Mirage of Blaze / Призрачное пламя / Honoo no Shinkirou

Глава 11

В КОМНАТЕ, КУДА НЕ ЗАГЛЯНЕТ РАССВЕТ

Этой же ночью пленённого Миуру Ёсиоки доставили к Сатоми Ёситаке в Камакураяму. В скалах позади особняка Тацуми была небольшая пещера, наподобие бомбоубежища, прозванная каланчой, в глубине которой стояла каменная статуя Будды времён сёгуната Камакуры. Позднее пещеру углубили, превратив в тоннель, который стал чем-то вроде карцера. Сюда и поместили Миуру Ёсиоки. – Как настроение, Миура-доно? – насмешливо поинтересовался Ёситака, пришедший в сопровождении охраны взглянуть на заключённого. Ёсиоки лежал на земле, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. – Здесь стоит энергетический барьер, так что убежать ты не сможешь, даже бросив тело. – Ай-яй-яй, Миура-доно, что же ты удумал, а? Решил разрушить Ветряное Ущелье, да ещё с кем – с Уэсуги. Чай, совсем умом повредился. – Что с Уэсуги-доно? – Ёсиоки, чьи руки по-прежнему оставались связанными, смотрел на Ёситаку с неприкрытой ненавистью. – Схватили, конечно. Генерала явно переоценивали, раз он попался в руки нашему потомку… Отправим его к Оде Нобунаге. – К Оде?! Так вы, паскуды, в самом деле снюхались с ним?! – Ты выбрал Такэду – и сильно промахнулся. Грядёт эра Оды, мощь которого с каждым днём будет только расти. Но в погоне за решением проблем насущных разглядеть этого ты не сумел. – Что?! Просунув между прутьями решётки палку, Ёситака приподнял ею подбородок Ёсиоки. – Уже совсем скоро Такэда падёт, и Канто склонится пред Одой. – Не может такого быть! Не так-то просто поколебать влияние Такэды в Канто! Ёсиоки был прав. Именно поэтому в окрестностях Фудзигавы, разделявшей подконтрольные территории Такэды и Оды, регулярно вспыхивали ожесточённые конфликты. Силы были равны, а уступать никто не хотел. Реализацию планов Нобунаги тормозило ещё и то, что линией обороны Сингэна командовал Ямагата Масакагэ. – Верно, но долго это не продлится. – Ты о чём? – Как только мы снимем печать, Эносима под прикрытием Кэйбу станет опорным пунктом нападения на Канто, а там, глядишь, и весь регион окажется в руках господина Оды. – Немыслимо… – Ёсиоки аж приподнялся, – немыслимо. Вы что же, и вправду собрались призвать мёртвых из ада? – Ну, для вас, конечно, лучше, чтобы мёртвые остались мёртвыми – а то соперничество возрастёт… Но послушай, Ёсиоки, – вкрадчиво произнёс Ёситака, – почему бы тебе не поработать на нас? – Предлагаешь мне предать Такэду? – подозрительно покосился на него Ёсиоки. – Совершенно верно. Ты же хочешь выжить в Усобице Духов? Под моим началом да при поддержке Нобунаги-доно власть и богатство тебе обеспечены. Однако Ёсиоки был человеком принципов, и заманчивое предложение Ёситаки его не слишком взволновало. – А ты, значит, надеешься выжить под крылышком у Оды? Тогда какого чёрта ты вообще возрождался? – Что? – Я спрашиваю, какие такие заботы заставили тебя остаться в этом мире? Я здесь, к примеру, только чтобы уничтожить Ходзё, и не отправлюсь на тот свет до тех пор, пока собственными руками не прикончу последнего отпрыска этого поганого рода. Клянусь добрым именем клана Миура, известного со времён Камакуры! Когда-то семью Миура полностью истребил Соун, основатель позднего клана Ходзё из Одавары. Тогда замком Арай, что находился на побережье полуострова Миура в бухте Абурацубо, управлял Арадзиро Ёсиоки, который, как рассказывают, был невероятно отважен и обладал недюжинной силой. Замок Арай с трёх сторон окружало море, а обрывистый берег и бушующие