле. Первый явно не горел желанием ворошить прошлое, но, учитывая, что им с Аэлитой фактически предоставили кров и еду просто за то, что они «существуют», он почувствовал, что Газелле заслуживает знать. Он опустил взгляд на Аэлиту — та молча кивнула, выражая понимание и согласие: антилопа действительно имела право знать хотя бы это, раз позволила им остаться. — Детство на базе сильно отличалось от жизни на поверхности. – начал он. — В школе нас учили, что поверхность Земли была изуродована и разрушена бесконечными залпами термоядерных ракет и оружия массового поражения. Считалось, что любой человек на поверхности страдает от радиационного отравления, тяжёлых поражений кожи и мышц. И это ещё в лучшем случае, если его не убивали биологические оружие, применённое в первые дни последней войны. Пока он говорил, окружающий мир — дом Газелле и она сама — словно растворялись, уступая место образам прошлого. — За всё детство я лишь несколько раз бывал на поверхности вместе с отцом, но каждый раз видел одно и то же: руины и выжженную пустошь. Даже уходя на многие дни, я так ни разу не увидел ни одного зелёного дерева или хотя бы клочка зелени. Небо было серым — словно бесконечное серое облако накрыло всю Землю. Солнце показывалось редко, а луна казалась мне призраком. Те немногие реки и озёра, которые уцелели, были зеленее всего, что я когда-либо видел. Он сделал глубокий вдох и выдохнул. — Немногочисленные выжившие люди по всему миру после окончания войны договорились отбросить все прежние конфликты и работать сообща, пытаясь «спасти» нашу планету. Но было уже слишком поздно. Лучевая болезнь и эпидемии очень быстро распространялись, и чем отчаяннее мы пытались что-то изменить, тем больше людей погибало в тщетных попытках спасти мир.  Его голос дрогнул. — Моя мама умерла в одной из «зон», где уровень радиации после бомбардировок был особенно высок. Она пыталась устранить последствия разрушений и снизить уровень радиации с помощью новых технологий очистки. Она и ещё шестнадцать человек с нашей базы погибли, стараясь обеспечить нас источником чистой питьевой воды. Но даже их жертва оказалась напрасной: вода, которую они «очистили» ценой собственной жизни… обеспечила нашу базу лишь на две недели. Он сделал короткую паузу, прежде чем продолжить.   — Ещё до войны предпринимались попытки продвинуться дальше в глубины космоса, но жадные корпорации душили такие проекты, поскольку «деловая практика» требовала извлекать максимальную прибыль. По мере того как ресурсы становились всё более дефицитными, попыток покинуть планету становилось всё меньше — до тех пор, пока в космосе не остались лишь беспилотные спутники. Он опустил взгляд на свою руку. — Медицинская наука и технологии развивались настолько быстро, насколько это было возможно: ресурсы больше не тратились на военные нужды. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы поспевать за темпами смертности. На каждого спасённого человека приходилась сотня тех, кто умирал от болезней, так и не дождавшись лечения. Принимались даже радикальные решения и отчаянные шаги, чтобы спасти как можно больше людей, но и этого оказалось мало. — Несмотря на то что все старались работать сообща, обитателей баз — так называемую «здоровую элиту», как нас называли, презирали те, кому не повезло оказаться рядом с нашими «комплексами». Само название выдавало жестокую иронию происходящего: при всех наших достижениях мы не могли производить достаточно «чистой пищи», чтобы прокормить всех. В отчаянной попытке выжить все привычные варианты еды были упразднены и заменены единой пищевой пастой, содержащей все белки, витамины и минералы, необходимые для поддержания жизни. Это решило проблему продовольствия и позволило накормить больше людей… лишь ненадолго продлив наше существование. — Поскольку каждый человек был необходим для спасения нашего вида и нашей планеты, высшее образование стало обязательным, и от каждого ребёнка ожидалось его прохождение. Нас обучали медицинским и техническим наукам, преподавали историю и философию, а также основы морали… искусство оказалось тем, чем пришлось пожертвовать. В мире, где спасти жизнь соседа было важнее всего, просто не осталось места ни художникам, ни культуре. У нас не было цветных карандашей, не было красок. Единственной формой культуры для нас стали записи прошлого и шлемы виртуальной реальности, показывавшие, каким был наш мир прежде. — Большую часть своей жизни я провёл под землёй. Единственной возможностью выйти на поверхность