Мой рыцарь

      Запах сена и песка. Громкие переговоры, ржание лошадей и звон мечей. Атмосфера здесь всегда отличалась от дворцовой, нравилась намного больше. Здесь всегда слышен только искренний смех и гнев, люди обращались друг к другу без толики вежливости, как к близким друзьям, а от того на сердце становилось так спокойно и приятно. Во дворце не сыскать искренности, в родном доме его тоже никогда не было.       Многие уже давно знали Лань Сичэня, даже не думали проводить удивленным взглядом. Только новенькие с непониманием обращались к старшим, выспрашивая, что же дворцовый поэт здесь забыл. — Вдохновение он ищет. И друг у него есть — Цзян Чэн, — отвечал старший.       Лань Сичэнь всем только вежливо улыбнулся, ему указали, где же находился Цзян Чэн, хотя в этом и не было необходимости, ведь Лань Сичэнь давно запомнил его дела, запомнил время всех ближайших важных встреч, о которых он рассказывал Ее Высочеству.       Звон металла заставил кожу покрыться мурашками. Но вовсе не от страха, а от нестерпимого предвкушения.       Цзян Чэн сражался с товарищем на мечах. Его ловкие и четкие движения отличались поразительной скоростью. За столько лет Лань Сичэнь даже заучил множество приемов, которыми любил орудовать Цзян Чэн. Однако чаще всего глаза его задерживались на чрезвычайно привлекательном лице. В азарте боя Цзян Чэн оживал, превращался в неудержимого зверя, ярость которого, казалось, могла погрести весь мир. Его довольная улыбка, блеск в глазах, нахмуренные брови. Лань Сичэнь не мог не прочувствовать эту мощь, не мог не потянуться к ней в желании рассмотреть поближе, даже если бы это означало смерть.       Лань Сичэнь сел в уже "свой" угол, где для него кто-то из рыцарей заботливо оставил подушку, достал листы бумаги, но стал не писать, а рисовать. Линия за линией, он поднимал взгляд, долго смотрел на тренировку с замиранием сердца, опускал взгляд, линия, еще линия, снова на тренировку. Сердце билось в груди все чаще, а в голове стали всплывать совсем другие картинки. Как Цзян Чэн сбросил бы латы, как яростно бы поцеловал, прижав к стене, как до боли бы сжал бока. — Лань Сичэнь? — обратился вдруг Цзян Чэн. — Снова пришел?       Лань Сичэнь вздрогнул и поднял взгляд. Ему точно не показалось? Около десяти лет он приходил сюда каждую неделю, исключая дни, когда Цзян Чэн уезжал, садился в этом месте и наблюдал. Впервые Цзян Чэн подошел к нему, а не проигнорировал, бросив брезгливый взгляд. — Неужели тебя так вдохновляет вся эта грязь? Покажи хоть, что получается, — он опустил взгляд на лист, но Лань Сичэнь испуганно спрятал недорисованный портрет. — Я... Я... — впервые Лань Сичэнь ощущал себя настолько растерянным.       Ведь Цзян Чэн мог прийти к нему в комнату и поругаться, мог ворчать при Ее Высочестве, но чтобы подойти в казарме? Обратиться по причине, не связанной с Ее Высочеством? — Да, меня это привлекает, — ответил Лань Сичэнь и тут же захотел проглотить язык.       Ведь его и правда привлекает такая необузданная мощь Цзян Чэна. — А научиться хочешь? — спросил Цзян Чэн, протянув руку, чтобы помочь подняться.       Лань Сичэнь с неверием уставился на протянутую ладонь, не смог пошевелиться. — Ну конечно хочешь, чего спрашиваю, — посмеялся Цзян Чэн, схватил Лань Сичэня за ворот и без труда поднял.       Листы разлетелись по песку ненужным мусором. Картинка ожила, поэтому ее фальшивая копия вдруг показалась такой ненужной, что не захотелось даже попытаться поднять. Лань Сичэнь прошел прямо по листам, ведомый рукой Цзян Чэна. — Почему?.. — с трудом смог выдавить из себя Лань Сичэнь. — А если на тебя нападут? Я охраняю только Ее Высочество, тебе тоже нужна защита.       Цзян Чэн совсем не понял, что вопрос Лань Сичэня был о другом. Почему не прошел мимо? Почему обратил внимание? Но такой исход показался как нельзя лучше, чем если бы Цзян Чэн и правда все понял. — Реальный меч я тебе не дам, поэтому возьмешь деревянный, а то еще убьешься, — сказал Цзян Чэн и бросил Лань Сичэню меч.       