волны служили прекрасной защитой от врагов. Этот «замок-остров» превозносили как единственную в своём роде неприступную крепость. В эпоху Соуна, в начале шестнадцатого века, за господство в Канто боролись представители двух ветвей клана Уэсуги: Яманоути-но Уэсуги Акисада и Огигаяцу-но Уэсуги Томоёси. Однако, чтобы противостоять влиянию Ходзё, эти непримиримые враги были вынуждены пойти на союз. Тогда Соун, дабы разрушить их альянс, сосредоточился на уничтожении семьи Миура, которая в те времена была самой могущественной в Сагами и поддерживала Огигаяцу-но Уэсуги. Он двинул войско против Миуры Ёсиацу – главы клана и отца Ёсиоки – захватив его замок Оказаки. Ёсиацу бежал к сыну в Арай, но под натиском армии Соуна в июле 13-ого года эры Эйсё неприступная крепость пала. Ёсиоки, потрясённый смертью отца, убившего себя на его глазах, распахнул ворота замка и в открытом бою с войсками Ходзё героически погиб. Его отрубленную голову подвесили к сосне для всеобщего обозрения, и рассказывают, что глаза на ней не закрывались три года. Павших же в битве было так много, что кровь их подобно маслу плавала на поверхности морской воды. Тогда-то бухту и прозвали Абурацубо. Обезглавленный Ёсиоки был последним представителем клана Миура. – Весь мой род пошёл под нож. Что ты можешь знать об этой боли? Клянусь честью, я не успокоюсь до тех пор, пока Ходзё, все до единого, не окажутся в аду. Ведь Удзиясу, говорят, ещё жив?.. Вот пока эту гниду не прижму, на тот свет не отправлюсь. Для того и возродился. Ну, а ты? Врагов у тебя вроде нет, сожалений тоже – какого чёрта ты здесь делаешь? Смотрю на вас, Сатоми, и удивляюсь… В чём ваша цель? Ёситака неожиданно притих. – На момент смерти обид у тебя никаких не было. Прошёл бы через очищение – за чем дело стало? – допытывался Ёсиоки. – Что тебе не даёт покоя? Для чего ты здесь? Я – хочу расквитаться с Ходзё за убийство собственной семьи, хотя нынешнему поколению моё имя вряд ли что-то скажет. Но, может, оно и к лучшему. Своим воскрешением мне не нужно ничего доказывать, и никаких грандиозных планов я не строю. Я всегда знал, что не рождён для великих свершений. Но ради победы над Ходзё, ради уничтожения последнего отпрыска этого рода я просто обязан выжить в Усобице Духов. Потому и продался Такэде… В этом мире нет ни богов, ни будд, и, кроме как на себя, надеяться не на кого, – продолжил он, поднимая глаза. – Так ответь мне, Сатоми Ёситака, – во имя чего ты существуешь? – Я не знаю, – во взгляде Ёситаки появилась горечь. – Сам не знаю. Род Сатоми в самом деле избежал падения… Он продолжился… Без особых радостей, без особых горестей… – Без боли? – То, к чему я стремлюсь, нельзя потрогать, – Ёситака заскрипел зубами. – Верно, у меня нет соперника, которому хотелось бы отомстить, но есть чувство неудовлетворённости, и оно раздирает мне грудь. Я бы многое отдал, чтобы узнать, что это за тёмное чувство, – сказал он, с силой вдавив палку в пол. – Говоришь, что жаждешь уничтожить Ходзё? Тогда тебе придётся драться с Уэсуги. – Почему? – Человек, с которым ты пошёл на сделку – Уэсуги Кагэтора – по крови Ходзё. Он прямой потомок твоего обидчика, Соуна. – Что?! Что ты сейчас сказал?! Изумление Ёсиоки было вполне объяснимо. Он жил в эпоху Соуна, основателя рода Ходзё, и знать этого, конечно, не мог. – Кагэтора-доно… Ходзё?! – Сын Удзиясу. Плоть от плоти. Когда Ходзё и Уэсуги заключили союз, его отправили заложником в Этиго. И, хотя он до сих пор называет себя Кагэторой, с кровью не поспоришь. – Быть не