были поездки с отцом, когда он поднимался чинить оборудование. По мере того как я взрослел и осваивал всё больше навыков, я всё реже выходил наверх, предпочитая проводить время за вознёй с дронами, переделывая их под новые задачи. — Когда настал момент нашего последнего отчаянного решения, каждая из семнадцати баз комплекса «Эдем» отобрала по тысяче человек из своего населения для заморозки. Кандидатов выбирали по уровню их технических, медицинских и моральных знаний, а также способности к рассуждению и принятию решений. По всей видимости, того, что я вместе с одноклассниками вмешивался в работу дронов, переделывая их в «нелетальные» и приспосабливая для попыток восстановления мира, оказалось достаточно, чтобы нас включили в этот список. — Когда мне исполнилось двадцать четыре, мне сообщили, что пора готовиться к криогенной стазис-заморозке. Мы подробно изучили инструкции и учебные материалы: риски, сам процесс и то, что от нас будет требоваться после пробуждения. В это же время отец как раз завершал работу над самой базовой версией программы Аэлиты. Впервые он познакомил меня с ней ещё в детстве — тогда она была всего лишь программой распознавания лиц. К моменту моей заморозки её программное обеспечение эволюционировало настолько, что она стала способна обучаться и определять оптимальные решения, опираясь на опыт и данные, хранящиеся в её базе. — Это был последний раз, когда я видел своего отца… или вообще кого-либо из своих. В следующий раз я увидел Аэлиту уже такой, какой ты её увидела вчера: она вобрала в себя все знания, культуру и историю человечества, а также миллиарды и миллиарды гипотетических решений столь же бесчисленных моральных и этических дилемм. Всё это — для того, чтобы направлять людей и не позволять им повторить ошибки наших предков. — База… – он ненадолго замолчал, подбирая слова. — При том, что она обеспечивала нас лишь самым необходимым для поддержания жизни, давала только то, что было нужно для выживания вида… при всей своей тесноте, удушливости и ощущении почти полного отсутствия «настоящей жизни»… всё равно была моим домом. Засыпая в криокамере, я думал лишь о том, что однажды помогу восстановить и исправить ущерб, нанесённый нашей планете, как отец часто говорил, именно это ляжет на плечи моего поколения: исправить ошибки наших предков.  — Те, кто остался, знали, что рано или поздно умрут, поэтому они посвящали остаток своей жизни поддержанию баз и обеспечению того, чтобы капсулы стазиса прослужили как можно дольше, давая нам лучший шанс на выживание. Он глубоко вдохнул и крепче прижал к себе Аэлиту. Окружающий мир постепенно вернулся на свои места. — Моё детство нельзя назвать счастливым, но другого у меня просто не было. Таких домов, как у вас, не существовало. По всему миру были разбросаны лагеря беженцев, где люди из последних сил пытались выжить. Как бы мы ни старались помочь, с каждым нашим усилием жизнь для остальных становилась лишь тяжелее. Мы пытались исправить свои ошибки, но было уже слишком поздно… — Могу лишь представить, как это было тяжело для тебя… – тихо сказала Газелле, глядя на него с печалью. — И сколько всё это для тебя значит. Для меня это просто дом — место, куда я возвращаюсь каждый день, чтобы расслабиться, отдохнуть, отключиться от окружающего мира… а для тебя… на фоне всего пережитого это, должно быть, кажется настоящим раем. Он кивнул, окидывая взглядом дом: для него это место и вправду было настоящим раем. Простор, картины, яркие стены и уют, созданный для отдыха. Подобные дома он видел лишь на изображениях и голограммах — так ему показывали, какой была жизнь в прошлом.  Даже возможность видеть солнце была для него роскошью, которой они с отцом могли позволить себе лишь во время работ по ремонту оборудования на поверхности. Да и тогда небо часто портило его вид — серое, затянутое облаками. Даже сорняки считались «ценным предметом торговли» — он хорошо помнил, как однажды выменял горшок с обычной травой, отдав за него две бутылки чистой воды. — У вас, кстати, очень красивый дом… – сказал он, стараясь сменить тему. — Чем вы занимаетесь? — Я? – непринуждённо ответила Газелле, оглядывая комнату. — Ну, я певица и по совместительству ещё модель для некоторых популярных журналов здесь в Зверополисе. Можно сказать, что я «поп-идол»: иногда даю концерты, записываю альбомы, пою и танцую для музыкальных клипов. А когда выпадает свободное время, снимаюсь для модных журналов — в общем, делаю всё, что Джордж поставит мне в расписание. И да, Джордж — мой агент, если тебе вдруг интересно! Джереми это показалось вполне логичным. — Мы так и думали. – сказал он. — Записка, которую вы нам оставили, была написана очень красивым почерком. — О, спасибо за комплимент, Джереми. – хихикнула она. Осознав, что он только что сказал, он покраснел и поспешил снова сменить тему: — Эм… есть ли ещё что-нибудь, о чём вы хотели бы меня спросить? Аэлита лишь улыбалась, плавно покачиваясь в своей стеклянной сфере, явно наслаждаясь разговором. Газелле про себя усмехнулась неловкости Джереми из-за комплимента её почерку, но решила всё же подыграть ему и сменить тему. — Расскажи мне ещё об Аэлите. Что она делала, пока «спала»? Это хоть чем-то похоже на то, как спим мы? После этих слов выражение лица Аэлиты перестало быть радостным и стало печальным. Газелле заметила это почти сразу. — Что такое? Я сказала что-то не то? — Аэлита не переживает «сон» так, как мы. – медленно ответил он. — Когда она засыпает, она, по сути, погружается в собственную реальность, чтобы переждать течение времени. У нас во сне время проходит быстро, а она… для неё сон — это существование в её собственном мире с полным осознанием хода времени: каждой секунды, минуты, часа… дня. Газелле опустила взгляд на Аэлиту: та свернулась в комок и выглядела подавленной. — Значит… когда «ты» уснул… то есть, когда тебя заморозили? – осторожно уточнила она. — В один момент я чувствую, как погружаюсь в сон, а в следующий — уже осознаю, что просыпаюсь. – ответил он. — А ей, когда она «уснула», пришлось пережить каждую секунду под землёй… в одиночестве. Газелле заметила, как Джереми медленно водит пальцем по стеклу сферы. Аэлита же прижалась к нему настолько близко, насколько могла, и обхватила стенку сферы руками, словно пытаясь удержать себя от нахлынувшей тоски. — Вот почему она пела, когда мы её разбудили… – тихо сказала Газелле, тоже мягко коснувшись сферы. — Она радовалась не просто встрече с тобой — она была счастлива наконец-то заговорить с кем-то после… столь долгого времени. Бедняжка… тебе там было так одиноко. Аэлита подняла на неё взгляд и печально кивнула — ей действительно было очень одиноко. — Что ты делала? Как ты вообще смогла всё это выдержать? – тихо спросила Газелле. Аэлита нахмурилась, подняла руку и её сфера вновь разлила по потолку красивое световое представление. Над ними возник образ: она одна, посреди бесконечного поля травы и цветов, вокруг медленно кружатся лепестки. Обе её руки покоились на двух «яйцах» — одно было большим, другое маленьким, а её губы двигались, словно она пела им песню. — Ты всё это время просто пела… двум яйцам? – удивлённо спросила антилопа. ИИ вернулась к своему обычному облику и печально кивнула, затем руками изобразила ход стрелок часов, давая понять, что занималась этим целыми днями напролёт. — Одно яйцо, очевидно, было мной. – сказал Джереми. — А второе, полагаю, чем-то ещё? Аэлита кивнула и сменила форму, превратившись в семя. — Семя? Там внизу осталось семя? – внезапно встревожилась Газелле. — Раз его заморозили, значит, оно было важным… может, нам стоит забрать его? — Всё в порядке. – ответил Джереми. — Капсула всё ещё активна и получает питание. А поскольку мы с Аэлитой переключили резервный генератор, база сейчас поддерживает работу оставшейся капсулы. Пока мы не вернёмся и не передадим управление базой для полноценного ремонта, система будет функционировать так же, как и раньше, направляя всю энергию на активные криокапсулы. — Но что это за семя? Что твой отец оставил вместе с Аэлитой? Джереми и Аэлита лишь пожали плечами. — Отец никогда не говорил мне о семени. А тебе он что-нибудь рассказывал, Аэлита? Она кивнула, затем изменила облик, превратившись в шар белого света. — Помни… вся магия созидания… заключена… в одном… крошечном семени! – произнесла она мягким, спокойным голосом, после чего вновь стала собой. — Он сказал тебе это… чтобы ты передала нам? Она утвердительно кивнула. — Значит, оно действительно важно. – сказал Джереми. — Оставим семя в капсуле, пока не поймём, что с ним делать. Аэлита согласно кивнула. Внезапно из живота человека раздалось громкое урчание, заставившее антилопу с изумлением приподнять бровь. Это оказалось настолько «громко», что Джереми смущённо покраснел. Аэлита ухмыльнулась этому внезапному заявлению потребностей своего напарника, едва сдерживая смех. — Раз уж об этом зашла речь, как насчёт того, чтобы начать готовить ужин? – объявила она с хихиканьем. — Потому что я, признаться честно, тоже немного