Mirage of Blaze / Призрачное пламя / Honoo no Shinkirou

Глава 7

Рыцарь верности

Такая вернулся в гостиницу за десять минут до отбоя, когда в здании должны были выключать верхний свет. В вестибюле его поджидал рассерженный Юзуру. – Ты всё таки сбежал! – было первое, что Такая от него услышал. – Юзуру... – Почему ты ничего не сказал?! Я обшарил весь отель – тебя нет. Так и подумал, что ты смылся... Где ты был? И где Чиаки? Значит, Чиаки ещё не вернулся, а говорил, придёт к вечерней перекличке... Теперь раньше глубокой ночи его можно было не ждать. – Ладно, чёрт с ним, ты лучше вот что... – Юзуру схватил его за плечо и зашептал на ухо: – Звонила та девушка, Мацуяма-сан. – Мацуяма Сацки? – Такая вскинул брови. – И что она сказала? – Хочет, чтобы ты немедленно приехал. Говорит, видела призрак Наруми-сан. – Призрак? – Угу. Она была в истерике, я половины не понял, но... Кажется, она боится, что Наруми-сан умерла. Поехали к ней, скорее. – Погоди... С тобой, что ли? – Ну разумеется, со мной. Я договорился с Язаки, он как-нибудь ответит за нас на перекличке. И Мацуяме-сан я уже обещал... Быстрее, пока никто не видит. Юзуру потянул его к выходу, и Такая снова оказался на улице, где был моментально усажен в такси. Глядя, как Юзуру скороговоркой диктует таксисту адрес, Такая подумал о том, как ловко его взяли в оборот. Юзуру перехватил его удивлённый взгляд и припечатал: – Будешь знать, как задвигать меня в угол. Такае ничего не оставалось, кроме как послушно кивнуть. Приехали они быстро. И только вышли из такси, как к ним подскочила Сацки, дежурившая в кустах у парадного входа – должно быть, сидеть в гостинице ей стало невмоготу. – Сколько можно ехать!.. Вместо школьной формы на ней была фиолетовая рубашка-поло и обтягивающая юбка, слишком короткая для приличной девушки. – Так что там насчёт призрака Наруми? – Что-что, явилась прямо передо мной!.. – запричитала Сацки, едва не плача. – Кроме меня её, кажется, никто не видел, но я-то сразу поняла!.. Это был призрак!.. Потому что ног не было, и потом она сразу исчезла... Это что же, Наруми умерла, да?.. Её больше нету, да?.. Такая попытался успокоить девушку, а потом снова спросил: – Она что-нибудь говорила? Может, у неё было к тебе какое-нибудь послание? – Послание?.. Откуда я знаю, она плакала... Что же делать-то, а?.. – Такая! – вдруг резко окликнул Юзуру и, проследив за его взглядом, Такая замер. Призрак смотрел на них из зарослей декоративного кустарника, беззвучный и бесплотный, словно голограмма. Как и на фотографии, Хокамура Наруми была очень красива. Больше всех её появление взволновало Сацки. – Наруми... – пролепетала она, поймав на себе печальный взгляд подруги. – Наруми, что случилось?.. Почему?.. Ты что, уже мёртвая?.. Наруми смотрела на неё с такой грустью, что Сацки бросилась бы в кусты, если бы Такая её не удержал. – Постой, Мацуяма. Это не душа, это мысленное послание: Наруми проецирует сюда свой образ, но самой её здесь нет. Она жива. – Правда?! Правда?! – Сацки не могла скрыть облегчения. – Ах, Наруми, слава богу... Но Наруми, словно не замечая её радости, продолжала смотреть всё так же печально, со слезами на глазах. – Что, что случилось? – не выдержала Сацки. – Не плачь... Ты хотела мне что-то сказать? Говори, я помогу, честное слово, только скажи, где ты! – ответа по-прежнему не было. – Ну же, Наруми! Как я пойму, если ты молчишь? – Тсс!.. тише... – прервал её Такая шопотом. – Слишком слабый сигнал, вот и не слышно. Её сил едва хватает на то, чтобы передавать образ, но она явно хочет что-то сообщить... Сосредоточься, постарайся услышать. – Легко сказать... Сацки не понимала, что нужно сделать. Она изо всех сил прислушивалась, но так ничего и не расслышала. Такае это тоже не удалось, а удалось, как ни странно, Юзуру. – Остров Мияздима?.. Такая и Сацки посмотрели на него в изумлении. Может, длина мысленной волны у них с Наруми совпадала?.. Юзуру забормотал, повторяя ему одному