может… – от потрясения Ёсиоки не знал, что сказать. – Так я, что же, просил помощи у одного из Ходзё? – Более того, поговаривают, что в скором времени он может вернуться в семью, – добавил Ёситака, с желчным удовольствием наблюдая, как Ёсиоки изменился в лице. – Что?.. – Два года назад, во время стычки между Одой и Мори, Удзиясу вступил с Мори в союз, чтобы забрать Сабуро Кагэтору от Уэсуги и поставить его во главе Ходзё. И теперь этот малец, с которым вы ударили по рукам, собирается возрождать клан. – Бред… – Что ты намерен делать, Ёсиоки-доно? – промурлыкал Ёситака. – Я тебе больше скажу, Такэда, на которого ты так рассчитываешь, имеет неплохие связи с монахами Икко. Удзиясу тоже хоть и хранит молчание, а отношений с ними не порвал. Глядишь, не ровён час заключат они тройной пакт, и будешь ты сражаться с Ходзё бок о бок. – Да ты что, совсем рехнулся! – взревел Ёсиоки. – Чтобы я с Ходзё!.. – Верно. В своей ненависти к Ходзё мы едины. Так как, Ёсиоки-доно? – опустившись на одно колено, Ёситака обхватил рукой решётку. – Не хочешь присоединиться к нам? – К вам? – Именно. Сатоми да Миура, а? Тогда вытеснить Такэду и Ходзё из Канто станет не просто мечтой. На лице Ёсиоки читалось сомнение. – Не веришь? Я не вру. При поддержке господина Нобунаги – это не пустые слова. – Хочешь всё переиграть?.. – А почему нет? Наши семьи больше никогда не назовут второсортными и третьесортными. Мы заставим с собой считаться, прогоним Такэду и Ходзё, и приберём к рукам всё Канто. Получить высший статус среди себе подобных. Первосортные, второсортные… Разве они уступают в силе? Нет. Им просто немного не повезло. Место оказалось чуть-чуть неподходящим, вот и вся разница. – Мы – не посредственность. Да окажись мы в тех же условиях, что Такэда и Ходзё, смогли бы достичь гораздо большего. Ну же, Ёсиоки-доно. Почему бы нам не поработать вместе? Мы, кого называли людьми второго сорта, кого всегда недооценивали, станем властителями Канто и на долгие годы впишем свои имена в историю. От слов «властители Канто» сердце Ёсиоки заныло от соблазна и непонятного предвкушения, чего он сам не ожидал. Он что же, сможет взойти на вершину? Перестанет быть чьей-то пешкой да вечно вторым? Сумеет встать в один ряд со всеми этими знаменитыми полководцами, увидит мир в тех же красках, что и они? – Нам тоже дозволено?.. – Да, – уверенно кивнул Ёситака. – На этот раз мы поменяемся с ними местами. Нам больше не придётся пресмыкаться. Мы уберём с дороги всех, пред кем когда-то гнули спины, и сами возвысимся над другими. Захваченный услышанным, Ёсиоки приободрился, и лицо его неожиданно просветлело. – Грядёт наша эра! – провозгласил Ёситака. * * * Миура Ёсиоки принял предложение Сатоми Ёситаки, разорвав тем самым свои отношения с Такэдой. После клятвы на крови его, теперь уже союзника Сатоми, выпустили из заточения и сопроводили в особняк. А чуть позже из квартиры Кайзаки вернулся Ёсиёри с докладом о последних событиях. – Вот оно что. Значит, Кагэтора обезврежен? Выслушав отчёт, Ёситака удовлетворённо закачал головой. – Ай да потомок. Молодец. – Как вы намерены с ним поступить? Оставлять этого гадёныша в живых будет опасно… – Нет, господину Нобунаге он нужен живым. У него с Кагэторой свои счёты – потрепал ему парень нервы. Думаю, он собирается помучить его хорошенько, прежде чем убить. Миура Ёсиоки тоже рвётся узнать о его местонахождении. Не рассказывайте ему, а то ещё ударит кровь в голову… Если пришибёт наш «подарочек», хлопот не оберёшься, – пошутил