проголодалась! — Я могу помочь? – спросил он, когда она поднялась. — Конечно. – тепло ответила она. Зная, что они будут готовить вместе, она с удовольствием достала несколько ингредиентов для супа, похожего на тот, что готовила ранее. По правде говоря, она выбрала именно его потому, что совершенно не представляла, что ещё Джереми вообще может есть: Аэлита ничего не объяснила, а Джереми в тот момент спал. Так что простой суп показался ей самым разумным вариантом. Пока она готовила кастрюлю для похлёбки, она передала ему несколько ингредиентов, чтобы он начал нарезать их. За этим внимательно наблюдала Аэлита, явно очарованная овощами и фруктами, которые они использовали. Ингредиенты постепенно подготавливались, соус и другие ингредиенты для супа начинали доходить. Повернув голову Газелле заметила, что Джереми очень необычно держит нож. Это показалось ей милым — наблюдать, как он неловко пытается справиться с нарезкой ананасов и репы. А вот Аэлита смотрела на него с куда более серьёзным интересом и любопытством, искренне заворожённая тем, как он держит и использует нож. — Ты в порядке, Джереми? – мягко спросила она, стараясь не торопить его и не комментировать, насколько плохо у него получается. — Я… никогда раньше не держал в руках нож. – признался он, пытаясь надавить посильнее. — Это… совсем не то же самое, что хирургические инструменты, с которыми меня обучали работать. — Ты никогда не пользовался ножом? – с искренним любопытством переспросила она. — Вся наша еда на базе была… ну… сведена к вязкой пасте, которую просто выдавливали из контейнеров. – сказал он, наконец закончив нарезать один ананас, пусть и вышло это очень неаккуратно. — Профессия повара исчезла, когда запасы продовольствия начали истощаться, так что готовить нас никто не учил. Единственные ножи, с которыми мы имели дело, были хирургические инструменты — исключительно для медицинских целей. Она грустно улыбнулась: он так и не научился «готовить» просто потому, что в этом не было необходимости. — Давай, я покажу тебе, как правильно держать нож. – тепло сказала она. Газелле подошла ближе, взяла другой нож и один из помидоров. — Когда берёшь нож, держи его вот так… Шаг за шагом она показывала ему, как правильно держать нож, как резать продукты и какое усилие при этом нужно прикладывать. Наблюдая за ним, она с улыбкой отмечала, с какой быстротой он учится. Сама она владела кулинарными навыками на самом базовом уровне — ровно настолько, чтобы уверенно чувствовать себя на кухне. Но стоило ему освоить основы, как его движения становились всё увереннее, а темп — быстрее. Всё это время за ними наблюдала Аэлита: она просто лежала, опираясь на руки, следила за ними с улыбкой и, казалось, наслаждалась каждым мгновением. Спустя некоторое время ингредиенты были наконец подготовлены, а похлёбка начала тихо кипеть. Пока они ждали, когда она будет готова, Газелле расспросила его подробнее о нём самом и о жизни на базе. — Ну, поскольку почти все дети и подростки постоянно учились, большинство взрослых либо помогали беженцам, либо чинили вышедшее из строя оборудование, либо лечили больных и раненых. – рассказал он. — А те, у кого оставалось свободное время, занимались разборкой и утилизацией военной техники — дронов, боевых машин и прочего. — Подожди… – удивилась Газелле. — У вас всё ещё было оружие? Даже в такие отчаянные времена? — В глубине души сохранялся страх, что хрупкий «мир» между людьми может в любой момент рухнуть. – с грустью ответил он. — Это был риск, на который пришлось пойти. Нам нужны были детали куда больше, чем сами оружия… и все пришли к тому же выводу. Мы не могли позволить себе их сохранять. Именно тогда у меня и появилась идея переосмыслить их назначение: казалось бессмысленным просто полностью разбирать всё на лом, поэтому, когда я подрос, я начал разбирать машины, но заново перестраивал их функции, стараясь заставить их помогать, чем бы то ни было. — Например? — Ну, я перепрофилировал некоторых наших дронов «Scorpion», чтобы их можно было использовать для подъёма тяжёлых грузов… А затем были дроны «Dog»: я переделал их так, чтобы они могли работать как многофункциональные инженеры и полевые медики — помогать своим операторам проводить экстренные хирургические вмешательства, выступать в роли технических ассистентов прямо на месте. Даже в автономном режиме они могли осуществлять исключительно «нелетальное» вмешательство. Что-то в глубине души подсказало ей не спрашивать, для чего они предназначались изначально — одни только названия наводили на мысль, что ничего хорошего в этом не было. И всё же её искренне заинтриговало то, чем он занимался: он совсем не производил впечатления ни врача, ни техника. Оставшееся время ожидания ужина прошло в тишине — ни у кого из них пока не возникло новых вопросов. Аэлита всё так же наблюдала за ними, довольствуясь ролью молчаливого и спокойного свидетеля происходящего.  