слышные слова: – Мисэн на Миядзиме?.. Знаменитая гора... Ты сейчас там? – Юзуру... Тебе слышно, что она говорит? – Не то чтобы очень хорошо, но она повторяет – Мисэн, Мисэн... – Наруми, ты на Миядзиме? Если да, то кивни! Наруми открыла рот, но тут её силы иссякли, и образ начал таять. – Наруми, подожди, не уходи!.. Но никакие крики уже не могли её удержать, и призрачная фигура вскоре полностью исчезла. Сацки бессильно опустила руки, потом сжала кулаки, злясь на себя, что не услышала голоса подруги. – Чёрт... Чёрт!.. Сацки несколько раз пнула ногой цветочную клумбу. Такая посмотрел на неё молча, а потом обратился к Юзуру: – «Мисэн на Миядзиме», так она сказала? – Да. И повторяла, чтобы мы пошли на Мисэн. – Так и сказала – «пойдите»? – лицо Такаи стало озадаченным. – «Пойдите», а не «придите»? – Абсолютно точно. Такая задумался, как будто его что-то тревожило. Но тут на них налетела Сацки: – Я еду на Миядзиму, сейчас же! Наруми спасать надо! – Ты на часы смотрела? Уже ни один паром не ходит. – Но Наруми звала на помощь! – Успокойся. На Миядзиму я поеду завтра. Ночью туда соваться бесполезно, всё закрыто. Я дождусь утра и поеду на Мисэн, а ты отправляйся домой вместе со своими – вы же завтра возвращаетесь. – Домой?! Ещё чего!.. Я поеду с тобой! Наруми – моя подруга! Если бы не я, она бы здесь сейчас вообще не появилась! – Ты будешь мешать. Если что случится, я не смогу беспокоиться ещё и о тебе. – А я не прошу обо мне беспокоиться. Что бы ни случилось, я буду искать Наруми – одна, если ты меня не возьмёшь. – Слушай, ты... – Возьмём её, Такая, – вмешался Юзуру. – Сацки-сан права. Может, если мы подъедем поближе, послания станут лучше доходить... – Это безответственно... – Сацки-сан упрямая. Будет хуже, если она поедет одна и вляпается в неприятности... Разумеется, я тоже еду. – Юзуру! – прикрикнул Такая, разозлившись всерьёз. Он хоть и знал, что упрямства у Юзуру больше, чем у Сацки, но потворствовать этому сейчас не мог. – Я тебя не возьму, не надейся. – Кто услышал голос Наруми? Я. Что толку, если ты поедешь один, и не сможешь её найти?.. Так что я еду, без вопросов. Можешь меня не брать, тогда мы с Сацки-сан отправимся вдвоём. – Ну что тебе втемяшилось?! – А вот втемяшилось!! Хватит быть эгоистом! Но Такая тоже упёрся. – При чём здесь эгоизм? Там опасно, понимаешь? Вам туда нельзя. – Опасно, но тебе почему-то можно?.. Значит, можно и нам. – Нельзя. Ни за что. – А я всё равно поеду! – У тебя голова на плечах есть?! Ты же уже не ребёнок! – Нет, я ребёнок, и головы у меня на плечах нету! Юзуру обладал поистине ослиным упрямством, но Такая был сейчас не в том настроении, чтобы отнестись к этому спокойно. Он помолчал немного, а потом бросил: – Ну и пожалуйста. – Что?.. – не понял Юзуру. – Делайте, что хотите. Хотите тащиться за мной, путаться под ногами – пожалуйста. Хотите убедиться в том, насколько вы в действительности бесполезны – да бога ради. И плевать, если в какой-нибудь драке вас ненароком укокошат. Не моя забота. – Что ты сказал?!. – вскинулась Сацки, и хотела было наброситься на него с кулаками, но Юзуру удержал её – Такая вёл себя странно. – Такая... Вместо того, чтобы разозлиться, Юзуру встревожился. Такая никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Он хотел спросить, что случилось, но Такая отвёл взгляд, словно уходя от ответа. – Встретимся завтра. С этими словами он развернулся и зашагал по мостовой. Теперь Юзуру не сомневался, что его друг чем-то обеспокоен и пребывает в расстроенных чувствах – отсюда и грубость. Он хотел пойти за ним, но не смог – удаляющаяся фигура словно бы отталкивала от себя всякое участие. Юзуру оставалось лишь провожать его взглядом, пока Сацки сердито бормотала рядом: – Нет, ну ни фига себе... Кем он себя возомнил?.. «Что случилось, Такая?» – думал Юзуру, глядя уходящему другу вслед, но узнать ответ ему было не суждено. А Такае не давала покоя одна фраза, услышанная когда-то от Чиаки. «Долго