Ёситака, пребывавший в прекрасном расположении духа оттого, что всё шло как по маслу. Лишь одно омрачало его радость: наложенное Масаки заклятие Ямы прервали Уэсуги. – Вот ведь… Не люди, а сущая зараза. – Примите мои глубочайшие извинения, – стоявший чуть поодаль Масаки Токисигэ низко склонил голову. – Я не ожидал, что они так быстро обнаружат. – Ладно, дело прошлое. Сейчас у нас другие заботы. Мы захватили Кагэтору – это должно поубавить их прыть. Ритуал пройдёт без сучка без задоринки. Примени одно из своих заклятий и избавься от якш. – Слушаюсь. – А я тогда отправлюсь в Фудзиномию, – подал голос Ёсиёри. Ёситака кивнул. – Да, Фудзиномию оставляю на тебя. Послезавтра ровно в полночь мы начнём обряд, одновременно в Гроте и в храме Сэнгэн. Я лично буду руководить процессом на Эносиме. Масаки, вызови Макото. – Хорошо. – В течение завтрашнего дня, как мы и планировали, нужно убрать всех людей с острова. Привлеки русалок, чтобы со стороны моря ни одна живая душа не проскочила. А командовать всем этим я поручу Макото. Ёсиёри скривился. – Отец, вы собираетесь оставить его за главного? – Именно. – Но… Так уж получилось, что Ёсиёри и Кайзаки не ладили друг с другом, и Ёситака прекрасно об этом знал. – Нам нужна его сила, – отрезал он, пресекая возможные возражения. – В критические моменты военный командир должен держать личные чувства в узде. Дело прежде всего. – Отец, не знаю почему, но я ему не доверяю! Он явно что-то замышляет! – Ёсиёри! Услышав окрик, тот вытянулся по струнке. – Не смей ставить под сомнение кровные узы. Мой отец, и тот пал жертвой семейных распрей… Твоя мнительность уже ни в какие ворота не лезет! Ты и при жизни затеял свару с племянником – и к чему это привело? Лишь подорвал мощь Сатоми и расколол клан надвое. Ссоры внутри семьи до добра не доведут. – Но, отец, благодаря тому, что я выиграл борьбу за наследство, Сатоми смогли дожить до сегодняшнего дня! – Смогли. Оставшись заурядными людьми. Ёсиёри примолк. Он всегда терялся, когда говорил с отцом на эту тему. – Я знаю, Ёсиёри, что ты пытаешься сказать, – произнёс Ёситака, немного смягчившись. – После разговора с Миурой Ёсиоки я тоже кое-что понял. «Для чего ты остался в этом мире?» Своим вопросом Ёсиоки попал в цель. До сегодняшнего дня Ёситака и сам не мог на него ответить. Ведь ни врагов, которым хотелось бы отомстить, ни особой цели у него не было – с этим не поспоришь. И лишь во время того разговора он наконец-то отчётливо увидел. Да, ему неведомы были сильные страсти, но где-то глубоко в душе горело негасимым тёмным пламенем одно желание – такое живое, удушающее, заветное… Теперь Ёситака видел. – Мы никакие не второсортные, – вымолвил он. – Сатоми ничуть не хуже ни Оды, ни Такэды. Мы не посредственность, и пресмыкаться нам не к лицу. Они способны стать птицами того же полёта, парить в одних и тех же небесах. Вот она, неутолённая жажда, сродни фантазиям мальчишки, мечтающего о подвигах и славе. Именно этого он всегда хотел. – Нет, не второсортные… Ёситака настолько ушёл в свои мысли, что ни Ёсиёри, ни Масаки не решались окликнуть его. Как же давно гнездилось в нём это чувство, пусть не достаточно сильное, чтобы назвать страстью, но исподволь подчинившее себе его душу? А он и не осознавал. – Но для начала нужно убедить в этом господина Нобунагу. …Что ж, вместилище для Бэнзайтэн уже готово. Та девчонка послужит превосходным сосудом. Он имел в виду Сугу Нацуо, которую похитили лишь для того, чтобы сделать живым носителем духа Бэнтэн и использовать