Когда ужин был готов, Газелле разлила суп по двум мискам и поставила рядом два стакана с ананасовым соком. — Приятного аппетита! – весело сказала она. — Ещё раз спасибо. — Не за что! Пока Газелле ела, она наблюдала, как выражение лица Джереми меняется: с довольного на почти блаженное уже после первой ложки. В груди у неё приятно защекотало — её переполнила радость от того, что он так искренне наслаждается её простой стряпнёй. Видеть, как её новый друг наконец выглядит спокойным, несмотря на всё, что обрушилось на него за последние дни — осознание гибели всего его вида, мучительный поиск причины продолжать жить, почти потеря последнего друга из прошлого… Она была рада тому дню, когда её лимузин едва не сбил его. — Тебе нравится? – спросила она. — Да… это прекрасно. – ответил он. Она приняла его благодарность, и они снова принялись есть в молчании. За ними наблюдала Аэлита — она не могла присоединиться к ужину, но, казалось, была более чем довольна ролью тихого наблюдателя. Картина того, как они вдвоём поздно вечером едят, находясь под безмолвным взглядом третьего, наполняла Газелле спокойствием и внутренним умиротворением после долгого и насыщенного дня. Между репетициями для записи, фотосъёмкой для нового журнала и работой над музыкальным клипом, над которым она тоже была занята, этот короткий отрезок тишины и покоя оказался именно тем, в чём она так отчаянно нуждалась. До того момента, пока он не потянулся за стаканом ананасового сока, который она ему налила. Взяв стакан правой рукой, он резко отдёрнул её. — Х-н-н-н-г!  Газелле уже хотела была спросить, что произошло, а затем… — Джереми! – воскликнула она, пока Аэлита смотрела на происходящее с растерянностью и тревогой, не понимая, что вообще происходит. — Всё в порядке! Я рядом! Джереми кивнул и медленно сжался в кресле: одна рука дрожала, другой он вцепился в ткань одежды, стараясь не прикасаться к телу и не дать болезни распространиться дальше. Когда Газелле взяла его за руку, она снова ощутила тот самый пугающий холод, исходивший от его тела. Ещё мгновение назад его кожа была приятно тёплой, а теперь казалось, будто он часами простоял посреди Тундратауна, одетый лишь в мокрый водолазный костюм. — Так… холодно… – едва слышно пробормотал он. Она пододвинула к нему всё ещё горячую миску с супом, сдвинув её так, чтобы тепло согревало его руку. Прошло несколько минут, прежде чем его рука наконец отогрелась и пришла в норму. Лишь тогда дыхание Джереми начало постепенно выравниваться. Он посмотрел на стакан с соком и тихо усмехнулся. — Простите, что испортил ужин. – сказал он. — Это не твоя вина… Я должна была помнить о твоей… «болезни». – сказала она, мысленно коря себя. — Ты ведь предупреждал меня, что резкий холод может спровоцировать приступ. Аэлита растерянно переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, что происходит, и дала им это понять, когда привлекла их внимание. После короткого объяснения Джереми о его криогенетическом склерозе ИИ нахмурилась, выражая печаль. — Аэлита, подожди… Ты ведь хранишь все знания человечества, верно? – внезапно спросила Газелле. — Разве нет способа вылечить эту болезнь? Аэлита покачала головой, давая понять, что нет. — Лекарства не существует. Всё, что можно сделать — это лишь подавить на время болезнь. – подтвердил Джереми. Аэлита кивнула, подтверждая его слова. — Значит… ты даже не можешь насладиться освежающим стаканом сока? – с грустью спросила она. — Мороженое, газировка, холодный душ… ничего из этого? Он тяжело вздохнул и печально кивнул: — Боюсь, что да, мисс Газелле. Она посмотрела на стол, затем взяла оба стакана и вылила их содержимое. Если он не может разделить с ней холодный напиток за ужином, то и она не станет пить без него. Он — её гость, и по-другому быть не может. — Что ж, я не позволю такой мелочи помешать нам насладиться тёплым и вкусным ужином! – сказала она мягко. Они продолжили есть — Джереми теперь ел куда медленнее, чем прежде, а Газелле не сводила с него глаз, следя, чтобы приступ снова не повторился. Вскоре еда закончилась, и Джереми помог убрать посуду, настаивая на том, что обязан