он этого не выдержит». Уже в который раз всплывали в памяти эти слова, эхом отдавались в сердце, мешали думать. «Если так пойдёт дальше – ему конец. Его психика не выдержит, его душа просто кончится...» Повстречавшись сегодня с Наоэ, Такая ужаснулся – не человек, а оплывший свечной огарок. Он давно уже с тревогой наблюдал за растущей в душе Наоэ усталостью, но то, что предстало перед его глазами сейчас... Наоэ стал похож на смертельно исхудавшего, подыхающего пса. Пусть перемены почти не коснулись внешности, но Такая мог наблюдать слабеющий с каждой секундой дух и понимал, что это крайняя стадия истощения. За всю свою жизнь он не видел ничего подобного. «Я ничего от вас не жду». Такая скривился – память ударила больно. «Вы вымогаете у людей чувства, но никогда ничего не даёте взамен!» «Вот именно, – мысленно парировал он, – ты ничего не получишь от меня взамен». Но Такая не замечал, как сам перед собой лукавил. Как избегал прислушиваться к сердцу, не желал распознать истинную природу чувства, там угнездившегося. Между тем, чувство это было столь велико, что грозило в один прекрасный день похоронить под собой всё. «Наоэ, ты рано или поздно потеряешь». Слова колючими иглами впивались в мозг. Такая пытался не слушать их, отгородиться, но напрасно – они словно стали его внутренним голосом. «Непременно потеряешь». «Что толку мне об этом говорить? Как будто я что-то могу сделать...» Такая сам себя не понимал. Казалось бы, он давно пришёл к выводу, что Наоэ помочь не в силах. Избавиться от боли можно, лишь преодолев привязанность, а этого за Наоэ не сделает никто, он должен справиться сам. «Я решил перестать на вас зацикливаться. Понял, как это глупо – цепляться за такого человека, как вы». Такая прикрыл глаза. «Но цеплялся же четыреста лет». Притворство, сплошное притворство – уж в этом-то Такая не сомневался. Если бы всё было так просто – чуточку презрения, и нет больше чувства, то разве пришлось бы доводить себя до полного упадка сил? Или всё ровно наоборот, и удерживавшая Наоэ сила утекла сквозь решето души вместе с остальными способностями? Что, если он сказал правду... В самом деле смог отбросить то, что его связывало, перестать бороться, перестать бунтовать... «Ты же собирался одолеть меня, помнишь? Победа – ты жаждал её больше всего...» «Хочу восторжествовать над вами…» «И ты говоришь, что отбросил даже это? Самое сильное, самое неистребимое своё желание?» Не может быть... Или, всё таки, может? Память о насильно навязанных ласках опалила кожу горячим огнём. Чувства Наоэ, его глубокая боль, передаваемая с каждым беспощадным прикосновением, словно отпечатались на теле, и тело не могло забыть. «Зачем...» Такая остановился посреди тротуара, вздрагивая от ощущения его рук и губ на своей коже. И снова испугался, потому что всякий раз вслед за этим накатывало другое ненавистное ощущение, неведомое нынешнему телу, но слишком хорошо знакомое душе. Воспоминания о пережитом в прошлом насилии – более диком, более непотребном, запомнившемся так отчётливо... Такая и хотел бы сказать «этого не было», но не мог. С тех пор он потерял счёт ночам, когда вскакивал с постели в холодном поту. Событие, оставившее в сердце Кагэторы глубочайшую рану, теперь возрождалось в душе Такаи вновь и вновь. Это случилось в Сагами, на морском берегу. Ночью, на пустынном песчаном пляже над ним надругались несколько мужчин. Ему было тогда пятнадцать лет. Без сомнений, это был тщательно продуманный план. Заводилу, одного из вассалов Ходзё, он хорошо знал – тот находился у него в услужении (хотя Сабуро не был особенно важной персоной), и служил хорошо. Всегда был рядом и заботился о нём с тех пор, как он вернулся от Такэда. И других Сабуро не раз встречал в замке. Он хорошо помнил багровый диск луны, проглядывавший сквозь ветви деревьев. И искажённое похотью лицо человека, которого знал как доброго и верного. Плотоядную улыбку на губах, пока он насиловал его, и радость от