при обряде «Цуёми». Ёситака медленно поднялся на ноги и, подойдя к окну, устремил взгляд на спящую Камакураяму. – С открытием Ветряного Ущелья откроется дорога и к нашей мечте. Стоя за спиной отца и видя его воодушевление, Ёсиёри закусил губу. Ёситака не сомневался в успехе их предприятия. Чтобы очиститься от обуревавших эмоций… Чтобы спасти самого себя… Припомнив слова Миуры Ёсиоки, Ёситака улыбнулся. Спокойная это была улыбка. * * * Он всегда любил его голос. В те дни, когда они всё время проводили вместе, голос тоже всегда был с ним, и он постоянно вслушивался в него – в этот низкий красивый звучный голос, со спокойными интонациями, за которыми угадывалась, тем не менее, сила воли, искренность, и уверенность в себе. «Вы добрый человек». Наоэ говорил такие слова без запинки, и когда он говорил их, в нём куда-то исчезал весь его цинизм, взгляд становился обезоруживающе прямым и честным. «Да ты, наверное, кому угодно можешь это сказать?» – укорял он Наоэ когда-то. «Нет, только вам», – с улыбкой отвечал тот, слегка прищурив глаза. Лишь после встречи с Наоэ Такая понял, как много значит для него физический контакт, но Наоэ знал об этом гораздо раньше него. Его движения выглядели так естественно-небрежно, что Такая никогда не придавал им значения. Просто теперь, воскрешая в памяти то время, он отчётливо увидел их с Наоэ прежнюю невербальную связь. Что это было – привычное проявление заботы? А может, результат его собственной рассеянности? Но каждый раз, когда они шли куда-то, Наоэ как бы невзначай приобнимал Такаю за плечи или за пояс. Это его проницательность? «Мне холодно», – думал Такая, и Наоэ тут же, не дожидаясь просьбы, накидывал на его плечи пиджак. Такая мог отворачиваться, притворно отталкивать это тепло, но оно всё равно повсюду следовало за ним. Наоэ касался его всякий раз, как Такае того хотелось. Стоило лишь мысленно пожелать, и желание сразу же передавалось ему. Как он чувствовал? Такае это казалось не иначе как чудом. Наоэ пробыл рядом слишком долго, его присутствие стало для Такаи слишком естественным. Он даже не отдавал себе отчёта в том, как сильно нуждается в нём, чтобы жить. За повседневной суетой так и не смог разглядеть всей глубины своей зависимости… И вот теперь Наоэ мёртв. Он плакал так, что, казалось, во всём его организме не осталось ни капли жидкости – ни крови, ни слёз. Если бы он мог просто распасться на части – было бы легче. Ведь сколько теперь ни оборачивайся, Наоэ он больше не увидит. Нигде и никогда – его просто нет. Он проваливался в адскую бездну от одной этой мысли. Неужели те полные ненавязчивой заботы непринуждённые жесты и движения были так дороги ему? Но теперь, как ни проси – даже в обмен на гордость, самоуважение, да всё, что угодно – он ничего больше не получит. Как ни зови – тот ласковый голос уже не вернуть. Истечь слезами и умереть… «Тебя… больше нет». Такая заплакал в голос. Зарыдал, едва не харкая кровью. Завыл. Потому что можно тянуть, что есть силы, руки к ночному небу, можно кричать безумно: «Вернись! Вернись в мои объятия!, но больше никогда… Мне не услышать тебя». Жизнь не в состоянии исцелить горе. Засыпая, просыпаясь, обедая, просто идя по улице, он будет вспоминать о том, что Наоэ нет рядом, и всё будет меркнуть вокруг. От отчаяния у Такаи потемнело в глазах. В повседневность тоже не убежишь. Кричи, не кричи – мёртвого не вернёшь. Нет истины непреложнее, чем эта. Единственная сущность, столь необходимая, столь драгоценная, выскользнула из его рук, но разве