Silent Collapse.

Одиночество после той сцены было особенным. Оно не было тихим или умиротворяющим. Оно было громким, наполненным эхом произнесенных слов. «Надоел. Отстань. Понял?» Спавн не выходил из дома. Он отключил телефон, заблокировал Ринга везде, где только мог. Мир сузился до четырех стен его комнаты, которые, казалось, с каждым часом сжимались все сильнее, давя на виски. Первые сутки он провел в оцепенении, просто лежа на кровати и глядя в потолок. Грусть была глубокой, бездонной, как колодец. Он чувствовал себя разбитым сосудом, из которого медленно вытекает все: тепло, надежда, смысл. На вторую ночь пришли кошмары. Он снова стоял на той улице. Снова видел искаженное злостью лицо Ринга. Но теперь все было хуже. Теперь Ринг не просто кричал. Он смеялся. Громко, издевательски, указывая на него пальцем. «Смотрите все! Сломанный! И еще думает, что кому-то нужен!» Во сне Спавн пытался бежать, но ноги прилипали к асфальту. Ринг преследовал его, его слова превращались в физические удары, которые оставляли синяки на душе. Он просыпался с криком, в холодном поту, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Темнота комнаты была враждебной, полной теней, которые могли быть кем угодно. Он включал свет, и его слепило, но даже свет не мог разогнать холод, въевшийся внутрь. «Это сон. Это всего лишь сон», — пытался он убедить себя, зарываясь лицом в подушку, но запах пыли и слез только усиливал ощущение реальности кошмара. Потому что слова-то были настоящими. И от этого было еще страшнее. На следующий день он попытался выйти. Сил больше не было сидеть в ловушке. Нужно было движение, воздух, доказательство, что мир все еще существует за пределами его боли. Он вышел в парк, в их парк, но сразу же пожалел. Каждая скамейка, каждое дерево напоминали о нем. О смехе, о разговорах, о том тепле, которое теперь сменилось ледяным ожогом. Он шел по аллее, и вдруг дыхание перехватило. Не просто тяжело стало дышать — воздух будто превратился в густой сироп. Сердце заколотилось с новой силой, в висках застучало. Грудь сжало невидимыми тисками. Паническая атака накрыла его с головой, без предупреждения. «Я задыхаюсь. Сейчас умру. Вот здесь, на глазах у всех. И он узнает. И ему будет все равно. Он скажет: «Наконец-то отстал»». Спавн пошатнулся, прислонился к стволу дерева, скользя по нему вниз. Он судорожно хватал ртом воздух, но его не хватало. Перед глазами поплыли темные пятна. Тошнота подкатила к горлу. Он сжался в комок, обхватив голову руками, пытаясь выдавить из себя хоть один нормальный вдох. Стыд смешивался с ужасом. Кругом ходили люди, ему казалось, что они смотрели, тыкали пальцами, шептались. Он был выставлен на всеобщее обозрение, жалкий, сломанный, неспособный даже дышать как все. Приступ длился будто бы вечность. Когда он наконец отпустил, Спавн чувствовал себя совершенно опустошенным, вывернутым наизнанку. Он поднялся, не глядя по сторонам, и побрел домой, пошатываясь, как пьяный. Дорога казалась бесконечной. Дома он снова лег. Сил не было ни на что. Он снова закрыл глаза, и снова, словно по расписанию, пришли кошмары. Теперь во сне Ринг не кричал. Он просто поворачивался к нему спиной и уходил. А Спавн звал его, но голоса не было. Он бежал за ним, но расстояние только увеличивалось. И оставался он один в полной, абсолютной, беззвучной пустоте. Так прошел день. И еще один. Цикл: кошмар — паническая атака на улице — возвращение — кошмар. Его мир сузился до этой болезненной петли. Каждый виток выжимал из него последние силы, последние краски. Даже его собственная белая кожа и волосы казались ему теперь не особенностью, а символом пустоты, выцветшей, бесчувственной пустоты, в которую он медленно превращался. Он больше не плакал. Слез не осталось. Осталась только тяжесть. И тихий, настойчивый шепот в глубине сознания, который предлагал единственный выход из этого замкнутого круга. Пока еще тихий. Но с каждым часом он звучал все настойчивее.