того, что попирал чужую гордость. Невозможно было забыть, с каким удовольствием он, слуга, издевался над своим господином, поносил грязными словами, сколько раз испачкал мутным семенем снаружи и внутри, вдоволь насладившись победой. Пытаясь болью прогнать невыносимые воспоминания, Такая изо всех сил впился ногтями в руку. Что они только с ним не делали. Даже мысль об этом зверстве заставляла его снова почувствовать себя грязным, а тогда он несколько раз был на грани обморока. Лучше бы он потерял сознание, было бы легче. Они смеялись над ним. Они растоптали его достоинство. Они терзали его, они брали его снова и снова, так, что он уже перестал понимать, где чья влага на его теле. Они выжали его до конца, и он начал думать, что в самом деле вот-вот умрёт. Звенящие в ушах стоны, хриплое дыхание. Дикая боль, снова и снова, – и так бессчётное количество раз. Нечто, вонзающееся сзади, дёргающее вверх – Такая вспомнил это отвратительное ощущение и прикрыл глаза. Внезапно его ослепил свет фар, и память потонула в белой вспышке, оставив лишь круги на поверхности чувств. Потом эти люди бросили клан Ходзё и исчезли из Сагами. Он никогда больше их не видел. Возможно, они по какой-то причине ненавидели его семью и хотели таким образом отомстить... Между тем, рана, оставленная ими на сердце, оказалась глубока. В отчаянии, он начал пить, и даже заслужил упрёки отца, Удзиясу, но так никому и не рассказал о том, что случилось. Не позволяла гордость. Он не хотел, чтобы кто-то ещё узнал о его позоре и унижении. Эта душевная травма так и осталась неизлечённой, сильно сказавшись впоследствии на его отношении к людям. – Да, Наоэ, – упрямо прошептал Такая, обхватив себя за озябшие плечи, – я ничего тебе не дам. «Ты ведь и сам не хочешь, чтобы тебе давали». Наоэ, человеку самолюбивому, не нужны подачки победителя. Он хочет победить сам – победить Кагэтору, вот его единственное желание. Или, может, следовало бы сказать: хочет стать Кагэторой. Наверное, так будет точнее. Как Кагэтора пугал его, так и он хочет стать для Кагэторы угрозой. Как Кагэтора восхищал его, так и он хочет стать для Кагэторы объектом восхищения. Точно так же, как Наоэ всегда Кагэторе сопротивлялся, он хочет, чтобы Кагэтора сопротивлялся ему. И чтобы в конце концов Кагэтора-проигравший оказался под пятой Наоэ-победителя и вкусил всю горечь поражения, почувствовал бы себя связанным и страдал от этого; взял бы на душу грех, а потом молил о прощении, распростёршись ниц, рыдая, выкрикивая его имя... И тогда, когда они полностью поменяются местами... когда Кагэтора станет Наоэ, а Наоэ станет Кагэторой... только в тот день Наоэ сможет сказать, что победил. «В тот день я тебе отдамся». Победитель и проигравший... Вероятно, они с Наоэ не могли бы жить без этих отношений. Один побеждает, другой проигрывает – может, именно этим они повязали друг друга и держались так четыреста лет. Равенство между ними невозможно. Если они станут равны, Наоэ, наверное, избавится от четырёхсотлетней боли, но чем же тогда удерживать его? Одной любви недостаточно, она не настолько крепко связывает людей. Недостаточно и ненависти. Недостаточно желания, недостаточно доброты. Чтобы направить все, даже самые тёмные чувства Наоэ на одного только себя, Кагэторе ничего не оставалось, кроме как быть «победителем». Так он мог бы привязать к себе человека полностью, навсегда... И он смог. То же самое с «жертвой». Жертва связывает палача чувством вины, поэтому, будучи жертвой, Кагэтора был победителем. Это была последняя цепь, которую он замкнул на шее Наоэ. Получилась совершенная, нерушимая привязь, снять которую Кагэтора уже вряд ли бы смог – слишком страшно. Если та бездонная пропасть, которая пролегала между победителем и проигравшим, как раз и являлась связующим звеном – то им нельзя было соединяться. Хоть цена и высока... Значит ли это, что они предпочитают быть вечно связанными, нежели раствориться друг в друге? Победитель, и