люди не продолжают жить, даже когда уходят их близкие? В чём черпают они свою силу? Или она даётся с рождения всем и в равной степени как высший дар созданиям, беспомощным перед лицом смерти? Но что если это не сила, а просто очерствение? Неизбежное отстранение от тех, кого больше нет? Время же лечит раны, и, даже теряя любимых, люди способны жить… дышать… забывать… «Как?..» У него вместо дыхания – лишь слёзы. Насильно отобрали, разлучили – он больше не увидит его. Теперь он знает, каково это, когда тебя режут надвое. «Не оставляй меня одного…» Такая вцепился руками в простыни, едва не разрывая их на части, и плакал навзрыд ночь напролёт. Его глаза заплыли от слёз. Он кричал во весь голос и стенал так, словно ему вырывали сердце, даже не заметив, как рыдания переросли в истерический смех. Да, вот он и дошёл до края… Но слёзы не иссякали, они текли и текли, точно сама кровь питала их изнутри. Спустя какое-то время сел голос. Мозг, внутренности – всё иссохло. Осталась лишь пустая оболочка. Наоэ был его «жизнью». Ни «воспоминанием», ни «сожалением» он никогда не станет. Такая не желал признавать, что всё осталось позади. Продолжай Наоэ жить – и, возможно, когда-нибудь его любовь исчезла бы. Но избавиться от страха перед будущим вот так… Разве этого они хотели? «Я же говорил, что не могу тебя потерять!..» Я всегда буду рядом. «Посмотри хорошенько. Твоя клятва обернулась ложью». Я люблю вас. «Неужели ты верил, что эти узы навечно?» Никогда не оставлю вас одного. «Но оставил. Мне больше не почувствовать твоих прикосновений, не услышать твой голос – ты никогда не вернёшься, а значит, мне не обрести покой, не узнать, что такое – быть счастливым». Ценность того, что потерял, возрастает с каждым прожитым днём. «Я не вынесу этого. Я умру – от тоски, холода, одиночества…» «Возвращайся». «Боже… умоляю, верни его мне». Если можно открыть дорогу в Царство Мёртвых… Если можно привести его назад… Когда он разлепил веки, наручников на его запястьях не было – Такая даже не заметил, когда они исчезли. Он лежал на кровати, сжавшись в комок. Всё тело точно налилось свинцом. Халат с него сняли. Он был совершенно голый. Сознание немного прояснилось, и Такая почувствовал влагу на внутренней поверхности бёдер и вялость во всём теле, словно оно утопало в жидкой грязи. Такая никак не мог собраться с мыслями. Он что, спал? Он плохо помнил свои действия. И вообще, сколько времени прошло? В комнате стоял абсолютный мрак. Кажется, совсем недавно в него влили какое-то горькое лекарство – насильно, рот в рот. Может, от этого в голове туман? Он явно плакал: и подушка, и лицо были мокрыми от слёз, а сердце разрывалось от острой боли. Мысли путались. Он столько плакал, и теперь так устал. «Наоэ… нет…» Слёзы вновь побежали по щекам. Скорчившись на кровати, Такая зажал рукой рот, чтобы снова не разреветься от невыносимого отчаяния. – А-а… – рыдания подступали к горлу, пытаясь прорваться наружу. Такая широко распахнул глаза. Успокоиться никак не получалось. – Что случилось? – голос пробился сквозь темноту. Тихий нежный голос, где-то совсем рядом… Такая резко обернулся на звук. У изголовья кровати сидел Кайзаки. – Вы плачете? Он сменил белую рубашку на халат; сочившийся из-под занавески лунный свет падал на его повернутое в профиль лицо. – Наоэ… – жалобно всхлипнул Такая, будто ища поддержки у отца. – Наоэ… больше нет… Кайзаки поморщился, словно от боли, а затем медленно протянул руку и погладил дрожащего Такаю по щеке. – Так что