помочь, раз уж участвовал в «приготовлении» ужина. Когда с этим было покончено, они убрали всё по местам и остались с вполне естественным вопросом — чем заняться дальше. Было уже почти десять. Газелле подыскивала что-нибудь, что помогло бы скрасить вечер и скоротать время перед сном. — Эм… вы не против, если я ненадолго схожу в ванную? – спросил он. — Конечно нет! – тепло ответила она. Она проводила его наверх и показала ванную комнату. — Если тебе что-нибудь понадобится — зови. И, кстати, обязательно прими душ! – добавила она. — Там стоит небольшая корзинка, куда я складываю одежду. Положи её туда — я её потом постираю. С этими словами она оставила его и вернулась вниз, сев рядом с Аэлитой, которая всё это время смотрела на неё и улыбалась. — Чему ты улыбаешься? У меня что-то на морде? Аэлита указала на её лоб, а затем прямо на рога. — А, тебе нравятся мои рога? – уточнила она, на что Аэлита кивнула. — Да, я тоже люблю их, хотя не всегда: иногда они ощущаются как небольшой груз на голове, который порой слегка тянет её назад. ИИ понимающе кивнула. Спустя несколько мгновений Джереми позвал её, сообщив, что его одежда готова. Газелле поднялась, взяла небольшую корзинку с вещами, которые ему выдали в больнице, и отнесла их в стиральную машину в коридоре. Загрузив бельё и поставив на десятиминутный режим, она мысленно отметила, что обязательно нужно помочь ему обзавестись новой одеждой — ведь он пробудет у неё какое-то время. «То, что он мой гость, вовсе не означает, что он должен ходить в одном комплекте одежды каждый день». Вернувшись на диван к Аэлите, она продолжила разговор: — Раз уж ты спрашивала обо мне, не возражаешь, если я спрошу о Джереми? Аэлита кивнула, но тут же пожала плечами, давая понять, что знает далеко не всё. — У Джереми… до того, как его заморозили… эм… была девушка? – спросила она с любопытством. Аэлита приподняла бровь и лукаво усмехнулась в ответ на этот вопрос. — Нет-нет-нет, ты меня неправильно поняла. – поспешно добавила Газелле, слегка покраснев от намёка ИИ. — Когда я впервые сказала ему, что он… он хотел, чтобы мы его убили. Я просто… не хотела, чтобы он умер. Ни один разумный зверь не должен просить о смерти лишь ради того, чтобы снова быть со своими близкими… Выражение Аэлиты смягчилось — она понимающе кивнула, а затем покачала головой, давая понять: «нет, у него никого не было.» — Почему? Ведь у такого, как он… – начала было Газелле, но Аэлита снова грустно покачала головой. — Люди тогда… не любили? ИИ кивнула. Это был тяжёлый, печальный кивок, ясно говорящий о том, что история куда мрачнее, чем ожидала антилопа.  Аэлита опустила взгляд, затем приложила руку к сердцу, обозначая чувство любви, после чего медленно опустила руку и отвернулась. — Они могли любить… но решили этого не делать? – тихо спросила она, на что Аэлита кивнула. — Почему? Неужели всё было насколько плохо, что… Аэлита ответила мгновенно, не дав ей закончить вопрос. Над ними возник образ: пышный зелёный пейзаж со снежными вершинами гор и чистым голубым небом. Затем изображение вспыхнуло и сменилось выжженной пустошью — трава исчезла, земля была испещрена бесконечными кратерами, горы — расколоты и искорёжены. И, наконец, появилась третья картина: люди, пытающиеся восстановить разрушенное, засыпая воронки землёй… даже несмотря на то, что многие из них выглядели больными, работая в защитных костюмах, оберегающих их от того, чего Газелле не могла почувствовать. — Они не могли позволить себе любить, когда в будущем не оставалось ничего, ради чего стоило жить… – печально произнесла она, представляя мир, настолько безнадёжный, что даже любовь не могла его спасти. — Они делали всё, чтобы сохранить свой мир, жертвуя всем… даже собственными чувствами. Аэлита грустно кивнула. — А Джереми… он думает так же? ИИ пожала плечами, затем приняла облик Джереми и заговорила его голосом: — Должна же быть хоть какая-то причина, по которой я здесь. Какая-то причина, любая! Должно быть хоть что-то, что я могу сделать. После этого она вернулась к своему обычному виду и снова пожала плечами — она предполагала это, но не была уверена. Газелле кивнула — она и сама понимала, что ему нужно что-то в жизни. Он пытался найти это самостоятельно, но пока ничего не нашёл. — Но чем он может быть полезен? Кто он вообще — врач, инженер? – спросила она. И снова Аэлита лишь пожала плечами. — Он говорил, что тебя создал его отец, и ты была частью его жизни… разве ты не должна знать о нём больше? Аэлита приподняла бровь, её глаза