тот, кто ему сопротивляется, никогда не смогут слиться воедино, но победителю дарована возможность удерживать – это Кагэтора хорошо знал. А едва лишь наступит равенство, сопротивляющийся потеряет желание сопротивляться, и... удерживать его станет невозможно. Наверное, Кагэтора этого боялся. Но Наоэ и сам не хочет равенства. Наоэ жаждет поставить его на колени, его не устроит компромисс. В таком случае, Кагеэора может быть спокоен. Всё в порядке, пока Наоэ хочет поменяться с ним местами, а так оно, конечно же, и есть... Но, допустим, ему это удастся, что тогда? Тогда он сразу потеряет к побеждённому Кагэторе интерес! «Поэтому я буду продолжать выигрывать». Иначе нельзя. Тот, кто сопротивляется, должен оставаться проигравшим, иначе невозможно претендовать на его внимание. Это состояние необходимо сохранять, подсказывал какой-то голос из глубины души. Невзирая на боль, невзирая на страдания, необходимо во что бы то ни стало поддерживать баланс, который для них, не ведающих конца, и являлся высшей, единственно правильной формой отношений. В тот день, когда Наоэ победит, Кагэтора его потеряет. Иными словами, как только Наоэ получит его тело, всё разрушится – а он этого не хочет. Единственный способ избежать такого исхода – продолжать выигрывать. Больше ничего не остаётся. Наоэ он не исцелит, ну и пусть. Пусть ему, обречённому проигрывать, будет больно, но какой ещё цепью приковать его к себе навечно? Только победой. «Приковать?..» Такая будто очнулся ото сна, изумляясь собственным мыслям. «Но я же никогда не хотел его приковывать...» Ничего ему от Наоэ не надо, совершенно ничего... Тогда почему сейчас так натянуты нервы? Откуда это волнение?.. «Потеряю... Потеряю его навсегда...» Внутри что-то сжалось, дрогнуло, и Такая замер, ошеломлённый силой нахлынувшего чувства. Он боялся! Его нервозность происходила из страха потерять человека, который ему сопротивляется, и это был не просто страх. Это был ужас. «Почему...» А ведь эта перспектива вдруг сделалась донельзя реальной. Наоэ, который лишился силы... Наоэ, который пытался преодолеть свою зависимость... Сказать, что Такая чувствовал себя неуверенно – значило не сказать ничего. Он боялся до дрожи в коленях. Наоэ пытается отбросить всё. Хочет выйти из игры, спуститься с ринга, который их объединял – сделать именно то, что пугало Кагэтору больше всего на свете. Если ситуация, в которой они находились до сих пор, не изменится, то Наоэ он потеряет. Кагэтора понимал это, но не мог избавить Наоэ от боли. Не мог и помыслить о том, чтобы самому его освободить. Взять, и своей рукой порвать ту натянутую до предела нить, которой они навечно себя связали... разрушить их самое правильное, единственно возможное состояние... Нет, это было выше его сил. «Сейчас он на пределе. Ещё чуть-чуть...» Такая застыл посреди тротуара, словно прирос к месту. Никак не удавалось сделать шаг – ни вперёд, ни назад. Так он и стоял на мостовой, один, а вокруг царила ночь. *** Попрощавшись с Аяко на улице Намики, Чиаки направился обратно в отель. Он шёл по ночному кварталу Синтэнти, где было светло от неоновых огней, а вдоль улиц стояли такси, ожидая клиентов. Скоро ночная публика потянется по домам. «Эх, куда меня занесло...» – мысленно вздохнул Чиаки. Где это видано, чтобы приезжий школьник возвращался в гостиницу за полночь, нагулявшись в ночном квартале? По головке его за такое не погладят. Впрочем, с Аяко он пошёл не зря. Окономияки поел, а она так вообще уплела две порции – очень большие, между прочим, – чем вызвала его невольное восхищение. – На голодный желудок не повоюешь. Надо приготовиться к предстоящей работе, – сказала Аяко и подчистила тарелку. Соревноваться с ней Чиаки не стал. «Ладно, как будем добираться?..» Двое подвыпивших мужчин прошагали мимо нетвёрдой походкой. Чиаки бывал в Хиросиме много раз и хорошо знал город, но... «Может, на такси?» Ему даже не пришло в голову, что приезжать в гостиницу на такси школьникам