случилось?.. – Наоэ… ни… где… нет… – Ну же, успокойтесь. У вас голос дрожит… – Поче… му?.. – Он не умер, – прошептал Кайзаки. В заплаканных глазах Такаи отразилось недоверие. – Неправ… да… – Правда. Он жив. – Врёшь… я… я… видел… – Видели. Но он не исчез. Такая замер. – Закрой глаза, – успокаивающе попросил Кайзаки. Такая покорно подчинился. Кайзаки взял его руку и приложил к собственной щеке. – Он здесь, – произнёс он нежно, точно укутывая тёплым одеялом. – Не нужно верить всему, что видишь. Почувствуй. Ты же можешь… – Наоэ… здесь?.. – Да, – вернув руку на кровать, Кайзаки накрыл её своей и мягко поцеловал Такаю в губы, а затем, чуть отстранившись, стал гладить его по голове. В сознании Такаи всё смешалось – не существовало больше ничего, кроме этих тёплых, нежных прикосновений. Его будто качало на волнах. «Мне, наверное, снится… Ах, если бы это было на самом деле!..» Но, пытаясь убежать, он выстроил вокруг себя столько иллюзий, что уже не отличал правду от лжи. К чему надеяться – происходящее сейчас тоже не может быть правдой. «Когда ни на что не надеешься…» Тебя не предадут… В этой комнате, погружённой в тишину… Кайзаки неустанно гладил Такаю по волосам, а тот лежал неподвижно с закрытыми глазами и, слегка приоткрыв губы, полностью отдался во власть пьянящих ощущений. Как давно у него не было столь умиротворённого выражения лица? – Ты выглядишь так, словно вот-вот умрёшь… – в голосе Кайзаки чувствовалась жалость. – В твоей жизни было столько потерь, что теперь ты едва дышишь. Слышал ли его Такая, подставлявшийся под ласкающую руку, точно одинокий, бездомный котёнок? – Не умирай. На губах Такаи появилась лёгкая, почти детская улыбка: – Я не умру. – Потому что ты нужен мне… – тихо произнёс Кайзаки. – Даже если я буду раздавлен, полностью сокрушён – это не важно. В тебе вся моя жизнь. – Если так, никогда не оставляй меня больше, – с улыбкой прошептал Такая, не открывая глаз. – Ненавижу быть один… Кайзаки зажмурился от боли. Эхо безысходности прозвучало в этих словах. Тело и душа Такаи были истощены настолько, что восстановление почти не представлялось возможным. Измученный, он больше ни на что не надеялся и хотел лишь свободы от всего. Кто же нанёс ему такую глубокую рану? «Это тоже моя вина?..» Если бы тогда он не потерял в силе, ничего подобного бы не случилось. Если бы он умерил свою зависть и амбиции, разъедавшие его душу, всё обернулось бы по-другому. А нужно-то было просто любить – крепко, горячо, искренне, – вот чего жаждал Такая. Не себя любить, а его… И всего можно было бы избежать. «Своей любовью я лишь обрёк человека на одиночество». Он и раньше понимал это, но сделать ничего не мог. До последнего цеплялся за свои идеи, одержимый достоинствами и недостатками любимого; напуганный силой его личности, словами, глубиной страдания, на фоне которых ещё отчётливее проступали его собственное ничтожество и никчемность. «Всё это – результат твоего самоуничижения». Ведь он просто хотел его любить, нежно держать в своих объятиях, а в итоге… Измождённый Такая лежал на кровати, словно раненый зверь. Кайзаки дал ему лекарство, чтобы, погрузив в сон, исследовать его сознание. И вот теперь он наконец понял. Не все воспоминания Такаи были утрачены. Несмотря на искажение в восприятии, он так и не смог вычеркнуть смерть Наоэ из памяти, а попросту убрал её на задворки сознания: поместил в категорию «Смотреть нельзя» и запер. Но Такая знал. Быть рядом, и всё же потерять любовь. Но если есть будущее, она, быть может, однажды вернётся. Любить, и