вспыхнули мягким светом и телефон Газелле внезапно зазвонил. Та взглянула на экран и удивлённо замерла: в качестве абонента значилась… она сама. Решив ответить из динамика сразу же раздался цифровой, монотонный голос: — То, что я была создана в качестве морального компаса человечества, вовсе не означает, что я знаю, какое именно образование получил каждый отдельный человек на Земле! После этих слов вызов оборвался. Газелле с изумлением посмотрела на ИИ. — И что же случилось с «могу общаться только через пение»? – спросила она, приподняв бровь. Аэлита улыбнулась, подмигнула и указала в сторону лестницы, давая понять, что стоит проверить Джереми и его одежду. — Боже мой, я ведь совсем про это забыла… – сказала она, быстро поднимаясь и направляясь проверить его вещи. Через несколько минут она поднялась в ванную с халатом для Джереми — на то время, пока его одежда сушилась. Убедившись, что с ним всё в порядке и что он закончил, она передала ему халат и сказала спуститься вниз, когда он будет готов. Спустя ещё несколько минут он появился в гостиной — в фиолетовом банном халате, затянутом настолько плотно, насколько это было возможно, чтобы он внезапно не решил распахнуться при ходьбе или когда он сядет. Она вынуждена была признать, выглядел он очень привлекательно — для человека. — Как ты себя чувствуешь, Джереми? – тепло спросила она. — Намного лучше, спасибо вам большое, мисс Газелле. – ответил он, садясь рядом и стараясь держать ноги как можно более прикрытыми. — Ох, да брось ты эту «мисс». Ты мой друг. Зови меня просто Газелле — не нужно формальностей. – сказала она со смешком. — Хорошо… но всё равно спасибо ва… тебе ещё раз за всё. – сказал он. — Я понимаю, что постоянно это повторяю, но… есть ли хоть что-то, чем я мог бы отплатить тебе за всё, что ты для нас делаешь? — Тогда расскажи, чем ты занимался. Кто ты — инженер или врач? Ты ведь говорил, что вас обучали медицине и техническим наукам, верно? — Да, меня обучали медицине и инженерному делу — на базе этим навыкам учили каждого ребёнка с самого детства. По уровню подготовки это сопоставимо с докторской степенью в области инженерии и медицины. Хотя все мы проходили одинаковую техническую и вычислительную подготовку, большая часть моих знаний — это специализированное обучение, связанное со строительством, ремонтом и обслуживанием энергетических объектов нашего времени. Что касается медицины, меня обучали проводить хирургические операции и оказывать помощь при травмах разной степени тяжести — от умеренных до крайне тяжёлых. — Умеренных… это каких? – переспросила она. — Ну… в моё время сокращённая шкала тяжести травм была пересмотрена и дополнена двумя новыми уровнями. «Умеренный» уровень располагался ниже «среднего», а «тяжёлый» следовал после «критичного». – объяснил он. — Проще говоря, даже самая незначительная травма, вроде «пореза бумагой», считалась умеренной. Но после последней войны травмы всех видов стали происходить постоянно и продолжали случаться даже после неё, поэтому возникла необходимость расширить градацию повреждений. Я могу лечить как крошечные порезы, которые человек может даже не заметить, так и тяжёлые ранения, способные привести к потере конечности или даже органа. — Впечатляющее резюме… из тебя вышел бы отличный врач. – сказала она с улыбкой. — Но всё это применимо только к лечению людей. – печально добавил он. — Даже если у какого-нибудь зверя внезапно наступит паралич, теоретически я мог бы попытаться помочь… но я не стану этого делать. Я не могу позволить себе вмешиваться в организм, внутреннее устройство которого я досконально не знаю, так, как человеческое тело. По сути, все мои знания и подготовка здесь бесполезны. Я скорее причиню вред, чем помогу. — Понимаю… – сказала она растерянно. Они ненадолго замолчали, пока Аэлита развлекала себя танцем, плавно кружась и покачивая руками из стороны в сторону. — Эм, Газелле… а у вас, случайно, нет проблем с энергоснабжением? – спросил он с надеждой. Газелле задумалась, а затем улыбнулась и кивнула. — Вообще-то есть. В Зверополисе в последние недели действительно наблюдаются проблемы. Насколько я знаю, в некоторых районах Тундратауна и в даже Тропических Лесах происходят перебои с электричеством. По новостям говорят о некоем «энергетическом кризисе». Мэр пытается найти решение, но пока без особого успеха. Неделю назад она выступала в новостях и рассказывала, что было начато строительство нового поля ветряных турбин, чтобы хоть как-то стабилизировать ситуацию после того, как