тоже, в общем-то, не положено. Чиаки решил подобрать машину на центральной улице и свернул в переулок, чтобы выйти к ней кратчайшим путём. В переулке они его и ждали. Две тени отделились от стены и перегородили ему путь. Чиаки неспешно остановился, окинул их внимательным взглядом, и спокойно осведомился: – Кто такие будете? И получил встречный вопрос: – Ты – человек Уэсуги? Чиаки неторопливо разглядывал незнакомцев. Один – мужчина, среднего роста, молодой, но без юношеской мягкости. Форма губ и посадка глаз выдавали в нём южанина. Второй была женщина, чуть постарше на вид. Овальной формы лицо с правильными чертами, в обрамлении длинных, ровно подстриженных волос – ей очень шла такая причёска. Высокий рост, большие глаза, короткое платье-комбинезон и красные туфли на высоком каблуке... Весь её облик дышал дикостью, заставляя вспомнить о молодой волчице. То, что перед ним не простые люди, Чиаки понял по исходящей от них ки. – Бестолковая засада, – усмехнулся он. – Кто хочет напасть неожиданно, не выпячивает силу, чтоб его было видно за версту. Вы либо очень уверены в себе, либо ровно наоборот. – Убирайтесь из Аки, – мужчина рассеивал вокруг явно угрожающие волны. – Только вас нам тут недоставало... Немедленно покиньте Внутреннее море. – А это будет зависеть от вашего поведения, – сказал Чиаки, потихоньку накапливая в теле силу. – Для начала назовите себя... – не успел он договорить, как перед глазами мелькнула вспышка – Чиаки еле успел прикрыть лицо. Предплечье ударило током, и он увидел, что женщина (напала именно она) держит в руках энергетическую сеть наподобие рыболовецкой. – Оставь, не время рыбачить, – предостерёг мужчина, но женщина не слушала. Она снова швырнула сгусток плазмы, движением, которым закидывают сеть. Чиаки с досадой щёлкнул языком и ответил защитной волной. На секунду вокруг стало светло, как днём. Потом Чиаки ударило – его собственным отражённым импульсом, и он отлетел назад, разметав гору наваленных у стены пивных ящиков. Женщина ударила снова, но на этот раз белый, отдающий сталью свет пронёсся мимо и попал прямо в чёрную тень, которая пряталась у него за спиной. Тень завопила, вспыхнула огнём, и осыпалась горсткой пепла. – Что... а-а!.. Не теряя ни секунды, женщина снова сформировала сеть и опутала Чиаки с ног до головы. Как он ни пытался, но освободиться не мог и, в конце концов, злобно уставился на незнакомцев снизу вверх. – Это ещё что такое? Уберите сейчас же! Выгляжу, как дурак... – Будет зависеть от твоего поведения, – ответила женщина со снисходительной улыбкой, и опустилась на корточки подле него. – Извини нашу вынужденную грубость, но нам необходима защита против твоей изгоняющей силы. Кто знает, когда тебе взбредёт в голову ею воспользоваться, а для нас это будет конец. Стало быть, беседуем с предосторожностями. – Кого ты только что прикончила? – Он следил за нами. Я не хотела, чтобы он подслушал разговор. – Что это за разговор такой, интересно, что перед началом по рукам и ногам связывают… Предлагаете скормить меня «Ямато»? Благодарю покорно. – Потопить «Ямато». Как ты посмотришь на такое предложение? Чиаки вздрогнул и смерил мужчину испытующим взглядом, который тот встретил прямо и без колебаний. – Мы хотим уничтожить плавучее чудище. – Уничтожить «Ямато»?.. – Чиаки помолчал немного, а потом понимающе кивнул головой. – Ясно... Вы служите Суэ. – Не служим, – отрезал мужчина. – Они наши союзники, но не сюзерены. Суэ сдружились с Одой и вообразили себя матёрыми волками. Но они всего лишь лисы в волчьей шкуре, а Ода в один прекрасный день отнимет у них всё. Мы – другое дело. – Другое дело?.. – Мы хотим положить конец произволу Мори, поставить на место зазнавшихся Мураками, и защитить землю Аки от хищных помыслов Оды и Такэды. Чиаки сделал недоумённое лицо. Не Мори, не Мураками, не Суэ... Разумеется, не Ода и не Такэда... «Кто же?.. Подселенные духи, которые не принадлежат ни одной из сторон...» – Вижу, тебя