Тот в оцепенении не смог бы даже попытаться шевельнуться, чтобы увернуться от оружия, поэтому тот прилетел прямо в нос. Лань Сичэнь прошипел от боли, приложил руки, проверяя, не пошла ли кровь. — Не спи, а то и похуже травму схлопочешь, — усмехнулся Цзян Чэн. — Спасибо за заботу... — выдал Лань Сичэнь сквозь сомкнутые от боли зубы. — Отвечать умеешь, осталось освоить что-то кроме дипломатии.       Цзян Чэн внезапно и правда стал снимать латы, аккуратно и так заботливо складывать их. Лань Сичэнь завороженно наблюдал за действом, задержав дыхание, а затем Цзян Чэн приблизился. Едва ли удавалось удерживать мысли в узде и не воображать то, о чем думать не следовало.       Цзян Чэн опустился, поднял меч и протянул Лань Сичэню. Он улыбнулся и забрал оружие, едва заметно соприкоснувшись пальцами с Цзян Чэном. — Расставь ноги вот так, не ставь близко, иначе будет легко тебя сбить, потеряешь равновесие. Держи на ширине плеч, по длине... — объяснял Цзян Чэн, подправляя расположение ног Лань Сичэня вручную, опустившись на одно колено.       В тот день в таком положении он стоял перед Ее Высочеством. От мысли, что он хоть на время занял ее место, закружилась голова.       Цзян Чэн объяснял, не умолкая, но едва ли Лань Сичэнь был в состоянии хоть что-то уловить. Обычно дотошный и старательный ученик так безответственно отнесся к уроку и даже не испытывал угрызений совести, ведь сейчас в нем происходил такой ураган чувств, что вряд ли в этом хаосе можно было бы уловить такую мелочь. Цзян Чэн без стеснения касался, направлял, объяснял, а когда прижался со спины, приобняв, чтобы показать взмах, Лань Сичэнь едва не взвыл. Кожа его горела так, что, казалось, на лице можно было без труда зажарить хороший стейк. Ноги дрожали, подкашивались. — С тобой все нормально?       А с Лань Сичэнем ничего не было нормально, железная выдержка давала возможность не пасть так низко, не выдать собственного волнения, пусть и выглядел он при этом немного странновато. — Все хорошо, спасибо, — ответил он вежливо, но не смог поднять взгляда. — Разве я тебе не мешаю? У тебя ведь после тренировки встреча с генералом, он не будет долго ждать.       Цзян Чэна словно прошибло осознанием. — Совсем я с тобой забылся, поэтик! Надо бежать!       Лань Сичэнь облегченно выдохнул, пусть и выглядел при этом, как повешенный. — Погоди... Ты знаешь о моих встречах? — удивленно спросил Цзян Чэн, отбежав лишь на несколько метров. — Я ведь часто бываю в казармах, память хорошая — раз услышу и не забуду, — объяснился быстро Лань Сичэнь.       Цзян Чэн сразу поверил и собирался уходить, как Лань Сичэнь бросил ему в спину раньше, чем успел понять: — Приходи ко мне вечером... Расскажешь... Побольше о самообороне?       Цзян Чэн только усмехнулся, кивнул и наконец ушел. А Лань Сичэнь тут же опустился на колени прямо на песок, пытаясь осознать себя.

***

      Лань Сичэнь сидел за столом, глядя на грязный лист. Перечеркнутый с десяток раз несчастный стих уже совсем затерялся среди клякс. От этого хаоса кружилась голова, хотелось отыскать среди всей грязи те самые удачные строчки, но Лань Сичэнь уже устал стараться, смял лист, от чего не успевшая высохнуть тушь вся смазалась. Он не мог написать стих, которого требовала Ее Высочество, что вгоняло в дикую тоску. В голове все смешалось в кашу, чувства переполнили грудь, но никак не могли найти выхода. Руки начали неметь, Лань Сичэнь в беспомощности упал лбом на жесткий стол.       Дверь тихонько скрипнула. Зайти к нему без стука мог лишь один человек и только он мог принести знакомый и родной аромат. — Трудишься, поэтик? — усмехнулся Цзян Чэн и упал на свое привычное место на столе.       Если остальные части часто обрастали новыми книгами, кистями и баночками туши, то именно этот угол всегда оставался пустым, даже когда Лань Сичэнь погружался в работу и бросал кисти не глядя.       Лань Сичэнь слабо улыбнулся, выпрямился и посмотрел на Цзян Чэна. Без своих лат в простой рубашке и брюках с распушенными волосами он выглядел так по-домашнему уютно. Никогда прежде Лань Сичэнь не удостаивался чести увидеть его таким. Этот образ, казалось, мог принадлежать только самым близким и любимым, а теперь такой расслабленный Цзян Чэн посетил его комнату. По телу растеклось нечто настолько теплое, что стало почти жарко.       