гидроэлектростанция у водопада в районе Тропических Лесов начала давать сбои. — Ветряные турбины… Ветряки? – оживлённо переспросил он. — Я отлично в этом разбираюсь, для моего времени это была базовая технология. Мы пытались перейти от производства энергии на ископаемом топливе к возобновляемым источникам — вроде ветра и солнечной энергии — как только нефть стала слишком дефицитной. Он посмотрел на Аэлиту, которая прекратила танец и повернулась к нему. — Аэлита, как думаешь, я мог бы вернуться на базу и собрать новый генератор, чтобы… ИИ мгновенно скрестила руки на груди и уставилась на него с явным неодобрением. — Это… было бы неправильно, да? Она кивнула, затем подняла руку и создала изображение атомной электростанции, а рядом — картину её взрыва. — А… ты хочешь сказать, что нам не стоит передавать им человеческие технологии из-за того, к каким катастрофам это может привести? – произнёс он, и она вновь кивнула. — Но речь ведь о «ветряной» технологии. Разве доступ к более совершенным ветрогенераторам может обернуться чем-то разрушительным? На этот раз она сменила образы: звери выходят из здания с табличкой «Закрыто», затем появляется надпись «Стоимость акций упала на 92%», а следом — сцена беспорядков, где протестующие нападают на полицию с плакатами «Нам нужна работа!». — Понятно… – вздохнул он. Передача зверям человеческих технологий — даже самых безопасных на первый взгляд могла нанести их миру куда больший ущерб, чем принести пользы. Сверхэффективные человеческие ветрогенераторы могли бы вынудить закрыться множество предприятий, оставить тысячи зверей без работы и вызвать куда более серьёзные последствия. — Всё настолько плохо, Аэлита? – спросила Газелле. — Джереми ведь просто хочет помочь. Неужели он совсем ничего не может сделать? Он перевёл взгляд с антилопы на ИИ. Аэлита закатила глаза и как бы «вздохнула». Затем она указала на телевизор и посмотрела на Газелле, словно спрашивая разрешения. — Ну конечно можно. Аэлита включила телевизор, переключила его из режима «TV» в режим «InterWeb» и начала выходить в сеть — местный аналог человеческого интернета. Там она нашла данные о самых современных ветряных генераторов, используемых в городе, вместе с их техническими схемами. — Так вот как они у вас устроены… – пробормотал Джереми, поднимаясь и подходя ближе к экрану. — По нашим меркам это довольно примитивно… Но… да, думаю да! Это может сработать! Он возбуждённо повернулся к Газелле и Аэлите. — Если я возьму «вашу» технологию и просто усовершенствую её, применив свои инженерные знания, я смогу увеличить выработку энергии ваших ветряков почти вдвое, а то и втрое — при этом я не сделаю ничего такого, чего вы сами не смогли бы добиться! Затем он посмотрел на Аэлиту и задал самый важный вопрос: — Аэлита… можно ли сделать это для них? Она посмотрела на него с глубоким пониманием — она прекрасно знала, о чём он спрашивает. Он хотел узнать, морально ли поступать так: помогать жителям, решая их проблему с помощью своих инженерных знаний, но используя лишь их уровень технологий. Аэлита приложила руку к подбородку и отвернулась, сосредоточенно обдумывая вопрос. Было очевидно, что она обращается к своему огромному массиву человеческого знания, к своему нравственно-этическому ядру — тому самому «Наследию Человечества», чтобы найти ответ. Её системы перебирали миллионы, если не миллиарды гипотетических моральных сценариев, пытаясь определить наилучший исход. В зависимости от результата она должна была либо разрешить ему действовать, либо запретить. Какое бы решение она ни приняла, он обязан был ему подчиниться. Она знала, что он искренне хочет поступить правильно. Но в то же время он боялся, что даже доброе намерение может оказаться неверным — что помогать существам, спасшим их, всё же будет неправильно. Прошло почти три минуты напряжённого молчания. Наконец Аэлита повернулась к нему с серьёзным выражением лица. Он уже готовился услышать отказ и мысленно приготовился принять его. Но затем она улыбнулась, кивнула и показала поднятый большой палец вверх. — Спасибо, Аэлита! – с облегчением выдохнул он. — Что ж, судя по всему, тебе понадобятся нормальные вещи, Джереми. Я пойду подберу тебе одежду. – с лёгким смешком сказала Газелле. — А вы пока занимайтесь тем, что задумали… я скоро вернусь. Когда она ушла, он снова повернулся к экрану и сразу принялся изучать схемы, уже прикидывая, как их можно улучшить. Ночь предстояла длинная, но он был полон решимости помочь этому городу всем, чем только сможет.