заботит наше происхождение, – догадался мужчина. Чиаки фыркнул: – Если собираетесь о чём-то просить, я должен знать, с кем имею дело. – Если мы назовёмся, ты выполнишь нашу просьбу? – Смотря какая просьба. – Понимаю. Мы вели себя неучтиво... Женщина пыталась протестовать, но мужчина бросил ей: «Не волнуйся», и снова повернулся к Чиаки. – Мы – вассалы клана Амаго, некогда павшего происками Мори. Мы жаждем отомстить врагам, растоптавшим нашу мечту. – «Амаго», ты сказал? – Нас называли десятью героями Амаго. Наша цель – осуществить несбывшееся при жизни: возродить клан Амаго и покончить со всеми Мори. – Возродить клан Амаго... – пробормотал Чиаки и вскинул голову. – Ты!.. – Слыхал про меня? – горделиво прищурился мужчина. – Яманака Сиканоскэ. А это – Исари-химэ, наш друг. Будем знакомы. «Яманака Сиканоскэ!» Чиаки едва не присвистнул. Кто же про него не слышал... Его называли самым преданным вассалом эпохи Усобиц. Его безграничная преданность поверженному клану Амаго, ради возрождения которого он положил жизнь, стала притчей во языцех и даже попала в школьные учебники времён Второй мировой войны, где его прославляли как «рыцаря верности». Яманака Сиканоскэ родился в семье, чьим сюзереном был Амаго Харухиса, правитель Изумо. В то время Амаго обладали большой властью в Тюгоку, наравне с Мори из Аки и Оути из Суо. Но вот Оути Ёситака пал от руки Суэ Харукаты, и влияние Мори неимоверно возросло. Тогда Мори нацелились на Амаго, и, в результате их тщательно продуманной интриги, Амаго оказались повержены. Яманака Сиканоскэ поднялся на борьбу за возрождение клана Амаго. Сперва он отправился в Киото, где разыскал наследника боковой ветви Амаго по имени Кацухиса, который был монахом. Сиканоскэ убедил его вернуться к мирской жизни и начал добиваться восстановления клана, не жалея живота. На протяжении последующих двенадцати лет – до тех пор, пока он не был схвачен и убит Мори – Сиканоскэ проявлял чудеса упорства и храбрости. Его не пугали неудачи. Потерпев поражение, он поднимался и снова кидался в бой с единственной целью: возродить клан своего сюзерена. В эпоху Усобиц внутриклановые перевороты были делом обычным. И если вассал видел, что сюзерен сдаёт позиции, он тут же переходил на сторону другого, более сильного господина. Но Яманака Сиканоскэ не только не бросил своего сюзерена в беде – он посвятил жизнь восстановлению его рода. Хорошо известно предание о том, как он, думая о возрождении клана Амаго, обращался с молитвой к луне: «Коли можешь, ниспошли мне тысячу несчастий». В каждую эпоху эта легенда трогала сердца людей. И вот Яманака Сиканоскэ, «рыцарь верности» собственной персоной, стоял перед Чиаки. – Отчего нам не объединить силы, Уэсуги? – начал Сиканоскэ звучным голосом. – Потопим плавучее чудище Мори сообща! Нельзя оставлять в их руках такое оружие, иначе не только Аки, но и все окрестные земли – Суо, Нагато, Ивами, Изумо, Хоки, Мимасаки, Бизэн, Биттю, Бинго... все провинции Тюгоку и все прилегающие моря окажутся в их власти! Этого нельзя допустить, ведь ты согласен? – Так и думал, что это Мори дёргают за ниточки... – Помогите нам. Сиканоскэ опустился перед Чиаки на одно колено, так, что их глаза оказались на одном уровне. – Ода нацелились на Тюгоку, это ясно, как день. Нельзя давать им такого шанса... А вам можно доверять, ведь вы – рыцари справедливости. Помогите нам. Сражайтесь с нами плечом к плечу. – Значит, ты хочешь возродить клан Амаго... – Чиаки был не настолько доверчивым. – И что потом? Собираешься сделать их хозяевами Тюгоку вместо Мори? – Возродить клан сюзерена, – решительно сказал Сиканоскэ, – вот всё, чего я хочу. О большем не помышляю. «Дурак», – подумал Чиаки. Ведь это и правда его единственная цель, дальше которой он не загадывает. Ненавистные Мори мешают осуществлению этой цели, поэтому он будет их убивать. Чиаки смотрел Сиканоскэ в глаза – глаза не оленя, но тигра, – и видел силу, чистую в своей простоте, и