Лань Сичэнь улыбнулся только шире, глядя довольно на Цзян Чэна. — Ее Высочество захотела стих с необычным сюжетом, я совсем не могу найти слов, чтобы его описать.       Лань Сичэнь всегда погружался в работу настолько, что проживал жизнь вместе с персонажами, чувствовал то же, что и они, видел то же, что и они, но сейчас нужно было практически приписать самому себе любовь, которой в нем никак не могло найтись. Рука отказывалась писать, а мысли складываться в нужные строки. — Там есть бои? — Немного...       Цзян Чэн улыбнулся и заговорил: — Расскажу тебе для вдохновения, — заговорил он довольно. — Остановились мы как-то на привал, надо было обходить гору, поход обещал быть опасным, вот и принял командир решение остановиться. Лег я спать, просыпаюсь от звона металла. Подскочил, схватил меч, да так без брони и бросился в атаку. Все в огне, люди кидаются друг на друга с дикими лицами, а я не отстаю, рублю головы одна за другой. Фонтаны крови, столько трупов! А они все не кончаются! Оказалось, такое удачное место для остановки нам специально подготовили, помощник командира нас всех сдал!       Лань Сичэнь смотрел на Цзян Чэна, не отводя ни на мгновение глаз от его лица. Следил с упоением за каждым действием, за каждым изменением в лице, за каждым жестом, ощущая, как сердце начинает биться все быстрее. Прежде чести послушать эти истории удостаивалась только Ее Высочество, а теперь единственным слушателем был лишь он один. Это казалось сладким сном. Цзян Чэн такой реальный, так близко. — Этого гада было так сложно поймать. А как поймали, забили до смерти плетями, хотя кричал он... — Цзян Чэн вдруг посмотрел на Лань Сичэня в ответ, выражение лица его чуть изменилось. — Ты меня слушаешь? — Конечно. О чем же он кричал? — спросил спокойно Лань Сичэнь, глядя прямо в глаза напротив.       Цзян Чэн недоверчиво глянул на Лань Сичэня, на пару мгновений задумался, а потом выдал: — Думал, вы с Ее Высочеством похожи, от того и нравитесь друг другу, но я ошибся? — он с сомнением смотрел на Лань Сичэня. — Разве ты знаешь обо мне хоть что-то, чтобы суметь сказать, похож ли я на нее? — отозвался Лань Сичэнь. — Оба вечно вежливо улыбаетесь, одеваетесь по-королевски, учитесь вместе усердно, оба первые наследники Королевств, — стал перечислять он. — Ее Высочество расчетлива от того, что слишком пуглива. Злится, когда что-то идет не по плану. Не любит конфликтов, когда повышают голос. Обожает золото и белые розы, запоминает только то, что кажется ей интересным... — Прекрати, — перебил Цзян Чэн, — к чему ты?.. — Я спокойнее при дворе, потом что планирую, но умею действовать при нарушении предположенного мной. Ее Высочество не переносит криков, я к ним привык. Я в целом не люблю драгоценные металлы, люблю пионы. Запоминаю все, единожды услышав.       Цзян Чэн тяжело выдохнул, приложив пальцы к векам. — Ты крайне внимателен... Быть может, сможешь помочь мне понравиться Ее Высочеству? — пошутил он без надежды. — Смогу, — ответил уверенно Лань Сичэнь, ощущая сгустившийся в груди мрак. — Но сможешь ли ты?       Цзян Чэн удивленно вскинул бровь на этот вопрос, самодовольно улыбнулся. — Нет ничего, что я бы не смог сделать!       Лань Сичэнь грустно улыбнулся, опустив взгляд в стол. — Тогда тебе придется перестать быть собой. Говорить не о крови, а об искусстве и книгах, придется многое выучить, особенно стихи. Взять уроки этикета, танцев, различных игр, изучить символику цветов, запомнить имена всех ее придворных подруг и заучить их предпочтения тоже. Справишься ли?       В глубине души Лань Сичэнь надеялся, что Цзян Чэн просто опустит руки, но тот только уверенно кивнул. — Да ты мое спасение, поэтик! — он резко уложил ему руки на плечи и грубо встряхнул. — Ты ведь меня всему научишь!       Лань Сичэнь помрачнел еще больше, скинул с плеч его руки, ощущая разочарование каждой частичкой тела. — Урок первый, никого нельзя грубо хватать, трясти. Урок второй, говорить нужно тихо, но вкрадчиво и четко.       Цзян Чэн весь засиял. А Лань Сичэнь понял, насколько ничтожным был. Помогать возлюбленному стать ближе к другой? Что могло бы стать еще более нелепым?