всё же потерять любимого. Но будущего нет, и можно не бояться, что любовь исчезнет. Что лучше? Что хуже? Какое это теперь имело значение? Сейчас Такая пребывал в аду, на том его кругу, что назывался «Потеря». Лучше с самого начала ни к кому не привязываться, если затем последует разлука. Зачем же мы создаём себе таких людей, с которыми потом не в состоянии расстаться?.. Из-под закрытых век Такаи вновь покатилась слеза. Склонившись к его щеке, Кайзаки поймал её губами. Никогда прежде Такая не хотел слиться с Наоэ столь сильно, как сейчас. Наверное, он нуждался в этом даже ценой боли. Быть желанным. Просто желанным. Чтобы заглушить отчаяние. Так думал Кайзаки, нет… не Кайзаки… На теле Такаи остались следы: на шее, на плечах, на бёдрах, на груди – везде, где жар прикосновений передался коже. Такая плакал, вцепившись рукой в волосы мужчины, припавшего к его обнажённым бёдрам. Он кончил два раза, а в перерывах что-то жалобно бормотал, судорожно глотая воздух, и лишь напоследок, достигнув оргазма, охрипшим голосом выдохнул имя: – Наоэ… Он впервые видел у Такаи подобное выражение лица. Если бы он пожелал, то сейчас в своих действиях мог бы пойти дальше. По правде говоря, синхронизация волн завершилась настолько успешно, что никаких проблем с чувствительностью у него не было. Он в самом деле его хотел – дико, до умопомрачения. Слиться, вжаться всем телом, чтобы хоть немного притупить ненасытный голод. «И тогда всё станет, как прежде, вернётся на круги своя». Просто забыться и вонзаться, даже если Такая этого не выдержит. Но он не позволил импульсу взять над собою вверх. Ведь в этом теле не было его души… Не мог он допустить, чтобы плоть другого коснулась самого дорогого ему человека. – Я люблю вас… – прошептал мужчина Такае на ухо, вложив в слова всю силу своих чувств. Такая лежал с безмятежным выражением лица. Слышит он его или нет? Или в его ушах звучит голос Наоэ? – Я здесь, – тихо произнёс Кайзаки. – Пусть только сегодня, но я буду рядом. Он понимал, что всё продлится лишь до рассвета, но сейчас ему позволено это… Будто во сне, Такая позвал Наоэ по имени. Кайзаки покрыл его веки и щёки бесчисленными поцелуями, а затем нежно прикоснулся к губам. Он не знал, как поведёт себя Такая, когда с восходом солнца лекарство прекратит своё действие. Возможно, свобода от боли – лишь на несколько часов. Такае некуда бежать. Когда Котаро и остальные найдут его, наверняка он снова вернётся в свою призрачную реальность, к «Наоэ», который потерял к нему интерес. Вновь будет страдать от мысли, что любовь умерла… Не существует места, где можно обрести покой, и всё, что ожидало Такаю, это битва с самим собой. Чтобы вырваться из покровов лжи, ему придётся взглянуть в глаза реальности, признать события в Хаги – другого пути нет, получается так? Но что изменится, если он появится перед Такаей? Сумеют ли они распутать весь этот клубок? Однако… «Пока не могу, хоть и хочу быстрее освободить тебя от этого». Вынесет ли Такая предстоящие испытания, когда он уже и душой и телом настолько истощён? «Так пусть хотя бы сейчас твой сон ничто не потревожит». Пусть это не продлится вечно, но он способен подарить ему ласку – ту ласку, которую Такая в состоянии принять. «Мне остаётся только молиться». Уже завтра неотвратимая реальность нахлынет вновь… «Продержись, во что бы то ни стало». – Я приду к тебе, – прошептал Кайзаки, словно давая клятву, на ухо притихшему Такае. – Жди. Безмолвная ночь, точно набежавшая волна, заключила всё в свои объятия.