отсутствие сомнений. «Сгодится», – решил Чиаки. К чему бы они не стремились в итоге, но уничтожить «Ямато» хотели оба. Совпадение интересов налицо, так почему бы не использовать людей Амаго, хорошо знающих местность? – Ваши условия? – с вызовом спросил Чиаки. – От нас вам нужна «изгоняющая сила», что предложите взамен? – Полагаю, вы будете искать пропавших на море... Мы расскажем всё, что нам известно о «Ямато». И о том, кто похитил девушку. – Вы знаете? Сиканоскэ обменялся со спутницей многозначительным взглядом. Та, что звалась Исари-химэ, медленно кивнула. – Похититель служит Киккаве Мотохару из клана Мори. – Кому?! Как чёртик из табакерки выскочило ещё одно знаменитое имя, и Чиаки ошеломлённо замолчал. Киккава Мотохару был вторым сыном Мори Мотонари. Его усыновила семья Киккава, а его младшего брата, Такакагэ – семья Кобаякава. На протяжении всей жизни эти двое поддерживали родной клан каждый со своей стороны, за что получили прозвище «два притока Мори». Такакагэ командовал флотом на Внутреннем море, со стороны Санъё, в то время как Мотохару предводительствовал над сухопутными войсками в районе Санъин. Последнего за стойкость в бою прозвали Дьяволом Киккава. Мотохару не раз скрещивал клинки с воинами Амаго, и с Яманакой Сиканоскэ они разделили множество общих битв. Во время знаменитого сражения за цитадель Гассан-Тада, и позже, в ходе боёв за Изумо в 1570 году, Сиканоскэ здорово от него досталось. Можно сказать, Мотохару был для Сиканоскэ заклятым врагом. – Ясно... Не зря Мори называли стрелой о трёх наконечниках. Братья тоже вернулись, не могли оставить главный дом без присмотра... – Да, возродились оба, и воссозданием «Ямато» руководит Кобаякава Такакагэ. – Вот кто наш серый кардинал... Мало-помалу всё становилось на свои места. Флот Кобаякавы напрямую подчинялся клану Мори... – Ну хорошо, а зачем Киккаве понадобилась девушка? И причём здесь Ян Гуйфэй? – Ян Гуйфэй, стало быть... – пробормотала Исари-химэ. В её голосе Чиаки почудилась издёвка. – Да, вот эта «Ян Гуйфэй» и выбрала девицу вместилищем духа. – Так это настоящая императрица? Она, что ли, красным фениксом тогда летала? Исари-химэ нахмурилась и опустила лицо. «Что-то скрывает», – подумал Чиаки. – Выслушай мою просьбу, Уэсуги, – сказала она наконец, решительно подняв голову. – Против «Ямато» подействует только одно оружие. Одна вещь, и Ян Гуйфэй знает, где она спрятана. Прошу, разыщите её и заставьте назвать место. – Что за оружие такое? – Два волшебных кристалла, Мандзю и Кандзю. Их называют Жемчужиной Прилива и Жемчужиной Отлива, они повелевают движением вод. – Исари-химэ достала из кармана жакета круглый кристаллический камень. – Это Кандзю, Жемчужина Отлива. Чиаки невольно засмотрелся. Кристалл переливался всеми цветами радуги, когда на него падал свет. – Волшебный, говоришь? – Да, но его одного мало. Без Жемчужины Прилива силу не вызвать. Если у нас будет два кристалла, мы легко потопим «Ямато» и уничтожим Мори – Киккава знает это и боится. Поэтому Ян Гуйфэй и спрятала камень так, чтобы мы не нашли. Увы, мы не знаем, где искать её саму, а найти нужно. Узнать, где Мандзю. Если у Киккавы – украсть. А Ян Гуйфэй, когда всё расскажет, – Исари-химэ сверкнула глазами, – убить на месте. Сиканоске бросил на неё удивлённый взгляд. – Исари-химэ... – Пусть!.. Слышал, Уэсуги? Вы ведь можете её изгнать... Сделайте милость. Чиаки помолчал, хладнокровно разглядывая женщину. Что-то за этим стоит, подумал он, ну да ладно. – Хорошо, согласен. – Воистину ли, Уэсуги! – Ты сказала, девушку похитили подручные Киккавы. То есть, Ян Гуйфэй подчиняется ему? – Насколько мне известно, Мотохару направляет каждый её шаг. – Понятно, – сказал Чиаки, глубоко вздохнул, а потом дерзко усмехнулся. – Что ж, поохотимся на Ян Гуйфэй. Мужчина, порешивший первую в истории красавицу – это звучит. Для начала уберите-ка эту сетку... А потом ты, Сиканоскэ-доно, покажешь мне, как дерётся прославленный «рыцарь верности».